Жанр: Научная фантастика
Страна огромных следов
...м недолго, и индеец
скрылся в самом темному углу хижины. Больше мы не видели и не слышали его.
Беспокойство не покидало меня, словно обдавая холодным потом.
— Что это было. Куба? — тревожно спросил я.
Прежде, чем ответить, тот недоверчиво потер свой подбородок.
— Ах, Мартин, — проговорил он, — спрашиваете, что это было? Ничего
такого, что могли бы обнаружить мы с вами... Это был... запах...
— Запах? — переспросил Дег.
— Да, Даалу почувствовал его. Какой-то запах. А теперь его больше нет.
— Что же это было? Запах людей?
Куба некоторое время внимательно разглядывал меня, потом сказал:
— Нет.
— Тогда чей? Животных?
— Нет. Это было что-то такое, чего Даалу прежде никогда не встречал...
— Он сделал уж очень долгую, а затем тихо добавил: — Запах, который не
существует. Так он сказал.
Меня словно кто-то толкнул — точно такое же ощущение у меня было тогда
в кабинете полковника, когда я прикоснулся к когтю. Я промолчал. Куба
подождал немного, потом заворочался в своем мешке:
— Запах, который не существует. Неплохо сказано, а? — спросил он.
Жители живарии — всего двадцать пять человек — вернулись домой на
рассвете и в недоумении молча окружили вертолет. Даалу вышел им навстречу и
стал о чем-то говорить с ними, указывая на нас, очевидно, предлагая дружбу и
соль в обмен на гостеприимство. Куба, стоя рядом, высоко поднимал мешок с
солью. Индейцы — мужчины, женщины, дети подошли наконец поближе и принялись
с любопытством разглядывать нас и даже ощупывать. Нам пришлось пожать
множество рук, а Куба сделал даже какие-то ритуальные движения. Хаукангас
согласились приютить нас и, спрятав в надежное место соль, помогли выгрузить
багаж из вертолета. Все вместе мы подкрепились на берегу озера. Там-то с
помощью Кубы я и начал расспрашивать индейцев. Я спросил, что значит Страна
Огромных Следов. Кроме колдуна никто ответить не смог. А колдун — вишину --
беззубый старик, сказал, что такая страна несомненно есть, он слышал это
название, только она дальше — на западе. Нет, он никогда не видел подобных
следов, но они, конечно, оставлены Великим Духом. Местность, где жили они
сами, индейцы называли Страной, Лежащей Перед Холмами. Когда я спросил, не
доводилось ли им встречать каких-нибудь крупных птиц, они дружно закивали
головами в показали на вертолет. Колдун поспешил объяснить, что --"крупные
птицы" нередко пролетают здесь. Я понял, что никогда не получу толковых
сведений от этих людей, выросших в самом дремучем невежестве, в постоянной
борьбе за выживание.
— Ладно, Куба, попробуйте узнать у них, — сказал я, решив прекратить
расспросы, — почему сегодня ночью они покинули живарию.
Куба попросил Даалу задать индейцам этот вопрос. Те растерянно
переглянулись и заволновались. Один из них что-то неуверенно пробормотал.
Куба перевел его слова:
— Они говорят, — объяснил он, — что этой ночью дул злой ветер...
— Запах, который почувствовал Даалу? — спросил Дег.
Куба кивнул.
— Возможно. Говорят, что это дыхание Великого Духа Зла. Кто вдохнет
его, умирает. Поэтому они и ушли в чащу.
Наступила тревожная тишина. Все индейцы испуганно смотрели на нас. Я
снова почувствовал это странное ощущение беспокойства и опустошенности.
— Но мы же не умерли, — возразил я.
— Это потому, что вы иностранцы, — объяснил Куба, усмехнувшись, --
только поэтому.
— Да, понимаю. И... часто дует злой ветер?
Выслушав индейцев, Куба пояснил, что они не могут сказать точно, часто
или нет. Бывает время от времени. Но случалось, что и несколько лет их не
посещало дыхание Великого Духа.
