Жанр: Научная фантастика
Магелланово облако
...ет, - ответила Анна, - но без тебя мне плохо.
Я любил смотреть, как она делает утром завтрак: в свободном светлом
утреннем халате, с рассыпавшимися волосами, похожая на древнего алхимика,
она сосредоточенно наклонялась над столом, перемешивая нарезанные овощи. Я
называл ее про себя "звездной Анной"- это имя возникло у меня по контрасту с
"земной Анной", и поэтому я не называл ее так вслух.
Она была красива. На Земле встречаются пейзажи - все равно,
величественные или скромные, - которые природа создала как бы в
задумчивости, наполнив их собственной красотой. Было нечто такое и в Анне, в
ее темных волнистых и легких волосах, в ее дыхании, в бровях, взметнувшихся,
как крылья ласточки, в сжатых губах, словно она наблюдала за чем-то,
созревавшим медленно, но неуклонно.
Помню, однажды я с волнением смотрел, как она спала, видел легкие
вздрагивания ресниц, колебания груди, движимой теплым дыханием. Вдруг она
проснулась под моим взглядом и, как бы идя мне навстречу из сна, посмотрела
на меня один миг своими большими глазами и внезапно вся вспыхнула. Я сразу
же задал десятки инквизиторских вопросов, чтобы узнать причину, заставившую
ее покраснеть. Она долго не хотела отвечать, наконец нехотя, сурово
произнесла:
- Ты мне снился, - и больше не сказала ничего,
А на "Гее" жизнь шла своим чередом. Лаборатории работали, по вечерам мы
собирались у радиоприемников слушать направленные передачи с Земли, смотрели
видеопластические спектакли, в спортивных залах тренировались команды,
готовясь к очередным соревнованиям, своды концертного зала наполнялись
звуками музыки - словом, если смотреть издали, все выглядело по-прежнему.
Однако уже появились предвестники чего-то, что приближалось, ложилось на
нашем беспредельном пути и незаметно проникало сквозь герметические оболочки
внутрь корабля, отравляя наши мысли и сердца.
Это началось, пожалуй, со снов. Мои собственные сны стали теперь очень
яркими и богатыми, но это было непрошеное и нежелательное, даже невыносимое
богатство. Я видел сны, назойливо повторявшиеся несколько ночей подряд;
некоторые из них были продолжением предыдущих. Особенно врезался мне в
память один: о городе, населенном слепцами. Я тоже был слеп и жил во мраке,
окруженный какими-то перепутанными ветвями. В этом сне у меня была долгая и
сложная биография, совершенно непохожая на настоящую: я предпринимал
путешествия в далекие миры, встречался с неизвестными людьми, и все это без
малейшей искры света, в вечном мраке, сжимавшем мою голову и грудь. Этот сон
или, скорее, целое созвездие снов, растянувшееся на недели, так измучило
меня, что впервые в жизни я стал прибегать к снотворному, выключавшему
деятельность мозговой коры; тогда я спал каменным сном, без сновидений.
Однако, когда я прекращал прием лекарства, кошмары возвращались вновь.
С жалобами на ночные кошмары приходили в амбулаторию и другие. Обычно
посетители смущались: им казалось, что их жалобы смешны, они делали вид,
будто это лишь пустяк, не причиняющий серьезного беспокойства, но, наученный
собственным опытом, я тщательно выслушивал их и прописывал средства, которые
применял сам. Мои пациенты часто отказывались прибегать к этим средствам. В
наше время никто не любит лекарств, и медицина больше занимается
предупреждением болезней, чем их лечением.
Но главное состояло в том, что мои пациенты не хотели спать каменным
сном; они признавались, что хотят видеть сны, сны о Земле. "К сожалению, -
отвечал я им, - мы еще не умеем вызывать сны по своему желанию". Я вынужден
был отправлять своих больных ни с чем, ограничиваясь лишь кое-какими
советами: заниматься физическими упражнениями, больше бывать на "свежем"
воздухе.
