Жанр: Научная фантастика
Реквием по пилоту
...самолет.
- Да это же меньше минуты!
Глаза у Кромвеля стали прямо-таки белыми от ярости, и заговорил он жутким ледяным
тоном:
- Догадывался я, что Институт Контакта - сплошные говнососы и говнососики;
прекрасно, Эрлен Терра-Эттин, просто замечательно, так и вижу: идем по полосе, а пилоты
показывают на нас пальцами - кто это? Это Эрликон, и с ним еще другой, Джон Кромвель, я
хорошо его знал, смотрите на дурака, пока не убежал... Они настолько летать не умеют, что
даже самая поганая фирма не доверила им своего лейбла... Да, друг мой, пятнадцать тысяч, да,
тридцать секунд, но эти секунды спасут нашу честь, если ты понимаешь, о чем я говорю!
- Ну, ну, Джон, - попыталась смягчить обстановку Шейла. - Что ты разоряешься,
Эрлен еще молодой, всех тонкостей не знает.
Эрликон тяжело вздохнул и сунул рулончик в карман:
- Знаете, маршал, я никогда не понимаю, когда вы говорите серьезно, а когда нет.
Пожалуйста. Хотите, сделаю на заду наколку "Плейбой" и сниму штаны перед камерой?
- Надо подумать, - сказал Кромвель.
Придя к согласию, они перешли к обсуждению не менее важного момента. То и дело
подключаясь к рукам Эрлена, Кромвель принялся перебирать кассеты с записями для
проигрывателя, который только сегодня утром им разрешили взять в полет.
- Прямо даже не знаю, - качал головой маршал. - С чего начать, чем закончить? Мы
будем в воздухе минут сорок... Идеально укладывается Равель, но, во-первых, летать по
Равелю тебе еще рано, это классика, и сложная классика, а во-вторых, у нас будет очень бурное
начало, ритмика вступления не совпадает... Видно, придется начать с Элтона Джона, вот здесь
очень подходящая завязка. Минут через шесть мы приблизимся к "лестнице", для нее
прекрасно подойдет Армстронг, чудесная вещь, хотя я предпочел бы джаз, более ясно
выраженный... Дальше горизонталь, будем крутить перевороты, очень к месту ранний Пиредра,
пусть-ка нам попоет, голос у мерзавца небольшой, но приятный, хор Сая Оливера... с паршивой
овцы шерсти клок. От Мэрчисона с сожалением отказываемся, он у нас впереди, всякий
уважающий себя десантник обязан летать под Мэрчисона, если он не ретроград
вагнерианец-валькирианец; не будем строить из себя больших арийцев, чем мы есть на самом
деле... но Мэрчинсона тебе пока не потянуть. Кстати, писала твоя красавица, трактовка
забавная. Ставим сюда пару рок-н-роллов, семидесятые. Или Гершвина? Изумительная ария,
блюз. Нет, для финала Гершвин сложен, пусть будут семидесятые. А вот кантри - "На берегах
Огайо"
- очень недурно. Куда же ее? Видно, придется самому свистеть...
Кромвель смотрел на Эрликона с любовным лукавством, точно добрый хитроватый
дедушка с гривой мягких белых волос, сидящий в уютном кресле у камина; вот только слишком
уж много волчьих зубов угадывалось за тонкими дедушкиными губами.
- Мы угробимся с этой музыкой, - пробормотал Эрлен.
- Возможно, - согласился Дж. Дж. - Но с музыкой помирать намного веселее. Иди
поспи, в шесть судейская экспертиза.
В тот же день, присев у колесного стопора, Вертипорох открыл специальный выпуск
еженедельника "Интеллидженсер".
На второй странице полыхал заголовок: "Второй этап. Везение или расчет?" Автор, некто
Саша Деминович, выражался следующим образом:
"По драматизму событий первый этап можно сравнить лишь с мельбурнским мемориалом
шестьдесят второго года. Первое, что приходится признать, - дебют провалили все, от
новичков до патриархов. Терра-Эттин вообще разбил машину, обоих Ли - Лабраду и Хейни -
не выпустили на трассу, и, наконец, никому не удалось выскочить из начальной тысячи очков.
