Жанр: Научная фантастика
Реквием по пилоту
...вать связи с Мэрчисоном, записалась в конкурсную программу стимфальского
музыкального фестиваля.
И вот теперь она сидела на сцене двухсветного зала, текли полтора часа, отведенные на
медитацию, солнце горело в пурпуре и синеве витражей, судя по стебельчатому рисунку теней
от рам, наверху, на галерее, открыли окна; ясности же в уме не наступало никакой. Все же
какие-то догадки уже забродили в голове, потому что Инга люто возненавидела Колхию.
Колхия - рыжая кошка, с безупречной, к сожалению, фигурой - бедра полноваты,
злорадно отмечала Инга, - воцарилась у них в "Пяти комнатах" с явным намерением прибрать
Гуго к рукам. Женщины там случались и раньше, но на этот раз происходило нечто
омерзительно серьезное.
Инга косо взглянула на одну из клавиш, и та, чуть помедлив, беззвучно утонула. Эта
Колхия ведет себя в "Пяти комнатах" с такой бесцеремонной простотой, словно она подобрала
Гуго где-то на большой дороге, хотя было все как раз наоборот. Не то чтобы она строила из
себя хозяйку - похоже, Колхия о подобной роли вообще представления не имеет, но держится
с независимостью, низводящей Гуго до уровня "осчастливленного" - "не нравится -
пожалуйста, ухожу". А Гуго, бедняга, похоже, и впрямь боится, что она уйдет. Инга не отдавала
себе отчета в том, что в ней говорило наивное инфантильное собственничество, зато ясно
чувствовала, как дрогнуло и шевельнулось ядовитое жало.
Вот такое неопределенное недовольство, неопределенная злость, смутные предчувствия
занимали Ингу в ее медитационное время перед роялем, которому она так и не уделила
внимания. И рояль, обидевшись на ее пренебрежение, запел сам - тревожно и печально,
сначала высокими тонами, затем присоединились басы; в унисон отозвались витражи - сперва
чуть слышно, потом все заметнее. Инга невольно повернулась. Где-то в вышине зародился
свист, перешел в вой, стал нарастать, оброс гулом, каждую секунду заставляя ожидать, что
адское завывание достигнет высшей точки и вот-вот начнет затихать - не тут-то было! Грохот
и рев заполнили зал, заложило уши, померещилась болезненная, ватная тишина, и в этой
тишине было Ингебьерг видение.
На центральный витраж пала тень, мгновенно оформилась, и огромное стекло взорвалось,
в зал хлынул поток разноцветных брызг и вместе с ним - что-то черное и пылающее.
Под потолком, чуть ниже белых светильников, на огненном столбе восседал
черноволосый юноша с лицом падшего ангела и печально смотрел на Ингу. Потом огненный
столб рухнул, черные кудри взметнулись, как вороновы крылья, и юноша провалился в
развороченный партер. Два ряда кресел встали вертикально, ударила косматыми струями пена
пожаротушителей, треск, шипение, хлопанье, и через некоторое время все затихло. Сквозь
разбитый витраж по ворвавшемуся солнечному лучу вытекал прозрачный дым.
Отстегиваясь от каких-то конструкций, падший ангел завозился и выбрался из
переломанного частокола кресел, сдирая с себя оранжевую рванину. Поднявшись на ноги, он
осторожно прикоснулся к закопченному лицу, словно желая удостовериться, что действительно
уцелел, и обратился к замершей Инге:
- Простите, я без стука.
Инга и впрямь сидела не шелохнувшись и думала, как ни странно, снова о Гуго
Сталбридже. Что-то ей открылось в нем сейчас, именно в этот момент. Вот оно что -
случайная смерть, бессмысленная и грубая; отпечаток знакомства с нею всегда присутствовал
во взгляде Гуго, но до сих пор Инга не различала его - печать готовности, печать приятия этой
готовности лежала в тени складки меж бровей Гуго Сталбриджа. И сейчас она выругала себя -
дура, девчонка - не видела. Теперь увидела.
