Жанр: Научная фантастика
Магелланово облако
...енные в скалах пустыни. Охранники с обеих сторон
приблизились к черным дверям в стене, двери открылись, и посетители вошли
внутрь, где их ожидала застекленная вагонетка, которая сейчас же двинулась в
путь.
Они ехали по залам, залитым холодным синим светом, по зданиям, как бы
перевернутым вверх ногами и вдавленным в скалу, а над их головами темнели
лианы проводов, висевших на огромных грибообразных изоляторах. Они проезжали
мимо вмонтированных в стены триггерных ячеек; миновали шахты, у которых
стояли на страже бронированные автоматы; вагонетка углублялась все дальше, а
инженер объяснял им все н говорил, что в подземельях одних лишь главных
приборов больше, чем секунд в жизни человека. Они ехали дальше, спускаясь с
одного этажа на другой; за стеклом извивались коридоры, взгляд терялся в
лесу проводов. Вагонетка скользила под толстыми медными трубами. Иногда
где-то в глубине сверкал рубиновый фонарик, мрак густел, а вагонетка с
ритмическим стуком опускалась все ниже и ниже. И весь этот необъятный и
неизмеримый лабиринт был мертв: ни один импульс тока еще не прошел через
миллиарды километров проводов, оплетавших медный мозг машины.
Властители ехали долго, пока за стеклами не засверкали лампочки,
осветившие влажные стены туннеля. Вагонетка затормозила и остановилась. Они
были у цели. На самом нижнем этаже под этой гигантской стройкой находилась
небольшая бронированная комната яйцевидной формы. Они вошли туда. На черных
стенах виднелись контрольные часы - семьдесят семь часов. Посреди комнаты
было возвышение. На нем стоял черный микрофон, а под бриллиантовым колпаком
виднелась кнопка. И больше ничего. Отсюда надо было отдавать приказы
Большому Генеральному Автомату Тюринга.
Инженер объяснил, что автомат может выращивать экзотические цветы,
закладывать сады и уничтожать людей. Он не имел никаких предохранительных
устройств, подобных тем, какие есть у современных автоматов, и вообще
совершенно не был похож на них. Это был дикий, варварский автомат, своими
размерами в миллионы раз превышавший пирамиды.
Они стали у возвышения. Наступила тишина. Хотя под сводами пылали семь
люстр, черные стены поглощали свет. Пуск Автомата Тюринга должен был
состояться позднее, но главный инженер, стремясь заслужить благоволение
властителей, посоветовал произвести его испытание теперь. Уже несколько лет
его самого мучило ожидание, и в глубине его сознания таилась сокровенная
мысль: он понимал, что тот, кто станет у микрофона пущенного в ход Тюринга,
будет самым сильным в мире человеком, сильнее ассирийских и вавилонских
магов, которым служили демоны. И, когда первый властитель спросил: "А что
нужно сделать, чтобы пустить автомат в ход?" - он ответил: "Нажмите вот эту
черную кнопку, она поднимет затворы в плотинах, воды реки Святого Хуана
устремятся на лопасти семидесяти семи турбин, возникнет ток, который насытит
металлические внутренности Тюринга, и тогда в его органах забьется
электрический пульс".
Властитель был немного взволнован: он любил великие и удивительные дела
и, как бы нехотя, нажал кнопку. Вспыхнул свет, стрелки на всех циферблатах
вздрогнули, лампы открыли свои красные глаза и взглянули на людей, а над их
головами вздрогнуло и пришло в движение все пространство площадью в сто
тысяч акров.
Вращались и пыхтели машины, тысячи вакуумных трубок раскалились
докрасна, реле начали включаться и выключаться, и через все катушки,
соленоиды и обмотки прошел ток. Но в черной комнате виднелись лишь
непо-.движные циферблаты часов, а в репродукторе слышался глухой шум:,
гигант, обладавший медным мозгом, был уже оживлен, но еще спал и, казалось,
храпел.
Тогда властители поняли, что перед ними находится всемогущее существо,
которое они сами создали и которое сделает все, что ему прикажут. Когда они
вдумались в это, то в глубине души испугались, как бы заглянув в пропасть:
они не привыкли к тому, что можно быть всемогущим.
Каждый подумал, что автомат по его приказу может уничтожить сокровища и
лишить жизни шестерых других властителей, но отгонял эту назойливую мысль во
имя интересов новой войны, которую они решили затеять.