Упоминание о парке "Геи" часто пугало. Творение видеопластиков, которым
эти художники гордились, вызывало теперь у людей лишь чувство отвращения.
Одно время обсуждался вопрос об изменении нашего сада. Был выдвинут проект
его перестройки: хотели придать новые очертания ему самому и миражу,
окружающему его. Но выяснилось, что никто всерьез не хочет этого. Многие
жаловались: "искусственный характер и неправдоподобие дождя бросается в
глаза", "отсутствие птиц уничтожает всякую иллюзию", "небо и тучи носят на
себе клеймо обмана и совсем не похожи на те, которые мы видели на Земле".
Видеопластики были оскорблены этими упреками. Они уверяли, что мираж
абсолютно точен, что ими были приняты во внимание все фактбры,
воздействующие на человека, а аппаратура сейчас работает так же, как и в
начале путешествия. А ведь тогда все выражали восторг по поводу
исключительной правдоподобности иллюзии!
К концу первого года путешествия у меня появились новые пациенты. Они
жаловались на расстройство чередования суточных периодов сна и
бодрствования. Одни испытывали сонное состояние рано вечером и просыпались
задолго до рассвета, другие, напротив, предпочитали работать до поздней ночи
и спать до полудня; беспорядок в работе, возникший вследствие этого,
усиливался и грозил разрушить целые коллективы.
За три дня до очередного совещания астронавигаторов, которые созывались
регулярно, Тер-Акониан обратился ко мне с просьбой сделать сообщение о
нервных заболеваниях среди экипажа "Геи". Я засел на несколько часов и
подготовил пространный доклад.
Я немного опоздал на собрание, потому что один из мальчишек, друзей
Нильса, взбираясь на опорный столб ракетодрома, вывихнул ногу и мне пришлось
вправлять ее. Когда я пришел на совещание, выступала Лена Беренс. Я уселся
позади, в углу просторной комнаты.
Находившийся на "Гее" филиал Института фелицитологии проводил учет
посещения помещений корабля членами экипажа. Оказалось, что в первые месяцы
путешествия большая часть людей охотно находилась на смотровых палубах;
однако, чем дальше, тем все больше людей сторонилось их, и местом отдыха
стал преимущественно парк. Теперь же и палубы и парк часто были пусты.
- Где же все проводят свободное время? - спросил Тер-Акониан.
Наклонившись над своими заметками, он не смотрел ни на кого.
- Наш контроль распространяется лишь на общественные помещения, -
возразила Лена, - однако нетрудно догадаться, что большинство проводит время
у себя дома.
- Не замечали ли вы - товарищи собираются большими группами или нет? -
спросил Тер-Акониан, все еще не поднимая головы.
Я не очень соображал, куда он клонит.
- Не знаю, - ответила Лена, - но, судя по себе и по моим близким, могу
сказать: нет.
- В чем же причина? - спросил Тер-Акониан.
- Полагаю, что... в одиночестве, - отозвался кто-то сзади.
Все головы повернулись туда, откуда доносился голос. Это говорил
Трегуб.
- Доктор, - обратился ко мне Тер-Акониан, - предоставляю тебе слово.
Я встал и в ту краткую долю секунды, когда готовился начать свой
доклад, понял, что он бесполезен.
- Товарищи, - сказал я, - вот у меня здесь подготовлена сводка
различных жалоб моих пациентов за последние месяцы, но я понял сейчас, что
классификация и подсчет этих жалоб не имеет смысла. Все они вытекают из
одной общей причины: ее сейчас назвал профессор Трегуб. Она не была понятна
до сих пор ни пациентам, ни мне, их врачу. Это, по-моему, происходило
потому, что мы с детских лет учились преодолевать жизненные конфликты лишь
при помощи логики... Мы предпочитаем умалчивать о неразрешимых вопросах, так
как перекладывать собственное бремя на другого можно лишь в том случае, если
у тебя есть надежда получить помощь. Эту помощь более сильные, умные,
стойкие оказывают более слабым, колеблющимся. Однако все мы одинаково
бессильны перед лицом безграничного пространства. Поэтому мы одинаково
молчим об этом, и молчание растет.