Оба лидера, Баженов (842) и Такэда (336), единодушно сорвали стартовую проходку и
пропустили вперед ветерана Кабреру (793), который, в свою очередь, нахватал штрафных очков
на нижней горизонтали.
На этом фоне ситуация с Терра-Эттином выглядит весьма трагикомично. После
действительно мужественной борьбы с загоревшимся двигателем он совершил посадку в
стимфальской консерватории, а судейская коллегия, видимо потрясенная его музыкальным
вкусом, дала ему кромвелевский балл, и теперь по сумме очков Терра-Эттин вышел на седьмое
место! Вот уж, в самом деле, нет худа без добра!
С Терра-Эттином связан еще один сюрприз мемориала. Концерн "Дассо", чьи позиции на
внешнем рынке изрядно пошатнулись, предпринял нечто вроде революционного штурма
старых традиций. Это связывают с именем нового вице-президента Шелла Бэклерхорста..."
На этом месте из-за самолета гаркнул Кромвель: "Москва! Где вторая платформа?" - и
Вертипорох подивился, почему в статье ничего не сказано о маршале.
Среда! Утро, на небе ни облачка. Старт в 10.30. Все вокруг ново и странно - как в
первый или последний раз, небесная синь, за ней - прохлада мраморной колоннады,
вестибюль и подземный переход к ангару. В переходе Эрликона встретил Кромвель. Маршал на
сей раз выглядел необычно - пропали облезлая куртка и несерьезная нитяная майка, появилась
черная шинель с громадными белыми отворотами, с маршальскими погонами, форма, ремни с
львиными головами, полный набор крестов, звезд и серебряных перчаток с гербами, а также
блестящие сапоги и высоченная фуражка с серебряным черепом в обрамлении ракетных дюз.
"День великих удивлений", - подумал Эрлен, пораженный, однако, не слишком: само
собой разумелось, что сегодня все не так, как всегда. Все же он спросил:
- Маршал, что означает ваш наряд?
- Предлагаю проследовать в ангар, - ответил Дж. Дж. - Я охотно все объясню по
дороге. - Дело в том, - заговорил он с некоторой долей торжественности, - что стартовать
нам приходиться в довольно печальной обстановке. За нас никто не переживает, никто не
волнуется, ставки мизерные. Единственный болельщик - буфетчица из стимфальского кабака,
да еще, пожалуй, наш же собственный механик, который только и может, что поставить за нас
червонец с моим портретом против другого такого же механика.
Действительно, на десятке Кромвель был изображен как раз в такой же фуражке, как
сейчас, а на сотенной - без фуражки и с намеком на что-то вроде римской тоги.
- Ну, а Бэклерхорст?
- Я же говорил: Бэклерхорсту в голову не приходит усомниться в нашей победе, поэтому
он в счет не идет. Даже твоя возлюбленная не соблаговолила пожаловать на наш бенефис.
- У нее концерты.
- Концерты... Итак, мы втроем против несметной толпы, только и ждущей того, чтобы
пилот сломал голову. Поэтому сегодня я при всех регалиях, дабы в решительный момент вы
помнили, что с вами настоящий боевой маршал, грозный и непобедимый, во всей красе. А вот и
наша каракатица.
"Милан" стоял посреди ангара - огромный, остроносый, хищно подобравшийся, со
свежим керамическим напылением. Сопла под высокими вертикальными килями глядели
сумрачно и бездонно, на бортах синели цифры 34; клешня коленчатой тяговой штанги уже
обхватила переднее шасси, и полосатый тягач, похожий на страшно сплющенную черепаху,
был готов доставить самолет на стартовую позицию. Сбоку салютовала задранными штуцерами
элфовская заправочная установка, а впереди, в слепящем квадрате распахнутых ворот, маячила
телевизионная платформа с меланхолически жующим оператором.
На Вертипорохе был новый комбинезон, и даже на бороде его заметны явные следы
расчески.