И последнее, Куба, прошу вас, попросите их показать свои амулеты.
Он хмуро взглянул на меня, но все же поговорил с Даалу, и тот обратился
с моей просьбой к индейцам. Они недоверчиво подошли ближе. Я увидел на них
ожерелья из зубов ягуара или рыбы пираньи. Они принесли мне также несколько
тсанта — набальзамированных усохших человеческих голов, отрезанных,
наверное, лет десять назад, и разнообразные кости. Никаких когтей, никаких
перьев среди амулетов не было.
Дег все сфотографировал. Но он совсем пал духом, видимо, от усталости.
Когда я сказал, что завтра начнем обследовать местность, он хмуро посмотрел
на меня, но промолчал.
Мы отправились в путь на рассвете. Со стометровой высоты нашему взору
вновь открылся необъятный зеленый ковер джунглей, пересеченный с запада на
восток узкой блестящей полоской реки. Мы не видели в чаще никаких просветов,
не встретили новых живарий. Часа через полтора, однако, у подножия лесистых
холмов показалась довольно большая поляна — тут, видимо, начиналось
предгорье, потому что на севере горизонт закрывали горы. Куба повернулся ко
мне.
— Приземляемся? — спросил он, указывая вниз. Я помедлил с ответом.
Сейчас, во время этой нашей первой разведки, я окончательно понял одну вещь.
Прежде я об этом только догадывался, а теперь уже не сомневался. Чтобы
обследовать всю эту территорию, нужны многие и многие месяцы, не меньше
года, а может, и больше. Спленнервиль дал нам совершенное абсурдное задание,
а я не мог отказаться... Меня охватила бессильная злоба. Я уже хотел
ответить: "Вернемся назад, Куба!", но все же довольно невежливо сказал:
— Ладно, давай приземляйся. Поднимемся на этот холм.
Мы опустились на поляну с высохшей травой и увидели, как при нашем
появлении быстро заскользили в разные стороны длинные желтые змеи. И посему
мы углубились в лес с тревогой, следуя за Даалу, который прокладывал дорогу
своим острым мачете. Мы шли под плотным куполом ветвей, где царила влажная,
одуряющая жара, с трудом передвигаясь по скользкой и черной почве. Мы
беспрестанно отмахивались от гнуса, гудящие тучи которого яростно
набрасывались на нас. За своей спиной я слышал усталое дыхание Дега. Когда
же, обливаясь потом, мы добрались до вершины холма, он раздраженно закричал:
— Проклятые насекомые! Забираются прямо под кожу! — Он провел рукой
по своему влажному лицу и показал мне ладонь — она была черная от
раздавленных комаров. — Смотрите, Мартин, видите, что делается! Нет, не
могу больше. Это выше моих сил! Не могу — простонал он, с мольбой глядя на
меня, губы его дрожали. — Мартин, --тихо добавил он неожиданно упавшим
голосом, — у меня больше нет терпения... Это... невыносимо...
— Держитесь, Дег, я тоже устал... Это первое наше тяжелое испытание.
— Это джунгли, — усмехнулся Куба.
— Конечно, джунгли, но мы привыкнем.
Дег нервно засмеялся. Резко кивнув в сторону небольшой, усеянной серыми
камнями зеленой долины, что расстилалась у наших ног, он с горечью произнес:
— Вы считаете, мы привыкнем к этому, Мартин? Привыкнем бродить вот
так... без всякого смысла?
Я не ответил. Он был прав, что я мог возразить ему! Мы с Дегом немного
постояли на вершине холма, чтобы отдышаться, а Куба и Даалу начали
спускаться вниз, в долину. Солнце жгло немилосердно, но на солнцепеке по
крайней мере не было насекомых. Я взял бинокль и внимательно осмотрел все
вокруг. Глупо, конечно. Чертовски глупо и нелепо.
— О'кей, Дег, побродим немножко, пусть даже без всякого смысла,
сделаем все, что в наших силах... Постарайся не падать духом, подкрепись
чем-нибудь, глотни воды... Ничего другого не остается. Мы же не можем
бросить все и вернуться, едва начав поиски.