Тем временем события развивались дальше. Пилот подошел к сцене и зачарованно
уставился на Ингу - до нее долетела его радость по тому поводу, что ситуация позволяет вести
себя как вздумается, благо случай временно устранил оковы условностей. Перед глазами этого
мальчика колдунья остановилась в некотором замешательстве, как перед запертыми
крепостными воротами, удивительно - самая настоящая твердыня, с башнями и стенами,
рвами и засовами. После секунды промедления она проскользнула внутрь.
Невероятно. Сколько же ему лет? И что здесь происходило? Развалины и развалины,
немыслимые руины, смертные оскалы обрушенных фасадов; крепостные стены - много рядов,
чья-то сила расколола их и практически сровняла с землей; дома и церкви невиданной
архитектуры - неведомые битвы оставили от них редкие фрагменты среди хаоса и распада;
еще от чего-то не уцелело ничего, кроме гор обломков да контуров фундаментов. И все
смотрело на Ингу в мрачной готовности гореть еще многократно, но отразить. Отразить что?
Инга покачала головой: ничего не понимаю.
Башня. Странно видеть жизнь неживого - поверх лопнувших и сорванных железных
запоров вкривь и вкось нарастали новые, раздвигая стены, торопливо и жадно свежие
контрфорсы закрывали шрамы старых, и какая-то сокровенная тайна настороженно следила за
пришедшей сквозь узкие бойницы. Не встретив сопротивления, она вошла.
Нет, это бастион, это то, что она искала, - храм, такая же цитадель, как и все здесь. В
честь кого он воздвигнут и кого хранит? Инга остановилась, не веря глазам. Она увидела себя.
Возможно ли? Среди руин сохранилось святилище женщины, как две капли воды похожей
на нее. Тут не надо приспосабливаться и что-то изображать, нет нужды завоевывать: все и так
принадлежит ей. Инга даже растерялась и почти растрогалась - вот так сюрприз, такого не
бывало. Нет такой женщины, которой не было бы приятно вдруг оказаться идеалом.
Тряхнув головой, она не без труда покинула мир тонких взаимодействий - и вот он,
дивноглазый и прекрасноволосый, обгорелый пилот стоит у края сцены.
- Прошу простить меня за нескромность, - начал он чуть севшим голосом. - Не
каждый день падаешь с неба в такое общество.
- У вас произошла авария? - спросила Хозяйка Разваленной Души.
- Да, - кивнул парень. - Где-то в двигателе пробило изоляцию. В общем, мелочь, но
что-то уж очень много всего отказало. Я разбил вам окно и там по пути еще какие-то перила
снес - не успел разглядеть.
- Но с вами все в порядке? Вы горели.
- Я не горел, - удивился юноша. - А, это выхлоп. Но скажите, прекрасная дама, куда
это я попал?
- В стимфальский Дворец музыки, прямо на национальный фестиваль.
- А где же зрители? Я сорвал вам выступление?
Инга, развеселившись, покачала головой, встала из-за рояля и, потребовав: "Подайте мне
руку", спрыгнула со сцены. Глаза их сблизились, и она явственно уловила восторженный вой,
родившийся у него в мозгу.
- Пойдемте-ка, и быстро, - скомандовала Инга. - Сейчас здесь будет очень много
народу. Сегодня я обедаю с отцом, мы встречаемся тут неподалеку, и у нас с вами есть полчаса
- надо отпраздновать ваше спасение.
Пилот ответил "ага", они обошли сцену, Инга сказала: "Нет, сюда", на выходе через
задние двери их встретили трое запыхавшихся антично сложенных мужчин - при виде Инги
они поначалу замерли, затем молниеносно отпрянули в сторону, уступая дорогу, - ее же их
поведение ни капли не удивило, она была полна интереса к своему спутнику.
Таких лиц Инга еще не встречала. Но как же он страшно зажат, она почти физически
ощущала исходившую от него дрожь напряжения, но вместе с тем держится прекрасно, речь
свободна и непринужденна. Бедняга, какие же замки ты сейчас сжигаешь в себе? И она
заговорила о Стимфале, о конкурсе, о всевозможных пустяках. Они вышли из Дворца (за их
спинами пронеслась аварийная команда), пересекли жаровню площади и отгородились от нее
стеклянной стеной кафе, полного искусственной прохладой. На столе появились две вазочки с
мороженым, атмосфера начала понемногу успокаиваться.