Восьмому из них было всего восемнадцать лет, он был сыном хозяина
железа, самого богатого из всех, потому что из железа производились все
орудия истребления. Этот властитель умел как никто другой торговать кровью,
на его заводах стучали тысячи стальных молотов для того, чтобы в далеких
землях перестали биться тысячи живых сердец. А его сын был еще мальчиком,
бледным и печальным. Он познал вкус всех плодов земли, всех ядов,
возбуждающих расслабленные нервы, и все удовольствия, которые можно получить
за золото. Поэтому мир казался ему полным безграничной скуки, и в поисках
неизвестных ему волнений он охотно погружался в лабиринты темных философских
учений.
Люди стояли неподвижно, подавленные собственным ничтожеством по
сравнению с машиной, не пытались промолвить ни слова и лишь вслушивались в
мерный гул, говоривший о том, что чуткий и покорный гигант замер в ожидании.
Тогда бледный юноша неожиданно вышел вперед и задал вопрос:
- Зачем мы живем?
Охваченный ужасом, его отец хотел наказать юношу, но не успел открыть
рот, как Тюринг пришел в движение. Лампочки начали мигать, свет ослабел,
темные стены подползали к ним и снова отступали; из репродуктора вырвался
железный вздох, за ним другой, третий, четвертый, с каждым разом все
сильнее. Пол задрожал, с него поднялась пыль, у присутствующих, потрясенных
ужасными толчками, подкосились ноги. Вдруг в грозовом скрежете и грохоте все
бросились к двери, толкаясь и в панике сбивая друг друга с ног: они поняли,
что машина смеялась...
ПЕТР С ГАНИМЕДА
Я давно не писал о юноше с Ганимеда. Первая операция спасла ему жизнь -
и только. Повреждения мозга преградили путь мыслям. Он не умел ни говорить,
ни писать, ни читать и, в довершение всего, страдал слепотой. Нет, он не был
совершенно слеп, он видел, его глаза реагировали на свет, но находящийся в
мозгу центр зрения был как бы островом, отделенным шрамами от центров
памяти, и поэтому он воспринимал лишь бесформенный хаос цветных пятен и
фигур. Мы сделали ему новую операцию, и теперь он медленно выздоравливал;
стало восстанавливаться нормальное мышление, он вновь научился говорить.
К концу второго года юноша почти ничем не отличался от любого из нас, с
той только разницей, что факты из своей биографии он знал не потому, что
пережил, а потому что выучил их. Он снова узнал, что его зовут Петром. Мы
рассказывали ему про его собственную жизнь то, что нам передали по радио с
Земли; задержка сигналов в пути, к счастью, в этом случае не имела значения:
если бы передачи пришли вовремя, они были бы бесполезны.
Петр уже сидел в глубоком кресле: он очень исхудал, но силы его
восстанавливались с каждым днем, и он все чаще говорил о своем намерении
примкнуть к группе молодежи, занимающейся изучением звездоплавания. Мы
искренне приветствовали это желание, так как были убеждены, что. работа
поможет ему вернуться к жизни. Однако он не знал, что произошло с ним за
последние два года, и это беспокоило его. Решив, что ему уже можно знать
все, мы с Тер-Хааром сообщили ему, каким образом он очутился на "Гее".
Потом я очень осторожно рассказал ему про эксперимент, который мы
проделали при исследовании его мозга, о том, как Анна спросила его, любил ли
он. Петр оживился, глаза его заблестели. Я испугался, не повторилась ли
вновь нервная лихорадка, которая долгое время мучила его, но он сказал, что
хочет поделиться с теми, кто спас ему жизнь, своим единственным уцелевшим
воспоминанием. Я попытался было отговорить его от этого, но он так упорно
настаивал, что, посоветовавшись с Анной и Шреем, я согласился. Кроме врачей
и Тер-Хаара, при его рассказе присутствовал Амета, чье общество всегда самым
удивительным образом ободряло нашего больного.
Петр говорил короткими фразами, часто останавливался и вопросительно
глядел то на меня, то на Анну, как бы ожидая, что мы подскажем ему нужное
слово. Рассказ прерывался долгими паузами. Иногда он задумывался и в
молчании, закрыв глаза, силился восстановить какую-то стертую, утраченную
деталь. Порой ему это удавалось, иногда же он покачивал головой со слабой,
беспомощной улыбкой, которая означала "забыл". Он походил на человека,
который возвратился в родные края и нашел пепелище на месте родного дома,
поднял какой-то осколок и по нему воссоздает памятный лишь ему одному образ
целого. Может быть, именно поэтому его суровый и простой рассказ потряс нас.