Не глядя на меня, он кивнул:
— Да, конечно, вы правы. Трудно рассчитывать, что мы сразу же найдем
то, что ищем... Согласен, Мартин, поищем еще... сегодня, завтра,
послезавтра. Но в конце концов...
— Мартин! — позвал меня Куба. Его голос звучал взволнованно и звонко.
Я еще ни разу не слышал его таким. Колокольчики тревоги загремели в моей
голове. Я стремительно обернулся и увидел Кубу метрах в двухстах возле
кустарника. Даалу стоял рядом, пригнувшись над чем-то.
— В чем дело. Куба? — спросил я. Он продолжал что-то рассматривать.
— Идите! Идите взгляните.
Глава 11. ЖИВАРИЯ В ОГНЕ
Мы бросились к ним. Куба показал на кустарник.
— Взгляните! — повторил он. Я наклонился, и колокольчики тревоги
зазвонили в моей голове еще сильнее.
— Что за черт? — удивился я в свой черед.
Куба медленно проговорил:
— Ягуар. Вернее, был когда-то ягуаром.
— Но кто же мог так расправиться с ним? — Я поднялся.
--- Никто из зверей не в силах раскроить ягуара одним ударом, --
нахмурился Куба. Потом он заговорил с Даалу, тот закрыл глаза и что-то
зашептал в ответ.
— Что ж, допустим, — сказал я, — никто не в силах раскроить ягуара
одним ударом, но ведь кто-то же это сделал.
Вокруг стояла какая-то неправдоподобная тишина. Казалось, джунгли
притаились и не решались издать ни звука. Я снова присел на корточки и
принялся внимательно рассматривать объеденный муравьями остов животного.
Ягуар был очень ровно распорот пополам. На его шкуре, сухой и твердой, был
только один единственный глубокий и страшный разрез — от горла до живота.
Тот, кто убил ягуара, обладал чудовищной силой.
— Существует ли вообще животное, способное нанести такой удар? Другой
ягуар, может быть? — спросил Дег после долгого молчания.
— Не знаю, Дег, но будь здесь другой ягуар, видны были бы следы
борьбы, каждый коготь оставил бы свой след, не так ли. Куба?
Он согласился.
— Это сделано одним ударом, — сказал он.
— В таком случае какой-нибудь охотник?
— Не думаю, — проворчал Куба, — во всяком случае, это был не индеец.
Он вырвал бы у него зубы. Зубы ягуара — это амулет. Но кто же тогда?...--
За глухим спокойствием его голоса я ощутил любопытство, недоумение,
изумление. Я осмотрел череп животного, на котором там и тут оставались
обрывки кожи. В оскаленной пасти белели целые зубы, все до единого.
— Спросите Даалу, не чувствует ли он здесь какой-нибудь особый запах,
— попросил я, желая проверить неожиданно мелькнувшую догадку. Куба
поговорил с ним, индеец наклонился к скелету и принялся обнюхивать его,
широко раздувая ноздри. Он это довольно долго, наверное, с полминуты,
выпрямился и что-то сказал.
— Нет, — перевел его слова Куба, — животное сдохло уже давно.
Муравьи хорошо очистили скелет, видите? Остался только муравьиный запах.?
--- Муравьиный запах... — размышлял я. Меня не покидало странное
беспокойство. — Ладно, — сказал я, подумав немного, — что же, пойдем
дальше. Осмотрим местность?
Спускаясь по склону, поросшему кустарником, все молчали.
Мы вернулись к вертолету только на заходе солнца, усталые, пропахшие
приторным, тошнотворным запахом джунглей. Кроме Даалу, у которого кожа была,
словно дубленая, все мы были обезображены укусами ненасытных комаров. Даалу
убил своим мачете молодую анаконду более двух метров длиной и, пока мы в
вертолете натирали лица и руки мазями, принялся сдирать с удава кожу,
мурлыкая какую-то песенку. Он работал сосредоточенно и уверенно, но отнюдь
не спокойно — то и дело оборачивался в сторону холма, поглядывая туда,
словно страшился увидеть там кого-то, кто крадется к нам.