- Послушайте, - восхитился он. - Ведь мы еще не познакомились! Давайте начнем
немедленно. Как вас зовут?
- Меня зовут Ингебьерг - это норвежское имя, так меня назвала мать, она родилась в
Норвегии. Фамилию тоже надо говорить?
- Можно и фамилию.
- Пиредра, мой отец испанец, видите, как интересно.
- Интересно. Меня зовут Эрлен Терра-Эттин, хотя вторая часть не очень-то и моя, еще я
студент Института Контакта, и мне двадцать пять лет.
Инга засмеялась:
- Вы очень мило намекаете, Эрлен Терра-Эттин, но все равно, спрашивать женщину о
возрасте нетактично. Я достаточно старше вас - и довольно.
Эрликон протестующе отклонился назад и приложил руки к груди:
- Ни единым помыслом! Взгляните, однако, злачные места отдают предпочтение
музыкальным жанрам перед техническими.
Инга обернулась - на широкой колонне была наклеена афиша "Музыкальный фестиваль.
Заключительный концерт".
- Но это пятого. А завтра?
- А завтра у меня контрольное прослушивание.
- Я обязательно приду.
Инга улыбнулась и отрицательно покачала головой:
- Ничего не получится. На контрольное прослушивание зрителей не пускают. Только
жюри и комиссия. И к тому же у вас будут хлопоты из-за аварии?
- Да, авария противная, - согласился Эрликон. - Будет дело. А что за комиссия?
- Фирмачи.
- Кто?
- Представители музыкальных фирм. Еще должен быть кто-нибудь из профессуры и
критики.
- Обстоятельства против меня, однако еще посмотрим. - Эрлен уже расслабился
настолько, что начал рассуждать вслух, но в этот момент у кафе затормозили две
неразличимые, как близнецы, голубые "каравеллы", и наваждение кончилось.
- Папа, - сказала Инга. - Мне пора. Желаю вам удачи, было очень интересно
познакомиться, и спасибо за мороженое.
Она встала, подхватила сумку и, на секунду задержавшись в дверях - лицо поделено
тенью, темная прядь перечеркивает белые серьги, в зрачке огненная точка, - указала ему все
на ту же колонну с афишей и, сгинув за стрельнувшей бликом дверцей, унеслась прочь.
Эрликон, не очень-то понимая, где у него руки, где ноги, подошел к двери. Оказывается,
на той же колонне, только с другой стороны, была приклеена еще одна афиша: "Первый тур
Кубка по высшему пилотажу. Мемориал Дж. Дж. Кромвеля. Кольцевая трасса Котловины. 2
сентября". Он посмотрел на нее пустыми глазами, потом повернулся к площади, привалившись
к нагретому солнцем косяку. Тело было как ватное. Прямо перед Эрликоном с металлическим
воплем остановился черный глидер с эмблемой Национальной летной ассоциации, и из него
вывалился злой как черт старший тренер Холуэл Дэвис. Был он лыс, широкоплеч и приземист.
- Ну? - прогремел он, пошевеливая толстыми пальцами, словно рассвирепевшая
горилла.
Они стояли против друг друга, как будто собирались драться.
- Послушайте, Хэл, - сказал Эрликон, рассеянно глядя мимо глаз с толстыми
складчатыми веками. - С какой я сейчас познакомился девушкой... Она играет на рояле...
Тренер выслушал это сообщение, не дрогнув ни единым мускулом, и с минуту постоял
перед Эрленом гранитной глыбой, затем, не сказав ни слова, завалился обратно в глидер и
уехал. Эрликон вернулся к своему нетронутому мороженому.
Жил сто лет за семью заборами, за семью запорами. Никого к себе не подпускал, даже
Кристину, и вот, пожалуйста, рухнули твои запоры. Сколько лет смотрел на женщин и говорил
себе: нельзя, а то крышка, но нет, нашлась, вскрыла тебя, как консервную банку.
