Жанр: Научная фантастика
Реквием по пилоту
... него вошел
Пиредра, заросший густой черно-синей щетиной, все в том же драном наряде, с чемоданчиком,
он по подземному кирпичному коридору направился на кухню, где немедленно запустил ложку
в первую же попавшуюся кастрюлю, ибо зверски хотел есть.
Минут через десять в пустынную кухню с царящим в ней гастрономическим разбоем
вошла необычайной красоты дама в мехах, похожая на Снежную королеву. Это и была Хельга,
великолепие ее вечернего туалета существенно отразилось на бюджете ИК. Окинув ледяным
взором супруга, в тот момент более всего похожего на нищего бродягу-итальянца. Снежная
королева сказала:
- Идем.
- Сейчас, доем, - ответил Рамирес.
- Брось свои глупости, - посоветовала Хельга.
Рамиреса ожидал удар, от которого он потом не мог оправиться всю жизнь. Глядя на
колыбель с младенцем, он в недоумении спросил:
- Что это такое?
Хельга пропустила этот идиотский вопрос мимо ушей:
- Я назвала ее Ингебьерг. В честь бабки.
К тому факту, что у него есть дочь, Рамирес так и не привык последующие двадцать
восемь лет. Родительские чувства в нем так и не пробудились, что-то не сработало в той
системе инстинктов, которая управляла его эмоциями и поступками. Ингебьерг навсегда
осталась для него лишь дополнительной зоной уязвимости и беспокойства, а значит - страха и
раздражения. Впрочем, это никогда и никому не приходило в голову - Рамирес делал все, что
положено делать любящему отцу, и эта маска удалась ему не хуже других.
Любопытно, что Инга, повзрослев, сохранила дружеские отношения именно с отцом, в то
время как с матерью у нее все более нарастало охлаждение, перешедшее позднее в острую
неприязнь. Между тем Хельга была человеком примечательным.
Жизнь авантюриста трудно назвать монотонной, но назвать однообразной можно вполне.
Начиная лет с двенадцати Рамирес постоянно повторял один и тот же отработанный фокус -
пришел, обманул, забрал; предприятия его отличались друг от друга лишь географией да
величиной ставки, и даже воскресение из мертвых, сколь ни парадоксально, ничего в этой
схеме не изменило. Иное дело Хельга. Она знавала такие перевороты и метаморфозы, которые
и не снились ее двумерному супругу.
Хельга Торбергстуен - Хельгой Хиллстрем она стала, приняв шведское подданство, -
появилась на свет в Норвегии, в Олесунде, городке, с незапамятных времен ставшем и
остававшемся провинцией. Здесь она росла и в семнадцать лет завоевала первый приз на
конкурсе красоты - видимо, сказалась ее стопроцентно скандинавская внешность - у членов
жюри взыграло патриотическое чувство. Образ жизни ее до этих пор вполне скромен и
добропорядочен - примерная дочь почтенных родителей.
Вдруг - в отличие от Рамиреса, в жизни которого не было никаких "вдруг", - менее
года спустя после олесундского конкурса мы встречаем нашу красавицу во Франции, в банде
Карла Вайля - шизофреника и маньяка-убийцы, и по крайней мере треть садистских выходок
этой милой компании была делом рук белокурой Хельги. Кстати, и половина всех
награбленных денег была положена в различные банки на ее имя.
Потом шайка распалась, Вайль отбыл на гильотину, а Хельга - ей уже двадцать один -
объявляется в Италии, несколько не у дел, зато при деньгах. В Милане с ней происходит
очередной головокружительный поворот: она поступает в университет и с блеском оканчивает
факультет экономического правоведения, проявляя работоспособность и отменную ясность
мышления.