После того как я сел, слово попросил Ирьола.
- Товарищи говорят, что одиночество и молчание представляют собой
первые признаки воздействия пространства на человека. Не знаю, верно ли это.
Я говорю, что не знаю, и хотел бы обсудить это вместе с вами. Что лежало в
основе нашей жизни на Земле? Что связывало нас крепче всего с другими
людьми? Некогда, в древности, людей объединяли общие традиции, обычаи,
родовые и национальные связи. А нас сильнее всего связывает наша
деятельность по завоеванию будущего. Мы смотрим далеко за пределы личной
жизни одиночки. В этом наша сила, основа нашей жизни: мы не ждем пассивно
будущего, но сами творим его. Мне кажется, что некоторые эту основу начинают
терять. Невольно они уже теперь ожидают, когда же кончится путешествие, но
от окончания его нас отделяет много лет, и поэтому такое явление опасно:
нельзя же проводить лишь в одном ожидании значительную часть жизни!
- А наша работа? - помолчав, спросил Тер-Акониан. Ответил Руделик:
- Все возрастающее опоздание в получении радиосигналов с Земли серьезно
затрудняет проведение исследовательских работ, но, пожалуй, не это самое
главное. Люди пытаются с головой уйти в работу: они работают даже больше,
чем прежде, труд поглощает время, отвлекает внимание от нашего положения, от
размышлений о будущем, о долгих годах нашего путешествия. С точки зрения
этих долгих лет повседневная деятельность, на которую мы прежде не обращали
внимания - необходимость встать, одеться, поесть, - столь однообразна и
монотонна, что каждому то, что он делает, представляется мелочным, не
стоящим даже поднятия руки. Поэтому пустеют концертные залы, парки,
палубы... То, что было для нас на Земле самым ценным - время, - становится
здесь нашим врагом.
- Простите... Что здесь происходит?.. - вдруг заговорил Трегуб. Он
встал позади своего стула, положив руку на его спинку, как бы собираясь
уйти. - Вы ищете названия того, что творится сейчас на "Гее"? Зачем? Ведь мы
все знали, что это наступит; не знали лишь, когда. Отбросив удобства
искусственно созданной обстановки Земли, мы отправились в пространство.
Бесконечная пустота? Да. Так что же, надо ли нам жаловаться? На что? На
законы природы? Но перечисление всех наших теперешних и будущих огорчений не
уменьшит их ни на волос. Вспоминая об одиночестве, я имел в виду нечто
совсем иное, чем вы. Каждый из нас среди товарищей, в работе, в споре таков,
каким был; другим он чувствует себя лишь тогда, когда остается один. Вот он
и хочет остаться один, чтобы проверить себя. Что может быть проще? Это
единственное одиночество, достойное человека. Но что может сделать с нами
пространство?
- Победить нас, - отозвался я вполголоса. Он услышал меня,
- О нет, - сказал он. - Материальные силы Вселенной могут уничтожить
нас, например, в столкновении. Но, чтобы победить нас, Вселенной
недостаточно. Для этого нужен... человек.
Он помолчал с минуту.
- Наши рассуждения ни к чему не ведут. Вы это знаете так же хорошо, как
и я. Решение известно давно. Мы сами приняли его; так, есть и так будет,
какие бы изменения ни происходили в нас самих. Пусть они наступают, пусть
выявляются. Слабы мы или сильны, довольны или исполнены нетерпения, все это
неважно по сравнению с единственной непоколебимой уверенностью: полет
продолжается!
БАЛ
В день, когда исполнилась первая годовщина с начала нашего путешествия,
на "Гее" состоялась товарищеская встреча, которую впоследствии в шутку стали
называть балом.