- Экипаж! - сказал Кромвель начальственным голосом. - Слушай мою команду. Все
предыдущие распоряжения отменяются. Пилоту разрешается сжечь машину, запороть, не
думать о страховке, вытворять в воздухе все, что вздумается, если только это будет доставлять
ему удовольствие. Никаких ограничений, единственное пожелание - выиграть этап. Только
пожелание. Механик, время.
- Девять двадцать три.
- Пора. Облачаемся.
В десять утра в Ванденберге уже было жарко. Море людской толпы окружало летное
поле, и над разогретым бетоном, в воздухе, сотрясаемом радиокомментариями, тоже царила
невероятная толчея. Проносились парадным строем модели предыдущих лет, этажом ниже
рисовали разноцветные дымные хвосты моторные дельтапланы, еще ближе к земле
демонстрировали свое искусство расписанные рекламой параглайдеры.
А на девяти взлетных кругах, оранжевых и белых концентрических окружностях, влитых
в покрытие, стояли девять самолетов последнего, суперкрейсерского класса - тяжеловесы,
рассчитанные на планеты со сверхвысокой атмосферной активностью, - два
"локхида-фантома", вишневый "Кранфилд А-177", серебристый с черным "Боинг",
коричневый с полосами испано-английский "Матадор", пятнистый, как ягуар, "Викинг",
снежно-белый "Окинава", зеленый тупорылый "Москито" и серо-голубой,
самоуверенно-горбатый "Милан". Под брюхом его, с полным презрением к предстоящим
парламентским дебатам, нагло выставляли себя торпеды топливных кассет; на трапециевидных
консолях были вызывающе оставлены пилоны с инструктивной разметкой и непристойно
обнаженными разъемами пусковой электроники, которая должна была удивительным образом
совпасть с независимо от Бэклерхорста где-то сделанными ракетами.
Согласно "Интеллидженсеру", основная борьба обещала развернуться между чемпионом
мира Эдгаром Баженовым на "Викинге" и Такэдой Сингэном на "Окинаве". На предыдущем
этапе мастеровитый японец неожиданно близко подобрался к чемпиону, и теперь многие
ожидали, что Баженов примется энергично наверстывать упущенное во славу датского
авиастроения и в честь памяти легендарного короля пилотов.
Как заяц в сундуке, а селезень в зайце, так в двух шагах от Эдгара в кресле-скафандре
"Милана", погруженном в вязкую амортизационную толщу, лежал Эрликон, а в нем
пристроился и сам легендарный маршал. В эту минуту Кромвель не ломал комедию, в душе его
- Эрлен ясно слышал - звучала неопределенная, но торжественная мелодия; маршал готов
был не уступать до последнего и шел на турнир, как на бой; открывалось: нет, не был Дж. Дж.
лишь живым воплощением зубоскальства да насмешки над всем белым светом, была в его
натуре и иная, азартная сторона, жадная к борьбе и успеху.
- Тридцать четвертый, как слышите меня? Двухминутная готовность.
- Я тридцать четвертый, слышу вас хорошо, двухминутная готовность.
Рука Эрлена в сенсорной перчатке пробежала по тумблерам. Системы контроля:
зажигание, гироскопы, локация, зажигание, тяги.
- Тридцать четвертый, разрешаю запуск двигателей.
- Вас понял, запуск двигателей.
- Тридцать четвертый, разрешаю занять стартовую позицию.
- Вас понял, стратовую позицию.
Дыша невидимым пока еще жаром, "Милан" медленно всплыл над стартовым кругом и
завис, едва заметно покачиваясь. На экранах заднего обзора фигура Вертипороха ушла вниз,
механик отступил, поднимая два больших пальца, потом повернулся и побежал к аэродромной
бронированной галерее.
- Всем на старте! - завыл металлический голос. - Даю отсчет! Внимание, отсчет!
Вот оно. В груди у Эрликона привычно дрогнуло, но тотчас же все исчезло - мозг и
нервы заполнил Кромвель. Пришло великолепное спокойствие, и пропала всякая
отчужденность между его живым существом и машиной, энергия самолета стала его энергией,
и его воля сделала многотонную махину послушной, как пластмассовую учебную модель; некое
сожаление мелькнуло и отлетело; десять, сказал неживой голос. Дж. Дж. включил запись.