В ту же пору происходит ее встреча с Рамиресом, находившимся тогда в самом начале
"базовой" эпопеи, вниманию к которой испанец и обязан загробными приключениями. Они
обвенчались с прелестной валькирией через полгода, и своды церкви не обрушились на головы
новобрачных убийц. Способны ли монстры любить? Трудно сказать, но хочется верить, что не
все в этом браке решали расчет и привычка. Хельга считала свое супружество тяжким крестом,
но всегда отдавала должное талантам Рамиреса; за долгие годы она имела массу возможностей
с большой выгодой и абсолютно безболезненно избавиться от мужа, однако не пошла на это, и
в самых критических ситуациях Рамирес не боялся повернуться к Хельге спиной.
Как бы то ни было, семейная жизнь сложилась удачно. Став женой Пиредры, мадам
перешла в следующую свою ипостась: превратилась в светскую даму. Красота, эрудиция и
деньги открыли перед ней обширнейшие перспективы, в ее салоне была заключена львиная
доля сделок "хендерсоновской аферы", и математический ум Хельги превосходно дополнял
гениальные прозрения Рамиреса. Муж да жена - плоть едина: супруги совместно сели на
скамью подсудимых "орхидейного процесса", комментарий к которому так смутил Эрликона,
вдвоем бежали из-под стражи, но пересказывать здесь судебные материалы я не стану.
Явившись волею Скифа на свет божий по второму заходу, Хельга вновь сменила тактику.
Довольно немыслимых затей и авантюр в надежде на какое-то призрачное, пусть даже и
безграничное могущество! Ей нужна реальная власть не откладывая, сегодня, сейчас. Она вновь
отправляется учиться, затем на деньги ИК открывает собственную фирму - "Норд Хиллстрем
мода" - со своими журналами, ателье, выставками-ярмарками и прочим. Хельга правила
твердо, безжалостно, с размахом и прозорливостью, перекупала и заманивала и скоро прочно
заняла одно из ведущих мест в вечной индустрии, превращающей ткань, мех и кожу в предел
мечтаний современного общества.
Имея за спиной поддержку Скифа, Хельга здраво оценила обстановку и решила, что
может позволить себе ребенка. Так появилась Инга. Никаких сомнений на этот счет Хельга не
ведала - до тех пор пока существуют рекомендации д-ра Спока, музыкальные школы и
психоаналитические консультации, она прекрасно справится с проблемами воспитания, и ее
дочь непременно выйдет в люди. Отчуждение, возникшее между ними с годами, Хельгу тоже
особенно не испугало - главное, девочка взяла верную линию в жизни, а прочее утрясется. Что
же до того, что она порой ведет себя как-то необычно, ничего не поделаешь - дурная
наследственность, и Хельга лишь пожимала роскошными плечами.
Сам автор дурной наследственности в памятный вечер своего возвращения, начисто
сраженный таким сюрпризом, как рождение дочери, поначалу остолбенел, а потом, осознав
безысходность ситуации, захохотал, как гиена, вывалил на пол упаковки стодолларовых
банкнот и кончил тем, что напился до бесчувствия, украсив банкет фирмы "Хиллстрем мода"
картинкой нравов преступного мира.
Заполучив в руки даже не просто деньги, а состояние, Рамирес решил заняться
музыкальным бизнесом - единственным ремеслом, которое знал. Скиф не возражал, но
требовал быстрее наладить связи с мафией - скоро понадобятся люди. Что же, в таком деле
Рамирес чувствовал себя как рыба в воде.
Он выехал в Нью-Йорк - "понюхать атмосферу": как нынче рок, как джаз и кантри,
какие теперь авторитеты и течения, сколько кому платят. Встречаясь с музыкантами и
менеджерами, он говорил, что собирается открыть собственную студию, и это было чистой
правдой. Слово за слово, в одном из разговоров он мимоходом заключил краткосрочный
контракт на два выступления здесь, в Штатах, с безработной в то время группой симфоджаза,
провернув в миниатюре операцию, которую потом проделывал четверть века в самых
разнообразных формах и масштабах. Суть ее предельно проста: Рамирес заплатил музыкантам
аванс, снял для них помещение, закупил рекламу и за это оговорил себе тридцать пять
процентов со сбора.