— Даалу чертовски встревожен, — проворчал Куба, снимая рубашку. Я
заметил, что спина и плечи его покрыты такими же странными круглыми шрамами,
какие были на лице. Я не смог удержаться от вопроса:
— От чего это. Куба? Как это случилось?
— Что?
— Да вот эти шрамы. Извините, что я спрашиваю об этом.
Куба, взглянув на меня, внезапно сделался серьезным. Он стиснул зубы и,
странное дело, мне показалось, будто он как-то вдруг похудел — лицо
сделалось осунувшимся, отрешенным. В чертах его появилось что-то жесткое,
недоброе, словно это была маска какого-то древнего идола. Я вдруг ясно
увидел, что в его жилах течет немало индейской крови. Я пожалел, что задал
этот вопрос.
— Извините, Куба, — сказал я, — это меня не касается.
— Ничего, — быстро ответил он. Глаза его сверкнули. Дег смотрел на
него, сморщив лоб.
— Ничего, — совсем тихо повторил Куба.
Я старался понять, какие мысли вызвал в нем мой неосторожный вопрос. А
он вдруг улыбнулся и заговорил совсем другим тоном:
— Как-нибудь, Мартин, я расскажу вам об этом, — пообещал он и указал
на индейца: — Я уже говорил, что Даалу очень встревожен. Я никогда не видел
его таким.
— Я тоже встревожен, — признался я. Куба кивнул и надел чистую
рубашку.
Мы молча ужинали, а тем временем влажная ночная тьма быстро и враждебно
окутывала все вокруг. Мы заперлись в вертолете, изгнав с помощью "ДДТ"
насекомых. Открыли несколько баночек пива и попытались уснуть, хотя,
конечно, никто из нас так и не спал по-настоящему в эти долгие ночные часы.
Так в полусне мы и провели эту ночь, вспоминая объеденный труп ягуара и
задавая себе вопрос, на который не могли или, быть может, не хотели
ответить. И вдруг Дег набрался мужества и задал его, как бы говоря с самим
собой:
— Распорот, разрублен пополам одним ударом. А Онакторнис мог был это
сделать?
— Не исключено. Онакторнис мог бы, — не сразу ответил я
— Вы так думаете? — спросил Куба.
— Кто знает, может быть. А может, это сделал кто-то совсем другой.
Откуда мы знаем!
— Вы, Мартин, помните его коготь, да? — приглушенно и взволнованно
спросил Дег. Да, я помнил. Но ничего не ответил. Из самого дальнего темного
угла кабины донесся тихий размеренный говор Даалу. Куба свыслушал его,
поглаживая подбородок, и сказал:
— Даалу говорит, что хоть он и бывал в этих краях, ему никогда не
доводилось добираться до холмов и спускаться в эту долину. Он говорит, что
эти места очень плохие.
— Пусть плохие, — возразил я, возможно, слишком резко, — но мы все
равно обследуем их. Перебросим сюда, на эту площадку, все наше снаряжение и
устроим здесь базу. Мы же не можем обследовать всю страну, — продолжал я,
— тогда уж лучше сразу отказаться, от нашей затеи и вернуться домой.
Осмотрим как следует эти холмы, а потом — с Онакторнисом или без него --
возьмем курс на Нью-Йорк.
На другой день мы полетели обратно в живарию и спустя неделю
перебрались с частью багажа и топлива на площадку у холмов. Раскинули
лагерь, поставив две прочных палатки. Странное дело, во в укрытии, сделанном
своими руками, мы чувствовали себя куда спокойнее и безопаснее.
Однако спокойствие длилось недолго. В этих местах была какая-то
странная атмосфера — необычайной была здесь сама природа: она порабощала
все вокруг — решительно и неумолимо. Но перед этим загадочным, хаотичным
нагромождением каменистых холмов, в большинстве своем поросших деревьями и
кустарником, джунгли, казалось, остановились в нерешительности, словно
опасаясь чего-то. И даже свет здесь был иной — окрашенный не столько яркой
зеленью листьев, сколько бездушной серостью камней.