Девять. Черный ручеек пленки потек через головки. Восемь. Шорох, первые аккорды. Семь,
шесть, пять. Элтон Джон в полумраке сцены, за роялем, повернулся к микрофону. Четыре.
Свечи льют на клавиши свой неверный свет, фитили еще не обгорели. Три. Сейчас вступит
бас-гитара. Два. Один. Ноль. Старт!
Что тут произошло, Эрлен понял много позднее, его задвинутое в угол сознание
убийственно не поспевало за той коловертью, которую закрутил Кромвель. Элтон Джон хватил
вроде бы что-то несусветное, земля ухнула вниз и, словно коршун раскинув крылья, трижды
обернулась вокруг; пронеслись какие-то желтые дымы; как взбесившиеся часовые стрелки,
провернулись тени на приборных шкалах, и вновь распахнулась неоглядная синева.
Случилось вот что. Без всякого разгона, прямо со старта, врубив суперфорсаж и сжигая
совершенно неоправданное количество горючего, Кромвель дал одновременно основную,
боковую тяги и крутанул известную "кромвелевскую спираль сокращения", изредка
выполняемую некоторыми отчаянными головами, не боящимися развалить свою машину в
воздухе и задеть кого-нибудь, не к месту оказавшегося. Но ни одному нормальному человеку не
могло бы прийти в голову проделать этот трюк в тесноте комплексного старта.
Будто рехнувшаяся ведьма в ступе, пронесся перед не разомкнутым еще строем самолетов
безжалостный "Милан". Отвернуть не успел никто. Двадцатиметровый форсажный факел,
рвущийся из сопел, огненной метлой прошелся по антеннам, кабинам, тестерным пазам; чуткая
аппаратура ослепла, оглохла, сгорела, скрутилась, как лист. Три машины - оба "фантома" и
"Матадор" - немедленно сели на аварийном автопилоте; многообещающий Такэда, потеряв
ориентацию, свернул с трассы синтоистским богам ведомо куда и был посажен наземной
контрольной службой. А в это время электронный мозг, судья соревнований, зажег на табло
против номера тридцать четвертого число 99 - максимальные очки за данную фигуру -
техническая безупречность плюс особый артистизм исполнения. Увы, ни в каких правилах не
оговаривалось, на каком участке полигона пилот имеет право совершать программные
эволюции. Дж. Дж. не зря выучил наизусть весь кодекс летных законов и все прецеденты за
последние пятьдесят лет.
Тем временем уцелевшие пять машин, выстроившись одна за другой, с ревом буравили
стимфальские небеса. Первым, как и предполагалось, шел Баженов на сильно закопченном, но
невредимом "Викинге", за ним - питомец "боинга", следом - Кромвель, потерявший таки
время на своих хулиганских выходках, дальше - обугленный, как картофелина, "Москито" и
последним - ушедший с трассы в нижний эшелон и все не решающийся сесть "Кранфилд".
Но дело было неладно. Едва Кромвель выпустил Эрликона из наркотических объятий, как
у парня потемнело в глазах и прервалось дыхание. Мерзкими струями по коже тек пот, адски
ломило левый висок, легкие, кажется, отрывались от плевры, и каждый вздох дергал сердце,
словно клещами. Дж. Дж., придержав руку Эрлена, только успел выровнять машину.
- Джон, я тебя не вытяну, - прохрипел Эрлен. Кромвель молчал: такого поворота
событий он не предвидел. Проклятая разница в реакциях дала себя знать слишком рано.
- Держи горизонталь сам, - вымолвил он наконец, - береги силы. Прибавь оборотов.
Еще, еще. Крен до пятнадцати. Прижмись к "боингу", не бойся выхлопа. Фильтры опусти.
Земли не было, она осталась где-то в другом мире. Слева, сияя, встали неведомо откуда
горы облаков, позади широким шлейфом расходился инверсионный след, много ниже висел
злосчастный "Москито", солнце сверкало на полусфере кабины.
- Отдай левую ногу, - приказал Кромвель, - прибирай ручку. Бери ближе. Я сказал -
ближе! Держись, сейчас включаюсь.