Я передаю его вам не в том искаженном виде, в котором слышал сам, но
переписав заново и заполнив все пробелы благодаря сообщениям с Земли.
Вот история Петра с Ганимеда, потерпевшего крушение в межзвездном
пространстве, его единственное воспоминание, которое оказалось сильнее
катастрофы.
Его детство было таким же, как и у его сверстников. До семи лет он жил
у деда с бабкой в большом заповеднике евразийского парка природы на
Памирском плоскогорье и лишь два месяца в году проводил в старом доме
родителей на Висле. Затем он поступил в школу; отправился путешествовать по
морям и континентам Земли, что было связано с изучением географии и
геологии, посещал старые музеи и изучал коллекции, чтобы знать историю,
совершал вылазки в горы, предпринимал летние экскурсии в поля и леса. Вместе
со своими товарищами под наблюдением воспитателей он проводил
самостоятельные физические и химические эксперименты, изучал модели планет в
детском межпланетном парке, летал на ракетах и, наконец, впервые отправился
на две недели в обсерваторию на шестой космической станции. Это было время
ярких снов, мечтаний об открытиях далеких планет, о необычайных
приключениях, о грозных силах, с которыми он намеревался бороться до победы.
Он рос; все вокруг него становилось понятным, и детские мечты о борьбе
и победах уходили вдаль. Он уже изучал основы всеобщей науки и был убежден,
что таинственное - если оно есть вообще - можно найти лишь в самых
отдаленных уголках Вселенной. В семнадцать лет он стал посещать
политехникумы, институты, лаборатории, чтобы познакомиться с безграничными
просторами деятельности человека и выбрать ту отрасль, которой хотел бы
посвятить себя. Вначале он интересовался астрономией, но в конце концов
поступил в Институт общего и экспериментального звездоплавания.
Три года спустя он окончил вступительный курс и начал готовиться к
четырехлетнему периоду самостоятельных исследований. Именно тогда он испытал
первый успех: профессор Диаадик, оценивая результаты работы своих учеников,
признал, что самые большие надежды подает Петр. Но скоро радость успеха была
отравлена для юноши горечью поражения, которое он потерпел в борьбе с
неведомой силой, открытой им не на далекой звезде, а в себе самом. Он
познакомился с молодой девушкой, ровесницей, такой же, как и он, студенткой.
Их объединяли общие интересы и надежды; через год они подружились. Им иногда
было смешно оттого, что их мысли были одинаковы и чувство, возникавшее у
одного из них под влиянием произведения искусства, дополнялось чувством
другого. В эту пору он работал более интенсивно, чем когда-либо. Он никогда
раньше не был так уверен в том, что сможет преодолеть любые препятствия,
никогда не штурмовал их с такой страстью и решимостью. Он непрерывно искал
новых дел и задач. Иногда им овладевало непреодолимое желание подняться
одному на какую-нибудь горную вершину; в это время он совершил несколько
смелых, рискованных восхождений. Однажды вечером, оставшись в лаборатории
наедине с девушкой и увидев, как она, отвернувшись от него, легкая и
сильная, работает у аппаратов, он вдруг с замиранием сердца неожиданно
понял, что его борьба с самим собой, стремление уединиться, непонятная
задумчивость, жаркие сны, невысказанная тоска, - все это объясняется одним
словом: любовь.
Не сразу и не скоро он сказал ей это слово. Наконец пришла эта минута,
и все было кончено: она ценила, уважала, но не любила его. После
решительного объяснения он несколько месяцев избегал встречи. Когда же они
увиделись вновь, он уже не сказал ничего, и, что самое удивительное, почти
перестал думать о ней. Только изредка по ночам, сидя над раскрытой книгой
при свете низко опущенной лампы, он вдруг поднимал голову и устремлял свой
взгляд туда, где начиналась темнота, пустая и черная, как межзвездное
пространство. Его пронизывала молния сожаления, такая сильная, что у него
перехватывало дыхание. Он сутулился, опускал голову и возвращался к своим
расчетам, бессмысленно повторяя последние написанные фразы.