Отчего все вокруг выглядело холодным, мрачным и враждебным. В первый
вечер, который мы провели возле палаток, солнце опустилось в красноватые
облака, и воздух стал тускло багров, а наши лица теперь выглядели
призрачными, желтоватыми, похожими на античные маски, символизирующие
усталость и страх.
За все эти дни мы не раз возвращались к останкам ягуара и изучали его,
но так и не пришли ни к какому разумному заключению. Теперь нам предстояло
слетать в живарию еще раз, чтобы забрать остатки снаряжения. Мы отправились
туда вдвоем с Кубой, а Дег и Даалу оставили в лагере. Примерно половину
дороги мы летели молча. Вдруг Куба заговорил.
— Выходит, — размышлял он, — этот... как его зовут? Этот комиссар
Рентрерос не захотел помочь вам, да?
Меня удивил его вопрос. Я давно забыл про Марагуа и про его уголовные
тайны. Сейчас меня заботили только наши поиски и я неохотно ответил:
— Ну конечно. Вы же видели, с какой сердечностью он нас встретил.
Куба усмехнулся, и в глазах его промелькнуло что-то жестокое,
мстительное.
— Вы правы, — согласился он. — Сначала горилла, этот негр, что
пытался свернуть вам шею, потом барба амарилла- неплохой подарок, надо
сказать, и наконец, этот доктор Савиль с пулей в груди. Именно так... — Он
замолчал, продолжая усмехаться. Постом спросил: — А вы сами видели
комиссара?
— Видел. Он в первый же вечер явился к нам в гостиницу... — В голове
у меня зазвонили колокольчики тревоги. Куба заметил это.
— В чем дело, Мартин? Комиссар не понравился вам?
— Нет, дело не в этом, — пробормотал я, — просто мне кажется, будто
я уже где-то встречал его. Но этого не может быть, конечно.
Минуты две, по меньшей мере, Куба молчал. Потом как-то очень
многозначительно проговорил:
— Да, Мартин. Не может быть, чтобы вы встречались где-то прежде с
комиссаром Рентреросом.
Я хотел было спросить, как понимать его слова, почему он придает им
такое значение, как вдруг Куба закричал, указывая вниз:
— Смотрите! Живария! Горит!
Я посмотрел в иллюминатор и даже вскочил с места — туча густого
черного дыма висела над деревьями там, где была живария. Вертолет сделал
круг, быстро снижаясь, я открыл иллюминатор и высунулся наружу. В просветах
между клубами дыма я увидел высокие, извивающиеся языки голубоватого пламени
и хижину — она уже почти сгорела и теперь рушилась, взметая ввысь огромные
всполохи искр.
— Это же горит наше топливо! — в отчаянии закричал я.
Куба громко выругался и опустился ниже. Ошибки быть не могло: яростный
огонь и его голубой оттенок говорили только об одном — наше горючее
исчезает прямо на глазах. Меня охватило мучительное желание понять, в чем же
дело, броситься туда, что-то предпринять.
— Приземляйтесь, Куба, — приказал я. Он кивнул и вертолет опустился
совсем низко, разгоняя своим вихревым потоком клубы дыма. Я смотрел во все
глаза, но так никого и не увидел.
— Возьмите немного правее, к озеру. Куба. Там будет легче
приземлиться, а потом...
Я не успел закончить свою мысль, как раздался страшный грохот, и на нас
посыпались горящие куски пластиковой обшивки. Мы вскрикнули от неожиданности
инстинктивно закрывая лицо руками. Пуля. проделав ровное отверстие в
фюзеляже, с глухим ударом застряла в бортовом радиопередатчике.
— Стреляют! — проговорил Куба, и в голосе его не было ни тени
волнения. Вертолет сделал еще круг, набирая высоту. Мы услышали, как еще
несколько пуль пробили обшивку. Я схватил автомат.