Оба понимали без слов: резерв скорости у "боинга" выше, и на прямой он без труда уйдет.
Тот, другой пилот, тоже прекрасно знал это. Он не был ни новичком, ни теленком, и, когда у
него за плечом вырос зловещий горбатый силуэт, летчик вполне закономерно предположил, что
его хотят обойти на стандартной "змейке"; помня о превосходстве своего планера и имея в
запасе не менее восьмидесяти секунд до начала фигуры, он позволил себе не спешить и лишь
наклонил машину вправо, готовясь перехватить соперника на обгоне.
Дж. Дж. страшно оскалился, наблюдая эти маневры, взгляд его светился безумной
радостью. "Не стрелять", - скомандовал он шепотом неизвестно кому, но Эрликону в его
горячке померещилось, что вокруг - справа, слева, снизу, сверху - летят на изувеченных
машинах все мертвые пилоты второй мировой войны и лишь ждут команды своего маршала,
досадуя на то, что он не отдает вожделенного приказа.
Все свершилось мгновенно. Самолет вновь с чарующей легкостью отдался в руки Эрлена,
боль и муть в голове растворились без остатка, запели боковые тяги, облачные громады
заплясали джигу под хор Сая Оливера. "боинг" появился почему-то в экранах заднего вида,
солнце пролетело через кабину, и Эрлен был потрясен удивительным фактом: "Милан" шел на
обгон, встав вертикально, как лошадь на дыбы, и совершает эволюции, и удерживает ход. Без
единой мысли проскользнуло дикарское, безграничное восхищение тем, кто может сделать
такое, а дальше "боинг" окутался голубым дымком, и обшивка на нем как будто закипела.
Загудел контрольный зуммер, Кромвель вошел в "бочку", начав ее с двойного переворота, а
"боинг", благодаря роковому превосходству в скорости прошедший под выхлопами всех
"миланских" тяг, словно кабан под паяльной лампой, полностью лишился приборного
контроля, тщетно задействовал регенерацию - упустил режим и, отброшенный реактивным
потоком, покинул дистанцию.
Эрликон начисто утратил ощущение реальности. Он то плыл в сказочном сне, где ход
вещей повиновался одному его желанию, то собственная плоть обрушивалась на него .во всем
кошмаре своего страдания. Он впал в странного рода забытье, жгучая боль снизу жевала
легкие, в позвоночнике сидел раскаленный гвоздь, но Эрлен то чувствовал, то терял это
ощущение, точно наблюдая со стороны происходящее с кем-то еще. Он не разобрал, как при
его приближении, не дожидаясь никаких приглашений, отвалил прочь откуда-то появившийся
"Москито", как на проходке очень сложной "лестницы" они обошли Эдгара, он только
ощущал, как вокруг сгущается мрак, и в краткую минуту просветления понял, что умирает.
Круг мыслей сужался, звуки с трудом доходили из-за плотной пелены. Где-то рядом бесновался
Кромвель, но это происходило как в чужом сне.
А Кромвель действительно орал не своим голосом:
- Мальчик, держи машину, я не могу тебе помочь, угроблю, ты живой, не умирай раньше
срока, еще найдем время!
Он слегка прикоснулся к Эрлену, и тот чуть более осмысленным взглядом посмотрел на
приборы. Сразу три желтых нуля горели на указателе топливомера, и риска шкалы уперлась в
ограничитель. Форсажи и финты маршала съели все до железа, горючего на посадку не было.
- Не роняй машину! - надсаживался Дж. Дж. - Все в норме, сейчас сядем на баки,
осталось пятьсот метров!
Эрликон не чувствовал ни боли, ни рук, ни ног. Закостеневшие пальцы не выпускали
ручку, но он этого не замечал, в глазах сходились и расходились лиловые пятна, но вот уже и
глаза пропали, и не стало ничего. Возможно, надо было сделать последние усилия, собраться,
побороться, но связь этих понятий распалась; что-то толкнуло, приподняло, и сверху-сбоку
выплыла чудная хрустальная решетка. Эрлену показалось странным, что она не цветная, и
решетка тотчас же воссияла разноцветными огнями. Потом она погасла, и с нею закончилось
все. Жизнь прекратилась.