Минул год и другой. Петр приступил к дипломной работе. Он жил в филиале
звездоплавательного института на Луне. Там он закончил работу и прилетел на
Землю, чтобы сдать ее своему воспитателю Диаадику. Он собирался вернуться на
Луну в тот же день, но встретил одного из своих старших товарищей, который
сказал полушутя: "Жаль, что ты не показываешься у нас. Дочка все ждет, когда
ты расскажешь ей обещанную сказку". - "Ну, раз обещал, извинись и скажи, что
я завтра приеду", - серьезно ответил Петр.
У него было несколько свободных часов. Он отправился в большой парк при
институте и там встретил девушку. Они не виделись два года. Она очень
обрадовалась ему и предложила погулять вместе. Они полетели з один из
ближайших заповедников, ходили там до захода солнца по зарослям вереска; она
нарвала огромный букет. Наконец, утомленные жарой, они сели отдохнуть на
южном склоне холма, покрытого густой, высокой травой.
Солнце уже скрылось за горизонтом, листва трепетала под прохладным
дыханием надвигающейся ночи. Вдруг в северо-восточной стороне вспыхнул
ослепительно яркий свет, молния прорезала тучи, поднялась к зениту и
исчезла; донесся затихающий грохот, похожий на раскаты отдаленной грозы.
- Это была последняя ракета на Луну, - сказала девушка. - Она улетела
без тебя, теперь тебе придется остаться до утра.
Он не ответил. Сумерки сгущались. В тучах еще был заметен
фосфоресцирующий свет; наконец он исчез. Лицо его спутницы становилось все
менее различимо.
Долго длилось молчание.
- Пора идти, - сказала она полушепотом, словно кто-то, кроме них, стоял
поблизости. - Уже поздно...
- Жаль, что я не вызвал гелиоплан, полетели бы, - сказал он вставая.
- Ничего... Только я не знаю, как нам выйти отсюда, Петр.
- Будем ориентироваться по звездам и поищем поезд. Он проходит где-то
неподалеку. Смотри вверх. Видишь - Большая Медведица? А дальше - Полярная
звезда.
Они добрались до голой, плоской вершины холма. Едва различимые звезды
лишь усиливали темноту. Они стали спускаться вниз. Ноги путались в высокой,
влажной от росы траве.
- Ты слышал, - спросила она его, немного помолчав, - что больше не
будут сбрасывать воду из океанов за пределы земной атмосферы?
- Эта работа проводилась по плану расширения поверхности континентов?
- Да, до сих пор воду сбрасывали без пользы; теперь есть проекты
использовать эту воду для орошения засушливых планет. Смотри-ка, здесь,
кажется, можжевельник: я укололась. Ага, вот начинается тропинка! Все-таки
мы куда-нибудь да придем. Так вот, профессор поручил нам новую работу, очень
интересную.
Тропинка, по которой они шли, вилась вдоль высокого, буйно разросшегося
кустарника. На повороте открылся вид на широкие просторы. Далеко в небе
двигалось светящееся облако, потом оно остановилось и поползло назад.
- Видишь, - указала она спутнику, - Поздена производит свои опыты...
Жаль, что ты не остаешься здесь... Я показала бы тебе все новое; мы ведь
многого добились за последнее время.
- Нет, - вырвалось у него, - я не должен был сюда приезжать!
Она остановилась. У мелких листьев кустарника была светлая изнанка, и,
когда под дуновением ветра они поворачивались, казалось, что из темноты
смотрят десятки белесых глаз. Он не видел девушки, а видел лишь беспокойное
трепетание листьев, на фоне которых, в ореоле призрачных огоньков, неясно
выделялась ее фигура.
- Почему, Петр? - тихо спросила она.
- Не будем говорить об этом, - попросил он. Он внезапно почувствовал
себя очень усталым.
- Петр... я думала... Ведь я, понимаешь ли, не хотела... Я думала, что
за два года... - Она умолкла, не докончив фразы.
- Что за два года я забыл? - Он слабо улыбнулся. - Не говори этого, -
добавил он, словно разговаривал с ребенком. - Ты не понимаешь... Впрочем, я
тоже не понимаю. Дай руку.
Девушка протянула руку. Он продолжал говорить, и его легкий голос,
какого она еще никогда не слышала, едва можно было различить среди
непрекращающегося шума листьев.