Откуда взялось это смятение и мороз по коже? Дело давнее, многое позабылось - во
сколько лет все произошло? - какой-то фильм, бог с ним, с названием, но была в нем
сказочная принцесса - прекрасная, заколдованная, беззащитная, бесплотно-юная, но уже
по-женски изящная. На нее обрушивались напасть за напастью, с ветром и дождем, до тех пор,
пока не появился прекрасный принц - вот его память не сохранила, вероятно, потому, что на
месте принца он воображал себя, самому хотелось увидеть, упасть в обморок от восторга,
потом очнуться и совершить в ее честь нечто необычайное.
Прошли годы, и много чего занесло песком, но заветный образ не утратил ни прелести, ни
очарования. В нем как-то соединились и детская мечта, и сразу все противоядия от лютой
многоголовой тоски. Взлелеянный и тщательно сберегаемый в тайниках души, он был панацеей
и от вечного укора зеркала, и от неизменно ровно-равноправного, как бы без капли сочувствия,
дружеского тона в разговорах.
Сказочная эта женщина (Эрликон не затруднял себя фрейдистскими изысканиями) жила
незримо за панцирем закаленной в передрягах психики, не ведая себе равных среди реальных
многогрешных сестер, коим было запрещено даже предполагать о ее существовании. Но вот
нашлась... Трудно предположить, что же было в Инге от той давней волшебницы, но, видимо,
что-то было - привычный горячий кулак ударил в солнечное сплетение, Эрликона сотрясла
дрожь - "У вас произошла авария?"... Боже, благодарю тебя за то, что я надел олимпийку под
перегрузочный костюм... "Сегодня я обедаю с отцом... Подайте мне руку"... Мог бы сам
догадаться, идиот. И наплел какой-то чепухи... А дальше вообще кошмар - принц вместе с
каблуками и шапкой волос на добрых полголовы ниже своей принцессы. Боги святые, а он-то
думал, что ему никакая психологическая встряска нипочем. Эрликон оставил окончательно
растаявшее мороженое и окунулся в уличное пекло.
Прямо над ним возвышалась бредовая громада отеля "Томпсон" с фестонами мансард на
крыше. Постояв немного, задрав голову и поглядев сначала налево - на Дворец музыки, а
потом направо - снова на отель, Эрликон поднялся по ступенькам под длинный козырек и
заглянул в вестибюль гостиницы. Полумрак, багрово-красные тона, в глубине, за деревянной
стойкой, виден портье и светлый раструб дисплея.
- Не то, - сказал Эрлен и, обойдя здание, очутился в грузовом дворе вместе с затянутым
в синюю пленку трейлером со стрелами "Фуд траст" на бортах.
Здесь, на полу необъятного лифта, сидел джентльмен лет четырнадцати в джинсовой
кепке с густо приколотыми значками. Он читал сборник комиксов издательства "Панч" и
что-то меланхолично жевал. Эрликон беззвучно хмыкнул. Гены непревзойденного контактера
Диноэла Терра-Эттина вдруг явственно подали голос.
- Эй, парень, - произнес Эрликон по возможности более хрипло, - ты хозяин этой
машины?
- Ну, - отозвался парень, глядя на Эрленовы летные сапоги с застежками, замками и
шнуровкой.
Эрлен присел рядом и для вящей убедительности продемонстрировал свой значок пилота
первого класса:
- Давай поговорим, как мужчина с мужчиной.
Пасмурным утром третьего сентября, спустя час после жеребьевки, в крохотном скверике
перед Дворцом музыки, а также в нижнем холле до лестниц - дальше лестниц никого не
пускали - бродило, курило и переговаривалось множество разного народа, имеющего
отношение к музыке и к фестивалю. Все они - от репортеров, стерегущих неизвестно что,
поскольку на решение жюри нечего было и надеяться раньше четырех-пяти часов, и до
студентов, торопящихся встретить товарища дурацким вопросом "Ну как?" - были полны
ожидания вестей из недоступного ристалища - все окна и витражи Дворца сияли в целости и
первозданности, система звукоизоляции включена, двери заперты, и никого не волновала
пальба запускаемого где-то неподалеку мотоцикла, даже та странность, что звук этот доносился
вроде бы откуда-то с неба. Мало ли что бывает.