На миг он вынырнул из темных пучин: вокруг стояли туманы, чей-то голос издалека
произносил невнятные слова, он различил только одно - "адреналин", затем, спустя некоторое
время, другое - "внутривенно", и действительность опять исчезла.
Потом Эрликон приподнял веки и с трудом разомкнул лес ресниц. Белая спинка кровати,
белая дверь, белые стены. Он жив. Вот так сюрприз. Вот так штука. И может дышать. Но вот
шевелиться нет возможности никакой, да и, правду сказать, желания тоже.
- Ага, проснулся, - в ногах постели сел Кромвель. - Ночь была, ночь плыла, все
объекты разбомбили мы дотла. Ну, счастлив, что могу тебя поздравить первым - мы выиграли
этап. Да. Не трудись задавать вопросы, разговаривать тебе нельзя, я сам все расскажу. Тысяча
шестьсот двадцать два очка, ни одного штрафного, тридцать девять сорок пять - время не
очень рекордное, но вполне приличное. По общей сумме мы вышли на третье место - впереди
Баженов и Такэда, разница смешная, не больше ста. Японец починился и перелетал, но все
равно не дотянул. "Боинг" с "Локхидом" подали на нас в суд - вздор, шансов никаких.
Эрлен разлепил губы и чуть слышно спросил:
- Где мы?
- Как ни странно, на этом свете, в первой клинике Медицинского университета, и
пребываешь ты здесь уже четвертые сутки. За время полета ты умудрился похудеть на шесть
килограммов, получил инфаркт надпочечников, десяток кровоизлияний и еще что-то. Но
держался ты прекрасно, а как сумел посадить машину - загадка, полная мистика. Если ты
скосишь глаза направо, то увидишь стеклянную стенку, а за ней - пару волосатых ног. Там
лежит наш собрат по духу Вертипорох. Двое суток мы с ним сидели возле такой же вот стены и
смотрели на твои приключения - зрелище было увлекательное: в тебя засунули штук двадцать
трубок, а вокруг носилось полторы дюжины врачей. Ну, потом к нам вышли и сказали, чтобы
мы шли спать, дело пошло на лад... Мы отправились к Шейле отметить победу и слегка
перебрали, бедняга Вертипорох тоже получил трубку в живот. Я попросил главного врача
положить его здесь, и, таким образом, весь экипаж в сборе. - Кромвель поднялся и пошел в
угол палаты. - Самое же главное вот что. Бэклерхорст - вот поздравительная телеграмма от
него - прислал нам много-много разных бумажек. На этом столике лежит контракт, страховка,
чековая книжка и так далее. Феодал задавил своих супостатов, и мы теперь официально
представляем "Дассо". Рекламщики у нас попляшут... Цветы принес Реншоу, наговорил
комплиментов. Тут газеты - потом почитаешь - - называют тебя то ли безумцем, то ли
гением. По телевизору гоняют наши выкрутасы, целая стая репортеров внизу только и ждет,
чтобы ты пришел в себя. Посмотрим, что напишет "Интеллидженсер". Испанская барышня
пока что не звонила... Так, идут, сейчас тебя будут кормить. Между прочим, вот это Шейла
испекла - не очень, но есть можно.
"Интеллидженсер" написал так:
"Вместе с классом машины Эрлен Терра-Эттин сменил свою мягкую артистичную манеру
на жесткую и агрессивную. В этом новом качестве он явно нашел себя: подобного летного
совершенства ему еще никогда не удавалось показать. Особенно впечатляет стартовый каскад
- это фейерверк, взрыв, самолет демонстрирует все шесть степеней свободы на максимальной
скорости, а фигуры укладываются одна в другую, как русские матрешки. Характерно
восклицание одного из зрителей: "Смотрите, да ему все равно, каким концом вперед летать!"