Условия более чем божеские, просто благотворительные, ни на какие барыши Пиредра не
надеялся, но с не лишенным суеверия интересом ожидал результатов запуска своей
микромодели. И результат не заставил себя ждать.
Арендованная в Южном Бруклине сцена - наполовину двухдолларовый спортзал,
наполовину кинотеатрик с литературным названием "Жерминаль" - оказалась в полосе
ожесточенных военных действий. Поблизости выясняли отношения два милых семейства -
старинный и могущественный клан Джентильи и менее влиятельная, но щетинистая семейка
Ригозо - хозяева портовых профсоюзов. Что они там не поделили, для нас сейчас
несущественно, но вышло так, что Рамирес, никем не предупрежденный, влез на спорную
территорию как невежа и нахал, не заплатил дани ни той ни другой стороне и очутился между
двух огней.
То, что Пиредре и его парням дали возможность выступить и получить деньги,
свидетельствует о величайшей неразберихе в делах дона Антонио Джентильи-младшего,
который, к печали всей родни, пошел не в деда, как многие ожидали, а в отца. Когда все-таки
Антонио узнал, что в пограничном районе, куда нахрапом лезут свиномордии Ригозо, какой-то
наглец что хочет, то и делает, то впал в неописуемую ярость, ибо темпераментом пытался
заменить ум, и сгоряча едва не приказал разнести в куски несчастную "Жерминаль", но потом
поутих и распорядился разнести одного Пиредру, а труп забросить в доки - пусть-ка Тоскано
Ригозо покумекает, что к чему.
Ригозо тоже доложили о вторжении, но тот, к его чести, выяснив, что Рамирес - человек
случайный, махнул рукой: есть дела поважнее.
Ничего не подозревающий Пиредра мирно пил кофе в крохотном ресторанчике все в том
же Бруклине, когда у дверей остановилась машина и вошел смуглый курчавый кубинец в
выцветшей рубашке и куртке, перекинутой через плечо. Он подошел к столику Рамиреса и с
мягкой, чуть даже извиняющейся улыбкой спросил:
- Разрешите?
Рамирес скользнул по нему равнодушным взглядом и кивнул на модернистский
пластмассовый стул. Пиредру на его веку столько раз пытались убить и повидал он столько
всяких убийц, что экстерьер этого застенчивого посетителя оценил почти не глядя. Из
ресторанчика они вышли вместе, сели в машину и уехали неизвестно куда.
В первом часу того же дня Джентильи-младший вызвал к себе капо, отвечавшего за
ликвидацию Рамиреса, и среди прочего поинтересовался, почему до сих пор нет доклада по
ригозовскому музыканту. Тут выяснилось, что ни исполнитель, ни шофер с задания не
вернулись. Джентильи молча посмотрел на капо. Тот выскочил за дверь и бросился нажимать
на все кнопки. По рождению он был не сицилиец, а сиенец, и эта деталь биографии во многом
осложняла ему карьеру.
Машину отыскали через три часа в мусорном портовом тупике. Подоспевший капо,
снедаемый недобрыми предчувствиями, собственноручно открыл багажник. Открывшаяся
картина недвусмысленно сообщала, что Рамирес задавал вопросы и что отвечали ему не сразу и
неохотно.
Капо связался с Джентильи. Состоялся краткий, но необычайно образный разговор. На
ноги были подняты все, у кого они были. В конце концов Рамиреса обнаружили. Выяснилось,
что он уже сорок минут как сидит в самолете, который сейчас над Северной Атлантикой, и
держит он путь в Реджо-ди-Калабрия. Джентильи невесело помянул некоторых святых, почесал
в голове обеими руками одновременно и велел соединить его с Мессиной.
От Калабрии до Мессины путь не так чтобы очень близкий, но ход времени и
обстоятельств привел солидную часть обоих городов и побережья под власть одного человека
- дона Альберто Дженовезе, патриарха сицилийской мафии, одного из полузабытой породы
старозаветных усачей, чьи деды некогда перевезли через океан лупару и гарроту. В штатовских
синдикатах подробные динозавры давно вывелись, но в глубинке еще попадались и почитали
себя солью земли. Поэтому просить помощи у старика Дженовезе дон Антонио решился от
великой нужды.