- Ты всегда остаешься со мной. Я не знаю и не спрашиваю, почему это
так. Твои пальцы, губы так же принадлежат мне, как мои собственные. Я не
выбирал их: они существуют, и я не удивляюсь этому, хотя по временам могу
против этого бунтовать... Но кто же, подумай, бунтует всерьез против
собственного тела? Ты не дорога мне, как не дорого собственное тело, но ты
необходима мне, как необходимо оно: без него я не мог бы существовать. Я
касаюсь твоей руки. Как высказать тебе это? Бессмертия нет. Мы все это знаем
и все так думаем. Но теперь, в эту минуту, бессмертие есть. Я прикасаюсь к
твоей руке - и словно я знаю всех забытых и погибших, все страдания и
горести людей и все миры. А что же такое бессмертие, как не это?
Ты молчишь. Это хорошо. Не говори мне - забудь, ведь ты умная. Если бы
я забыл, то уже не был бы собой, ибо ты вошла в меня, слилась с самыми
отдаленными воспоминаниями, дошла туда, где еще нет мысли, где даже не
рождаются сны, и, если бы кто-нибудь вырвал тебя, осталась бы пустота, будто
меня никогда не было: я должен был бы отказаться от себя самого.
Знаешь, почему я взял работу в обсерватории? Мне хотелось забыть тебя,
но когда я смотрел на голубую Землю, то чувствовал, будто смотрю на тебя; ты
всюду, куда я смотрю. Прости, не сердись... Ах, что я говорю! Ведь ты
понимаешь, зачем я все это говорю? Не для того, чтобы убедить тебя или
объяснить тебе что-нибудь: этого не нужно объяснять, как человеку не
объясняют. зачем он живет.
Я знаю: то, что я ощущаю, для тебя бесполезно. Но наступит время, когда
у тебя будет многое позади, а впереди останется мало, и ты, возможно, будешь
искать в воспоминаниях какую-то опору. И ты будешь совсем другой, и все
будет другим, и я не знаю, где я буду, но это не имеет значения. Подумай
тогда, что мое звездоалава-ние, так же как мои сны, мой голос и мои заботы,
мысли, еще неизвестные мне, мое нетерпение и моя робость - все это могло
быть твоим, и ты могла приобрести целый мир. И, когда ты подумаешь так,
будет неважно, что ты не сумела или не захотела этого. Важно будет лишь то,
что ты была моей слабостью и силой, потерянным и найденным светом, темнотой,
болью - то есть жизнью. .
Наклонившись, Петр коснулся пальцами ее руки своего лба и висков.
- Ты ощущаешь вот здесь что-то твердое? Когда-нибудь здесь не будет
тела, останется лишь чистая, голая кость. Но это ничего. Ведь хотя все
изменяется и представляет собой лишь мимолетное сочетание атомов, вот это
мгновение сохранится. Оно будет существовать даже во прахе, в который
превратится моя память, сохранится навсегда, так как оно сильнее времени,
сильнее звезд, сильнее смерти.
Он умолк. Потом осторожно отпустил ее руку, словно возвращая ей что-то
очень хрупкое, и первый двинулся в путь.
Тропинка вела сначала прямо, потом повернула в стоБУНТ
Третий год нашего путешествия был самым тяжелым, несмотря на то что за
этот год заметных событий было мало. А может быть, именно поэтому.
Предупредительные сигналы молчали. Судно развило полную скорость и каждую
секунду проходило сто семьдесят тысяч километров под некоторым углом от оси,
соединяющей северный и южный полюсы Галактики. Все приборы "Геи" работали
так хорошо, что мы давно забыли об их существовании. Воздух для дыхания,
продовольствие, одежда, предметы повседневного быта и роскоши - все, в чем у
кого-либо возникала потребность, предоставлялось по первому требованию: все
это производилось в атомных синтетизаторах корабля.
В центральном парке сменялись времена года; дети, появившиеся на свет в
первые месяцы путешествия, уже начали говорить. По вечерам, во время долгих
бесед, мы рассказывали друг другу свои биографии, и эти истории, часто
сложные и запутанные, даже рассказанные наскоро, за час-другой, ясно
показывали, почему жизнь каждого привела его на палубу корабля,
отправлявшегося в межзвездную экспедицию.