— Поднимайтесь выше, Куба! — крикнул я и, высунувшись в иллюминатор,
дал очередь в направлении к земле. Вертолет закачался — отчетливо
прозвучала автоматная очередь.
— Мартин! — позвал Куба. Я хоть и стрелял, услышал его слабый голос и
обернулся к нему. Вертолет бешено бросало из стороны в сторону.
— Куба! Куба! — закричал я. Он обернулся ко мне, и я увидел, что лицо
его залито кровью.
— Пустяки, — отмахнулся он и окровавленными руками вновь ухватился за
штурвал. — Пустяки... Перевяжите мне лоб, пожалуйста, — добавил он с
поразительным спокойствием, — а то я ничего не вижу.
Я отложил автомат. Теперь мы шли уже над лесом и были вне опасности,
далеко от пылающей живарии. Я обтер платком лоб Кубе, поискал рану... Она
оказалась в волосах у самого лба.
— Нет, ничего страшного, — сказал я с облегчением, — всего лишь
царапина. Какой-нибудь пластиковый осколок, отскочил от обшивки. — Пустяки,
Куба, — повторил я. Странно, но в этот момент мне почему-то захотелось
смеяться.
— Да, только щиплет, — недовольно проворчал он. Я перевязал ему
голову платком и спросил:
— Больно?
Куба взглянул на меня. Он был бледен и обливался потом, но постарался
улыбнуться:
— Нет, не больно. Только щиплет... Протрите мне вот этот глаз, черт
возьми. Ничего не вижу...
Я вытер его лицо, залитое кровью и потом.
— Это тоже выставьте в счет, Мартин, — сказал Куба, — комиссар
перешел к военным действиям Впрочем, — добавил он, — вы и сами объявили
ему войну.
Едва не задевая кроны высоких деревьев, вертолет приближался к холмам.
Мы без труда добрались до нашего лагеря. Дег выбежал из палатки,
приветливо махая нам, но когда мы приземлились, он заметил следы пуль на
капоте да так и застыл с поднятыми руками. А увидев окровавленное лицо Кубы,
вытаращил глаза и побледнел.
— Что это? — спросил он взволнованно, пока мы спускались по трапу. --
Что с вами случилось, Куба, Мартин?
Вместо ответа Куба принялся внимательно осматривать вертолет.
— Комиссар позаботился, Дег, — -- Еще один подарок. Теперь Рентрерос
перешел в наступление. Он обстрелял нас над живарией.
— Обстрелял? Вы хотите сказать...
— Да, он отправился следом за нами и добрался до живарии. Как он
узнал, в каком направлении мы двинулись, не понимаю, может быть,
какой-нибудь индеец шпионил за нами. Нам повезло, что мы перебрались сюда...
Однако, дело приобретает скверный оборот, Дег. Мы потеряли все, что было в
живарии: и снаряжение, и топливо.
— Так что же, у нас совсем ничего не осталось? — испугался Дег.
— Не совсем. Однако, мы не сможем много летать на вертолете.
Тут подошел Куба, вытирая ветошью руки. Он слышал мои последние слова.
— Да, теперь не придется много летать, Мартин. Дай бог, чтоб удалось
вернуться в Марагуа, — проговорил он. — А в остальном ничего особенного,
— он, указывая на вертолет. — Несколько дырок, и больше ничего... — Он
улыбнулся. — Я же вам говорил, этот вертолет творит чудеса. — Он указал
пальцем на свой лоб. — Посмотрите кто-нибудь, что тут делается?
— Пойдемте в палатку, я полечу вас и перевяжу как следует, --
предложил я и, направляясь туда, спросил фотографа:
— Дег, а тут все спокойно?
— Тут — да. Но Даалу, мне кажется, все время был очень обеспокоен.
Как только вы улетели, он спрятался в кустах с этой шкурой анаконды,
прихватив ружье. Знаете, он даже немного напугал меня...
— Не обращайте на него внимания! — сказал Куба, опускаясь на
скамейку. — Он всегда так делает. Он помогал нам"
Я снял платок, пропитавшийся кровью, и смазал рану йодом.