- Здравствуйте, дон Альберто, - начал Джентильи-младший. - Как поживаете? Как
здоровье?
- Спасибо, сынок, - отвечал Дженовезе. - Мне болеть некогда. Мне еще много успеть
надо. Это у вас, у молодых, время есть.
- Скоро Рождество...
- Да, Рождество. Не тяни, сынок, говори, что случилось. Так просто ты бы обо мне не
вспомнил.
Благостный тон дедушки итальянской преступности отдавал ехидцей, и Джентильи
почувствовал, что роняет достоинство. Но отступать было некуда.
- Дон Альберто, у вас девятичасовым рейсом будет такой Рамирес Пиредра. Он тут
очень грубо поступил с моими мальчиками, и я хотел просить вас, дон Альберто, чтобы вы
сначала узнали у него, кто он такой и откуда, а потом отправили к рыбам на дно вашего
пролива.
- Сынок, даже твой отец сказал бы - нашего пролива.
- Нашего пролива, - повторил Антонио, наливаясь кровью, и скрепя сердце добавил: -
Мой дед называл вас другом, дон Альберто, пусть ваши люди приходят ко мне в Нью-Йорке, к
чему нам этот Ванунцио.
- Спасибо, сынок, - поблагодарил Дженовезе. - Не очень-то ты меня радовал
последнее время, но если ты хоть чуть-чуть станешь похожим на деда, то знай - я умру
спокойно. Я помогу тебе. Будь здоров.
Джентильи-младший на своем конце провода тоже повесил трубку, с ненавистью
посмотрел на телефон и пробормотал что-то об индюке. Через три недели его застрелили в этом
же самом кабинете вместе с двумя помощниками, но это уже не имеет отношения к рассказу.
Четверо специалистов отправились в аэропорт встречать Пиредру, но их ожидал необъяснимый
казус: Рамиреса не было. Поиски ни к чему не привели: загадочный объект как в воду канул.
Нашелся он спустя сутки. Накануне праздников Альберто Дженовезе выбирал подарки
внукам и правнукам в громадном супермаркете "Бенавера", в изобилии насыщенном розовыми
эскалаторами и фигурным пористым известняком. Сопровождения обычной свиты охранников
он в этих случаях не терпел. Остановившись возле аэродрома с "Конкордами" и "боингами",
которые самостоятельно взлетали и садились по радиокоманде с земли, дон Альберто вдруг
обнаружил рядом с собой незнакомого высокого шатена с лункой посреди правой брови и
желтыми веселыми глазами. Дженовезе оглянулся, ища взглядом телохранителя.
Телохранителя не было. Вместо него невдалеке виднелась разбойничья физиономия Гуго
Звонаря. Дон Альберто остро ощутил всю непрочность и ломкость своей восьмидесятилетней
оболочки.
- Привет, - дружелюбно произнес шатен. - Я Рамирес Пиредра. Ну, пойдем со
мной, - и скорчил дону Альберто "козью морду".
Держа в руках объемистый пакет с покупками, Дженовезе проследовал на второй этаж, в
кафе, отделенное от зала стеной из волнистого стекла, и сел за столик.
- Что, дед, - приветливо заговорил Рамирес, - убить меня захотел? - но потом на
мгновенье примолк.
Против него сидел грузный осанистый старик и смотрел напряженно, но с пониманием и
без страха. Бесступенчатая коробка передач в голове у Рамиреса пришла в движение, и он без
всяких объяснений сменил свое безупречное тосканское произношение на провинциальное
сицилийское наречие, нимало не смущаясь, что каждое четвертое слово из этого диалекта -
загадка для современного уха.