Теперь уже никто не искал одиночества, напротив, люди стремились
сблизиться друг с другом, может быть, слишком поспешно. Амета говорил:
"Ничего хорошего не получится, если объединить слабость со слабостью. Нуль
плюс нуль всегда равен нулю". Я сам, будучи связан с группой людей,
обладавших неисчерпаемыми резервами духа, страдал мало; но как врач замечал,
что у других пространство уничтожает смысл жизни и труда.
Почти все на корабле стали страдать бессонницей. Лекарств стали
употреблять в десять раз больше, чем в первое время. Между товарищами по
работе начинались ссоры по самым пустяковым поводам. В любую пору суток
можно было встретить людей, бесцельно блуждающих по коридорам; они
проходили, уставившись глазами в одну точку.
Больше всего нас тревожили несколько десятков человек, деятельность
которых сильнее других привязывала их к Земле. Потеря связи с родной
планетой подрывала основы их существования. Им предложили включиться в
другие коллективы, более загруженные работой, но этим предложением
воспользовались не все из них. Закон абсолютной добровольности труда,
который до сих пор не привлекал ничьего внимания, вытекая очевидным образом
из самых основ нашего существования, обращался теперь против нас.
В атмосфере, наполнявшей ракету от ее верхних палуб до самых отдаленных
закоулков, было что-то гнетущее. Казалось, на наше сознание легло незримое,
но тяжкое бремя. Если приходил сон, он нес с собой кошмары. Люди часто
видели сны о том, что сквозь атомную перегородку внутрь корабля проникли
ядовитые газы или что ученые открыли, будто "Гея" вообще не движется, а
висит в бездне. От этих кошмаров нельзя было избавиться даже при
пробуждении.
Наяву человек сталкивался с еще худшим: с беспредельной тишиной. Она
заполняла каждый уголок корабля; она вклинивалась между словами беседы,
обрывала мысль и за малую долю секунды разъединяла людей. Мы вели с ней
борьбу: из лабораторий и мастерских убрали все звукопоглощающие устройства,
и грохот машин стал слышен по всему кораблю, но в его однообразии как бы
таилась злая насмешка над нашими усилиями, и мы тем яснее ощущали
бесплодность этих попыток, что однообразный шум был лишь тонкой, как бумага,
ширмой, прикрывающей черную тишину. На смотровых палубах никто не бывал:
звезды были повсюду, горящими точками они возникали в мозгу у каждого, лишь
только человек закрывал глаза.
Однажды между членами экипажа распространилась составленная неизвестно
кем петиция, адресованная совету астронавигаторов. В ней содержалось
требование ускорить движение "Геи" еще на семь тысяч километров в секунду,
поскольку, как говорилось в петиции, "эта скорость меньше критической на три
тысячи километров, что вполне достаточно для обеспечения здоровья экипажа, а
в то же время такое ускорение значительно сократит срок путешествия".
Вопрос этот взволновал всех, тем более что под петицией, прежде чем она
попала в совет астронавигатороз, подписались несколько десятков человек.
Ближайшее собрание астронавигаторов было посвящено проблеме ускорения хода
ракеты; на это собрание явился и Гообар. Мнения на совете разделились
главным образом потому, что влияние близкой к световому порогу скорости на
человеческий организм еще не было изучено. Амета, Зорин и Уль Вефа
утверждали, что скорость в сто восемьдесят пять тысяч километров в секунду,
с которой они водили ракеты во время испытания, не причиняла им ни малейшего
вреда, но их экспериментальные полеты продолжались лишь по нескольку часов.
Встал вопрос: не вызовет ли дополнительное ускорение каких-либо последствий,
накапливающихся в организме и проявляющихся лишь через длительное время? В
конце заседания выступил Гообар.
- Для нашего теперешнего положения характеры но, - сказал он, - что мы
детально рассматриваем проблему ускорения хода, совершенно не останавливаясь
на мотивах, побудивших часть экипажа выдвинуть это требование и поставить
его перед специалистами, на которых лежит ответственность за скорость
полета. Мои исследования дают мне возможность предположить, что скорость,
близкая к световому порогу, воздействует на чувства человека раньше, чем
нарушится нормальная деятельность человеческой психики в целом. Несмотря на
это, я все же считаю возможным увеличить скорость "Геи" главным образом
потому, что экипаж ожидает от нас конкретных действий. Это будет, довольно
рискованный эксперимент, но, даже если нарушится психическое равновесие
членов экипажа, мы ве
...Закладка в соц.сетях