Высоко над музыкальными болельщиками, на белой крыше "Томпсон-отеля" Эрлен
Терра-Эттин заводил свой "Харлей-Дэвидсон", а прямо напротив, через темную щель улицы,
простирались ребристые плоскости, башенки, желоба и люки верха Дворца музыки. Крыша
гостиницы была как бы двойной: первый ярус - всевозможные службы и трубы, второй -
трамплинный гофрированный навес над мансардами - дюралевая "чайка", которая и видна с
улицы; в ее-то изгибы Эр-ликон и упирался сейчас левой ногой, то убирая, то наращивая
обороты и вслушиваясь в громовой треск. Ветерок с моря пошевеливал ничем не прикрытые
волосы и нес над площадью синюю гарь. Алюминиевое крылышко где-то метра на два не
доставало до последних ограждений, но Эрлен надеялся на мощность двигателя и на то, что
разница в высоте была в пользу отеля.
Мотор заревел во всю хромо-молибденовую глотку, Эрликон дал два расширяющихся
круга и, вывернув газ до упора, проскочил свой поднебесный трамплин - темные глаза
мансард за спиной отнесло назад и вверх; старина "харли" целое мгновение сверкал в воздухе
между домами никелем спиц, и в следующую секунду его уже юзом волокло по крыше Дворца
музыки, развернуло, толкнуло, ударило - стоп, приехали. Итог: содрана кожа на локте, всех и
дел; единственный зритель, юный лифтер на противоположной крыше, завопил от восторга и
захлопал в ладоши - вот это действительно пилот!
При помощи немудрящего куска проволоки и ролика скотча, предусмотрительно
захваченных с собой, Эрлен без особых трудов проник в чердачные помещения музыкального
храма. Здесь было очень уютно, веяло теплом, горели лампы, гудели неизвестные приборы, и во
все стороны стройными рядами расходились разнокалиберные трубы. Пошарив минут пять,
Эрликон отыскал какую-то нору обслуживания, побрел, терзаясь сомнениями, по неведомым
переходам и в конце концов, едва не вывихнув ногу, выпал на ковер одного из дворцовых
коридоров. Пусто и тихо.
Он мысленно сопоставил все свои перемещения и прикинул, что находится где-то справа
от зала, ближе к сцене, посему быстро зашагал налево и вскоре очутился в зимнем саду, где
среди цветного камня вились лианы, цвели кактусы и даже нимфея плавала в темном овале
бассейна. За этой красотой вставал каменный парапет, и дальше Эрликон увидел отделенную от
него пустым пространством стену вестибюля. Он подошел к парапету: далеко внизу,
наполовину срезанный балконом, белел квадрат вестибюля, и по нему передвигалось
множество черных точек.
Трудно сказать почему, но эта картина подействовала на Эрлена угнетающе и пригасила
его боевой пыл; тем не менее он стал искать, как спуститься. Оказалось, что это чрезвычайно
просто: от зимнего сада под прямым углом к коридору шла широкая белая лестница, и точно
такая же зеркально спускалась ей навстречу с противоположной стороны. Миновав один
пролет, Эрликон наконец обрел искомое - величественные двери с фигурными бронзовыми
ручками, и перед ними - людей за столами с какими-то бумагами.