Авантюрист, как всегда, не ошибся. Услышав знакомый с детства деревенский говорок,
дон Альберто расслабился. Кто бы ни был этот парень, он свой. Чужой - будь он хоть семи
пядей во лбу - не может знать этого языка. Уже через пятнадцать минут Дженовезе полыхал
перстнями у носа Рамиреса:
- Сорок процентов? Не круто ли берешь, сынок?
А тот нежно улыбался ему.
Еще через десять минут в двери кафе, где в нормальных условиях могли разойтись двое
людей, разом вбежали пятеро дженовезовских телохранителей, засунув правые руки под левые
полы пиджаков, но дон Альберто остановил их властным движением подагрической кисти -
не мешайте, у нас разговор, а Пиредра вообще не повернул головы.
Добившись рекомендации Дженовезе, Рамирес решительно повел свои веселые доллары
на тучные нивы грамзаписи и музыкального менеджмента. Здесь организованная преступность
проросла не слишком густо, хотя из смежных и плотно контактирующих областей, в первую
очередь киноиндустрии, где синдикаты давно захватили главенствующие высоты, и на
Рамиреса посмотрели косо. Однако, ведомый Скифовой стратегической информацией,
поддержанный звонаревскими автоматчиками, Пиредра безошибочно вел свой корабль в
бурном море профсоюзного рэкета и одно за другим вдохновенно лепил прокатно-арендные
студийные объединения: вначале это была итальянская "Музыка", затем итало-испанская
"Валенсия-джаз-студио" и, наконец, французская "Олимпийская музыкальная корпорация". К
моменту появления Эрликона ее бюджет шагнул далеко за миллиард, а Рамирес превратился в
одного из самых преуспевающих боссов музыкального мира. Таким образом, в лице Пиредры
Эрлен встретился не с чем иным, как с собственной, сознательно избранной профессией.
Однако, чтобы понять, почему эта встреча обернулась столь роковым сюрпризом, надо хотя бы
в общих чертах представлять, чем же именно занимались Рамирес и Скиф за своим
эстрадно-граммофонным фасадом.
В том невидимом миру котле, который раскочегаривал неутомимый исследователь
Программы, пиредровская мафия составляла одну ложку - пусть даже самую наваристую, но
отнюдь не решающую. Главную часть варева стряпали люди, вставшие под знамена Скифа еще
в те времена, когда Рамирес тихо-мирно почивал в гробу, похожий на ситечко для чая.
С разгромом Стимфальского союза и падением Стимфала вторая мировая война, строго
говоря, не закончилась. Колонии, оставшиеся без метрополии, всевозможные группировки,
содружества и просто пиратские соединения, густо обогащенные разными воинскими частями,
вплоть до дивизий, отколовшимися и затерявшимися в финале космической бойни, продолжали
куролесить по дальним и не слишком дальним рубежам. В отсутствие кромвелевской железной
десницы землянам самим пришлось заняться регулированием их притязаний.
На поставки оружия и военных систем было наложено множество эмбарго, вето, принято
немало мораториев, но "черные караваны" со смертоносным грузом продолжали кочевать по
Вселенной от одной горячей точки к другой. Контрабанда оружием была делом налаженным,
разветвленным, главари его на удивление успешно пережили все военные коллизии, падение
империи, и теперь лишь с интересом осматривались: что это за новая власть, от которой, как и
от прежней, придется отстреливаться и откупаться.
В Гео-Гестианском секторе, то есть на линии, соединяющей Землю и Гестию, такой
властью оказался Скиф, в начале сорок восьмого года перешедший из резидентов в бюрократы
и назначенный навести порядок в хорошо ему знакомых местах. Ознакомившись с ситуацией,
он понял, что подобный шанс - редкость даже для его нечеловечески долгой жизни.
В ту пору ни о какой Программе еще и речи не было, не было еще и Института Контакта,
но ученым Скиф уже был, желал им остаться и знал, что за научную независимость надо
платить большие деньги, а за независимость историка-экспериментатора - деньги громадные.