— Ай! — воскликнул Куба, без всяких эмоций, однако. — Мне больно,
Мартин.
— Знаю, что больно, но ведь вы умный мальчик и не будете хныкать... --
Я наклеил ему пластырь. — Вот и все. Все в порядке, это пустяковая
царапина.
Он усмехнулся, вставая:
— Все в порядке; да. Через пять минут мою рану заселят по меньшей мере
сотни насекомых, и все разные...
Дег невольно вскрикнул от отвращения, а Куба продолжал:
— Это джунгли. Тут вы можете кричать сколько угодно, да что толку! --
Он опять усмехнулся и пошел к вертолету. Мы направились следом за ним и по
дороге я рассказал Дегу, что произошло в живарии. Поднявшись в вертолет,
Куба выглянул из иллюминатора и крикнул нам:
— Держите!
Дег на лету подхватил вазу доктора Савиля, все еще завернутую в
газетную бумагу. Посмотрев на нее, он помрачнел:
— Бедняга, — проговорил он. — интересно, почему...
Тут колокольчики тревоги зазвонили в моей голове все сразу и так
громко, что мне даже стало не по себе. Сам не зная почему, я сказал:
— Дай-ка мне сюда эту штуку, Дег.
Он с удивлением протянул мне сверток. Я развернул пожелтевшие газеты и
осмотрел деревянную вазу. Ничего! Черт возьми, совершенно ничего. И все же
тревога не оставляла меня. Ведь что-то было, и я держал это что-то в
руках...
— Что вы делаете, Мартин? — тихо спросил Дег. — Что происходит?
Я посмотрел на него:
— Это тревога.
— Тревога?
Да, это сигнал. Что-то звенит у меня тут, в голове... Знаешь, Дег, --
продолжал я, — это началось еще во время войны... Мы завтракали — я и мои
солдаты — вдали от передовой. Все было спокойно. Выдалось солнечное утро,
птицы щебетали, ну и так далее, и тому подобное. Словом, казалось, что
загородная прогулка, а не война... И тут, Дег, я вдруг услышал сотни
колокольчиков зазвонили у меня в голове... Я никогда не испытывал прежде
ничего подобного. Я испугался и сказал про себя: "Мартин, или тебя стукнули
по голове и ты умираешь, либо ты спишь и тебе снится сон". Но меня не убили
и я не спал. У меня отчетливо возникло ощущение некоей неминуемой,
опасности. Тогда я встал и крикнул: "Тревога, ребята, ложись!" Мои солдаты с
изумлением посмотрели на меня, но, естественно, повиновались. Ничего не
происходило, но колокольчики продолжали звенеть. Мы полежали так на земле
несколько минут... Ну, а потом, когда сержант стал интересоваться, не
заболел ли я, знаешь, Дег, как раз в этот момент нас начали обстреливать. В
лесу оказались партизаны. Нас не застали врасплох... Короче, мы выкрутились.
Вот и все... — Я взглянул на Дега и сказал в заключение: — Я вспомнил эту
историю, мой дорогой, потому, что с тех пор, когда что-нибудь не так, я
неизменно слышу в своей голове колокольчики тревоги...
— Господи, Мартин!
— И знаешь почему? Потому что на небе есть кто-то, кто любит меня и
помогает мне.
Он вздохнул, не зная, улыбаться или нет. Потом почесал затылок.
— А сейчас? — спросил ей.
— Сейчас колокольчике звонят как никогда!
Он посмотрел в сторону леса и взялся за револьвер.
— Нет, там ничего нет, — проговорил я, продолжая осматривать вазу. --
Это здесь, Дег, здесь... — Я поднял бумагу, упавшую на землю, и стал
заворачивать загадочный подарок доктора Савиля...
И тут мне все стало ясно.
— Вот! — воскликнул я. — Вот, Дег, черт побери! Как же это мы сразу
не догадались!
Куба крикнул мне из вертолета:
— Что случилось?
Но я не стал отвечать ему, а бросился в
...Закладка в соц.сетях