Ах, с каким бы удовольствием я описал, как Эрлен, окрыленный успехом, при помощи
некой остроумной выдумки и природного очарования обошел всех церберов и в награду за
мужество и изобретательность погрузился в стихию музыки! Увы, произошло совершенно
обратное - Эрликон упал духом. Его помыслы и воля были настолько поглощены тем, как
попасть во Дворец, что все остальное он предоставил импровизации. Но его, как обычно,
хватило лишь на однократную вспышку, запал был истрачен, и новое нежданное препятствие,
необходимость объяснений и обходных путей пришлись на хорошо знакомый спад нервной
энергии. Вновь подступили всегдашняя тоска и усталость: невозможно будет сейчас подойти,
что-то сказать, что-то наврать... Эрликон уже проклинал себя, но не мог заставить сделать хотя
бы шаг. Он с бессильной ненавистью чувствовал, что уже готовы оправдания, что он уже
подспудно выжидает, пока минут сроки и можно будет, ни в чем себя особенно не упрекая,
уйти отсюда, не сказав никому ни слова - что ж, опоздал, дело законное, а значит, если быть
честным с самим собой, можно уйти и прямо сейчас...
Полный омерзения, силясь справиться с собой и осознавая, что, как всегда, ничего не
выходит, Эрлен сделал несколько шагов назад и снова поднялся в зимний сад. На этом наша
история могла бы и закончиться, но шалые Эрленовы звезды судили иное.
Из коридора на Эрликона вышли двое мужчин. Один - высокий, зрелых лет, лысоватый,
его превосходная серая тройка пребывала в явном контрасте с глазками, надбровьем и
подбородком как раз такого типа, какие описывал бессмертный Ломброзо; второй - молодой
парень в белой футболке, перехваченной подтяжками, с фигурой полностью квадратной: даже
шея имела вид какой-то усеченной пирамиды и распирала ворот. Завидев Эрлена, оба
абсолютно синхронно исполнили движение почти танцевальное: каждый дернул рукой, словно,
спохватившись, собрался размашисто перекреститься справа налево, потом отставил ногу и
присел, как бегун на высоком старте. Ап! - и менее чем за секунду, вытянув перед собой руки,
они целились в лоб Эрликону из большущих черных пистолетов.
Ситуация оказалась настолько удивительной, что Эрлен даже не испугался. С сожалением
должен заметить, что он испытал своеобразное облегчение, будучи столь решительно
освобожден от инициативы. Видя, что объект без признаков агрессии стоит, свесив руки,
квадратный парень с бычьей шеей вернул курок в исходное положение, выразительно отставив
большой палец, затем приблизился вплотную и, хлопнув Эрликона по плечу, развернул и
скомандовал:
- Руки на стену, ноги шире, - после чего со знанием дела принялся ощупывать и
похлопывать со всех сторон; второй тоже встал рядом и неделикатно упер ствол своей пушки
Эрлену между ухом и челюстью.
Скосив глаза, Эрликон узрел черную металлическую панель, в которой коридорные
светильники отражались светлой полосой на полированной поверхности; полосу прерывал
прямоугольный вырез, уходящий краями в глубь орудия. "А отсюда вылетает гильза", -
отрешенно подумал пилот. Пока шел обыск (не очень понятно, на какие арсеналы была
надежда, поскольку на Эрлене были только кроссовки, тонкие спортивные брюки и майка без
рукавов с надписью "Штат Мичиган"), старший из незнакомцев достал рацию и сказал
несколько слов на незнакомом Эрлену языке. Квадратный же, закончив, перешел к допросу -
похоже, несмотря на молодость, именно он был главным:
- Твоя машина? - и кивнул на потолок.
- Моя, - честно признался Эрликон.
- Назови марку.
- "Харлей".
- Так. Кто такой?
- Поклонник.
- Чей?
Эрликон не был уж совсем бездарным студентом Института Контакта. За прошедшие
краткие минуты он успел кое-что припомнить, а именно - точно такие же костюмы у тех трех
молодцов, что столь обеспокоенно встретили тогда Ингу у входа, и два одинаковых лимузина, в
которых она укатила от кафе. Поэтому на последний вопрос он, сообразив, что к чему, ответил:
- Ингин.
Этот ответ произвел замешательство - последовала оживленная дискуссия, все на том же
неведомом языке, на какой-то момент Эрлен неизвестно почему решил, что это греческий.
Старший что-то доказывал младшему, тот как будто неохотно возражал. Одна фраза вдруг
прозвучала по-немецки, и ее Эрликон понял - "он запретил". Впрочем, беседа скоро
завершилась, и после красноречивого жеста вся компания направилась обратно в тот коридор,
из которого Эрлен и начал свои странствования.