С другой стороны, он не строил никаких иллюзий относительно своей дальнейшей карьеры -
ему, наполовину роботу, пусть уникальному, пусть даже уравненному во всех правах с
людьми, - в служебном продвижении был положен незримый, но неодолимый предел.
Поэтому Скиф загодя начал возводить золотой мост в будущее и создал то, что позже стало
"Олимпийской музыкальной корпорацией".
Военная и послевоенная неразбериха позволили Скифу примерно за год сделать то, на что
в другое время мог потребоваться не один десяток лет: практически вся верхушка
иерархической пирамиды кланов, контролировавших контрабанду оружия, была срезана или,
точнее сказать, вырезана. Их насмешливое ожидание нового начальства было окончено без
предупреждений и переговоров, и опустевшие кресла заняли те, кого Скиф хотел там видеть.
В сущности, ничего не изменилось. Платили все - фирмы-производители, перекупщики,
транспортники, платили и группировки-заказчики, в руководстве которых уж и подавно сидели
Скифовы люди. Плату взимали давно известные корпорации, и вряд ли кто догадывался, что
где-то в далеких краях все эти денежные ручейки соединяются в единый поток, льющийся на
одну, вполне определенную мельницу.
Разумеется, Скиф не собственноручно сгребал эти заляпанные кровью банкноты. Их
судьба была куда сложнее. Сразу по получении, а то и раньше они вкладывались во множество
раскиданных по глубинке предприятий - от проката стали до стриптиза. И вот их-то вполне
реальная прибыль и переводилась сначала в периферийные банки, а из тех - в филиалы банков
"Олимпийской корпорации", офис которой находился на Земле, в Париже, на рю де Бриссе, где
со вкусом и расположился президент компании Рамирес Пиредра со своим закадычным
приятелем Гуго Сталбриджем.
Только эти двое на всем белом свете знали истинного владельца "Олимпик мьюзикл",
только им были известны масштабы дела и точные цифры, но мало этого. Только Рамирес и
Гуго были в курсе того, на что эти деньги расходуются, - их руками Скиф контактировал с
Программой, и лишь эти двое могли быть хоть сколько-нибудь шокированы его
экспериментальным богоискательством. Но они не удивлялись и ни о чем не спрашивали, хотя
и по разным причинам.
Рамирес, мафией вскормленный и вспоенный, полагал безупречно естественным тот факт,
что, достигнув высших позиций в криминальном мире, он пользуется поддержкой главы
международных разведслужб. То, что при этом требовалось выслеживать и нападать на
каких-то странных людей, его вовсе не смущало, даже наоборот - на том стоим, услуга за
услугу, а лишние вопросы жизнь не удлиняют.
Гуго Звонарю, явившемуся в наш век прямиком из внеземельного средневековья с его
баронами и лесными разбойниками, Скиф представлялся типичным ученым, а стало быть,
колдуном, магом и чернокнижником. Такое суждение Гуго вынес из знакомства с владыкой
своего родного края принцем-регентом Ричардом Длинноруким Тратерским, буйным
алхимиком и некромантом, и несколько наивно считал, что если уж кто занялся наукой, то
волей-неволей должен идти всяческими дьявольскими путями и при необходимости платить за
это дьявольские деньги. Гуго Сталбриджу еще предстоит сыграть в нашей истории весьма
значительную роль, но пока вернемся к Пиредре.
К началу событий ему - второй раз в жизни - перевалило за пятьдесят, а выглядел он
едва-едва на сорок, дела его шли превосходно: поддерживаемый самым могущественным из
тайных управлений, Рамирес в своей сфере уверенно теснил конкурентов; музыкальный бизнес,
звукозапись и профсоюзы несли ему дань официально и неофициально, и в европейском списке
"крестных отцов" бывший барселонский мальчишка прочно занимал верхнюю строчку. Был ли
он счастлив?
Нет, не был. Напротив, на рубеже шестого десятка Рамирес вступил в пору
психологического кризиса - жесточайшего по форме и необъяснимого по сути. И здесь в
гангстерской саге начинается самая темная по смыслу строфа.