Однако позволим себе заметить, что дело далеко не в том, что Терра-Эттин стал героем
этапа, и даже не в феноменальном блеске его успеха - равно как и успеха "Дассо". На наш
взгляд, феномен заключается в том, что впервые со времени двадцать вторых Олимпийских
игр, а в них принимал участие сам основатель мемориала, появился пилот, стремящийся
выиграть кубок Серебряного Джона именно в манере кромвелевской школы. Мы согласны с
теми, кто возразит, что элементы кромвелевского пилотажа - "кромвелевское сокращение",
"кромвелевский переворот" - прочно вошли в спортивную практику. Однако очевидно и то,
что эта практика не является обыденной.
Да, кое-что перестало быть сенсацией. Кое-что. Но впервые весь полигон сначала до
конца пройден в чисто кромвелевском стиле, включая скандал, поднятый компаниями "Боинг"
и "Локхид Эркрафт". Можно подумать, что вместе с техникой Терра-Эттин перенял и
некоторые черты характера знаменитого летчика. Нечего и говорить об исполнении фигур,
которые много лет считались достоянием тренерского бреда - "плоский штопор" с заходом с
обратной точки, прохождение "лестницы" на "одной руке" и уж вовсе цирковая посадка на
взрывную волну от отстреленных баков. Сам Кромвель только дважды, и то будучи зрелым
мастером, решался на подобный фокус.
Как известно, победа куплена дорогой ценой, и до сих пор никто не может точно сказать
ни когда Терра-Эттин покинет клинику, ни сможет ли он принять участие в завершающем
этапе. Но как бы ни сложилась его дальнейшая судьба, именно ему мы будем благодарны за
возвращение на мемориал кромвелевской школы..."
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
К добру ли, к худу ли, но мир не ограничивается соревнованиями по высшему пилотажу.
В то время когда Эрликон с Кромвелем летали, интриговали и вообще боролись за место под
солнцем, Ингебьерг Пиредра тоже не теряла времени даром. Она выступила в Стимфале, затем
- в Монреале и Торонто, а дальше подошел срок на ее же деньги широко разрекламированного
кругосветного турне с "Козерогами" Эрика Найджела. И в те дни, когда авиационный Стимфал
млел у экранов телевизоров, а Эрлен приходил в себя на больничной койке среди чудес
электронной стимуляции, Инга прибыла в Ливерпуль, в Вустер-Холл, что в двух шагах от
овеянной легендами Эбби-роуд.
Прямо у такси ее встретил сам Эрик, именитый лидер "Козерогов", страшно задерганный
и злой. Дела не шли ни в какую, и появление Инги, ее вольные импровизации на тему
классических козероговских композиций (не составившие ей никакого труда), ее переложения
Мэрчисона стали самым отрадным эпизодом на общем малоутешительном фоне.
Менеджер "Козерогов", их многолетний босс - тот, что фактически создал группу и
привел ее на вершины хит-парадов, где растут золотые и урановые диски, - ушел, объяснив,
что дальнейшая разработка этой жилы ему неинтересна, и изменил "Козерогам" с
безызвестными, но перспективными новичками. Пристойного развода, однако, не получилось:
взбешенный Эрик незамедлительно влепил судебный иск - к великой радости газетчиков и с
крайне малым толком для себя. С целой бригадой юристов прибыл новый менеджер, и тут
отношения не заладились с первого дня.
Это, впрочем, было не самое страшное. Произошли вещи гораздо хуже. Флетчер Этвуд,
флейтист, слава "Козерогов", единственный, кроме Эрика, участник старого, первого состава за
два десятилетия многократно обновлявшейся группы, тоже объявил об уходе. Их отношения с
Найджелом никогда не были безоблачными, поскольку во все времена единственным автором
Эрик считал лишь самого себя, а Флетчер, в свою очередь, также обожал именоваться
композитором, и вот наконец накопилась та капля, которая переполнила чашу. Удар был
чрезвычайно болезненным, без Флетчера весь замысел гастролей если и не летел к черту
целиком, то, по крайней мере, терял наполовину, и уж точно выпадал гвоздь программы -
шотландский цикл. Контрактно-рекламная машина была уже запущена на все обороты,
календарь ут
...Закладка в соц.сетях