Пройдя до конца и завернув за угол, они очутились в небольшом холле с пандусом для
уборочных машин. Тут же и стояли эти машины, выстроенные в ряд и поднятые горбом пола
почти к самому потолку. Забравшись туда, ломброзианский тип отомкнул низенькую
массивную дверцу, скорее даже люк с четырехгранным язычком запора.
- Давай, - сказал квадратный. - Ты ведь сюда собирался?
- Спасибо, - пробормотал Эрлен. - Вы слишком хорошо обо мне думаете, -
помедлил чуть-чуть, зачем-то оглянулся и полез головой вперед.
Поначалу он ничего не понял - кольца, уложенные в мостик, нависают подхваченные
скобами кабели, но, продвинувшись и глянув вниз, слегка обмер: прямо под ним была сцена с
роялем и сидящими в зале людьми. Напротив - гроздья всевозможных осветительных
приборов, за ними - толстый, как бревно, рельс, завитушки золоченой резьбы, и дальше во
всей торжественной красе - органные трубы. Эрлен снова посмотрел назад - квадратный
парень уже уютно устроился в дверном проеме, перегородив его на альпинистский манер -
ноги выше головы; он поощрительно пошевелил рукой - мол, давай-давай - и даже добавил
свистящим шепотом:
- Она еще не выступала.
Кажется, в театре эти штуки называются колосники. Эрликон пополз по рамам и сеткам
по направлению к потолку. Здесь он мог спокойно просидеть или даже пролежать все время
прослушивания, и никто бы не заметил, но это счастье уже показалось ему сомнительным: дело
в том, что кривая его боевого духа снова пошла вверх; стрелять по нему, похоже, не
собираются, так что есть еще шанс поспорить с судьбой.
Потолок был, естественно, подвесной, как и во всех заведениях с управляемой
акустикой, - огромные пористые квадраты, чешуйчато расположенные над залом. Переползая
с одного на другой, Эрлен добрался до середины партера. Отсюда казалось, что стилизованные
под какие-то экзотические цветы белые светильники достигают едва ли не кресел, а между тем
он отчетливо помнил, что свободно пролетел под ними менее суток назад. Семь бед - один
ответ, по крайней мере, будет видно, как из ложи. А если кто-нибудь посмотрит наверх?
Во-первых, не сразу и увидишь, а во-вторых, нечего им туда смотреть. Эрликон обхватил
кронштейн и съехал по нему в наружный лепесток центральной лилии. "Не зажгли бы эту
лампу, - подумалось ему. - Быстро запахнет жареным". Да, если бы кто-то из зрителей
вздумал присмотреться к люстрам, то мог бы запросто углядеть Эрленов зад, обтянутый
защитными штанами, и потрепанные кроссовки.
Но наверх действительно никто не смотрел - со сцены звучала музыка, и Эрликон,
поглощенный своими перемещениями, только сейчас обратил на это внимание. Исполнитель не
произвел на него впечатления - худосочный блондин с неправдоподобно синими веками, -
играл с закрытыми глазами и время от времени вдохновенно запрокидывал голову. Сама пьеса
звучала смесью совершенно убийственных диссонансов; в минуту душевного подъема Эрлен
даже пожалел, что пропустил название композиции: может, хоть что-нибудь прояснилось бы.
Группа людей, сидевших на другом краю сцены у ширмы, - десять человек - слушали,
однако, вполне одобрительно. "Жюри, - подумал Эрликон. - Сплошь знаменитости. А кто в
партере?"
Вся собравшаяся публика занимала с промежутками восемь-девять первых рядов. Народ
подобрался самый разнообразный - возрастом от семи до семидесяти, мужчины и женщины, в
одежде представлен весь спектр моды - от фронды до консерватизма. "Фирмачи, - вспомнил
Эрлен объяснения Инги. - Похоже на авиацию. Сидят, решают, на кого ставить. А вот, разрази
гром, самый главный фирмач".
Слева от прохода, а значит, и от Эрликона
...Закладка в соц.сетях