Психический сдвиг, настигший Рамиреса в самом расцвете его поприща, столь же
непостижим, как и все, происходившее под этой каталонской шевелюрой. Вначале было просто
беспокойство - зудящее чувство, невнятно напоминающее то ли об упущенной возможности,
то ли о каком-то промахе, - словом, ощущение опасности. Рамирес, как и всегда, реагировал
молниеносно: проделал все необходимые вольты, обманные ходы, и зрачки пистолетов -
колодцы смерти - с готовностью уставились в окружающее пространство.
Но вот чудо! - в пространстве никто не появился. Непогрешимый контакт с
действительностью разладился, биологические часы прозвонили вхолостую. Прибыль шла, а
Рамирес чувствовал, что для таких денег пригрозил слабовато; Тино Джильо, горячая голова, по
всем законам должен был организовать покушение - милости просим! - а он пожал руку да и
уехал в Бостон. Беспокойство Рамиреса перешло в давящий страх, его ясновидящая интуиция,
как севильский бык с подпиленными рогами, стала раз за разом бить мимо - ошибка, правда,
выходила не больше миллиметра, и здравый смысл мог легко подсказать, что ничего
смертельного не происходит, но как раз осмысления-то Рамирес и был начисто лишен, и,
подобно растерянному быку, его внутренний голос заревел во всю глотку. Жизнь авантюриста
превратилась в дурной сон.
Допускаю, что определенному типу лиходеев противопоказано достигать покоя и
благополучия - они теряют форму, стимул к жизни и деградируют. Возможна и другая, более
глубокая причина - поставленный Скифом во главе консорциума, Рамирес оказался в
совершенно чуждой ему роли - он был хватом, пройдохой, убийцей, но никаким не лидером.
Дар его заключался в виртуозной подстройке под чужие ориентиры, а здесь требовалось
задавать ориентиры другим - задача для Пиредры непосильная.
Или, может быть, гангстерская депрессия была вызвана внутренним раздором его натуры
волка-одиночки с теми жесткими границами, в которые поместил его Скиф? До этих пор
Рамирес был сам себе хозяин, а теперь - пусть и цепь золотая, и конура под серебряной
крышей, а все по своей воле не придешь и не уйдешь.
Вероятно, что и сорокалетний перерыв сказался на его чутье не лучшим образом - за
время отсутствия и мир, и люди чуть-чуть, но переменились, а прикус его инстинктов еще
хранил довоенный закал. Неизвестно, какая из этих гипотез верна; охотно верю, что во мраке
подсознания Пиредры могла скрываться какая-то еще более невероятная причина - мне ее не
угадать, да и сам Рамирес ее не знал. Важно не это. Важно то, что из этого психологического
сумбура последовало несколько очень конкретных выводов.
Теряя почву под ногами, выбитый из колеи, Рамирес приступил к осуществлению одного
из самых парадоксальных своих решений. Он решил бежать. Вряд ли это стоит приписывать
некоему вещему предчувствию скорого краха Скифова концерна - просто не смолкающий ни
днем ни ночью глас заблудившейся интуиции приказывал уносить ноги, пока вышедшая из-под
контроля ситуация не кончилась каким-то громом небесным. К черту все - Хельгу, музыку,
положение - не первый раз. Адье, мои дорогие, я исчезаю и уложу как раз столько трупов,
чтобы меня не только не нашли, но и не искали. Будьте здоровы, я уплываю, растворяюсь в
глубинах космоса, и время несет меня с края на край.
Но бесследно затеряться в современном мире - дело нелегкое, тем более для такого
известного человека, тем более под опекой всевидящего Скифа. Тут требовался какой-то
чрезвычайно хитрый способ, и такой способ Пиредра знал. Он решил скрыться в одной из
закрытых зон Контакта, о существовании которых слышал от Грюна, Терра-Эттина-старшего и
самого Скифа.
Были во Вселенной места, не посещаемые кораблями и даже ма
...Закладка в соц.сетях