Годовщина вылета с Земли была лишь предлогом; руководители экспедиции
хотели вновь завязать распавшиеся было связи между членами экипажа. На вечер
должны были явиться все, в том числе и самые видные ученые, очень занятые и
поэтому редко появляющиеся в обществе. Празднество должно было всколыхнуть
нашу общественную жизнь, которая все более ограничивалась замкнутыми
лабораториями. Много было сделано, чтобы до неузнаваемости изменить
известные всем помещения корабля. Группа видеопластиков уже за неделю до
праздника заперлась в барочном зале, вход в который остальным был строжайше
запрещен. Встречаясь с нами в столовой, видеопластики намекали на то, какое
великолепное зрелище ожидает нас, но, как только дело доходило до
подробностей, загадочно замолкали.
Утром знаменательного дня я получил приглашение, по-старинному
отпечатанное на карточке из полупрозрачной, пронизанной прожилками, похожей
на мрамор бумаги. Под моей фамилией стояло два слова: "Одежда тропическая".
Это создало у меня настроение, которое я испытывал в юности, радостно
готовясь к весенним праздникам.
Ровно в шесть часов вечера я надел белый костюм и отправился на палубу
третьего яруса. У входа в зал стояли все видеопластики; с ними находился
третий астронавигатор - кудрявый Сонгграм.
Мы церемонно отвесили друг другу поклоны; торжественные жесты,
изысканные одежды - все это веселило нас. На лицах видеопластиков то и дело
проскальзывали озорные улыбки. Самая младшая из них, Майя Молетич, сестра
историка, взяла меня под руку, приказала закрыть глаза и повела в зал. Я
почувствовал дыхание теплого ветерка, в лицо мне повеяло влажным теплом и
сладким, терпким ароматом экзотических цветов.
- Пора! - воскликнула Майя.
Я открыл глаза и остановился изумленный.
Мы находились в зале, таком огромном, что он занимал, пожалуй, половину
всего корабля. Его стены поднимались вверх и на высоте нескольких ярусов
сходились вместе пологими сводами. Внизу я заметил длинные темные галереи.
Раскрытые настежь двери вели на широкую террасу, окруженную каменной
балюстрадой. Уже издали я увидел необъятное, сияющее море. Я вышел на
террасу. Внизу простирался залитый солнцем пляж, спускавшийся к морю
уступами - следами ударов волн, которые с непрерывным рокотом двигались от
самого горизонта, разбивались о прибрежные отмели и зеленой громадой
обрушивались на берег.
На подводных рифах кипел прибой. Там, вдали, синела бескрайная
голубизна, сливаясь у горизонта с затуманенным небом. На горизонте дымился
затянутый синеватой мглой вулкан. Из его вершины поднималась желтоватая
полоса дыма, лениво расплывавшегося в воздухе. Мы наклонились через
балюстраду, и я увидел крутой потрескавшийся склон скалистого массива, на
вершине которого находилась терраса. С моря доносился очень слабый, едва
ощутимый ветерок; я облизнул губы: на них был солоноватый привкус. Позади
меня кто-то восторженно выругался: я обернулся - это был пилот Ериога. У
него горели глаза.
- Вот что значит старые атомники!
Я решил, что иллюзия ему понравилась, но он сказал:
- Вот бы теперь поплавать... А?
Он оперся о балюстраду, как бы раздумывая, не спрыгнуть ли ему вниз,
потом ударил по ней кулаком и вернулся в зал. Я пошел за ним.
Людей пока было немного. То, что я в первые минуты, ослепленный блеском
моря, принял за галереи, было балконами, тянувшимися вдоль стен; между ними
находились овальные ниши, в, которых стояли сверкающие автоматы.
Пространство в центре было свободно, в самой середине его поднималась
широколистая пальма; ее ствол был покрыт продолговатыми, похожими на языки
жесткими чешуйками. Вокруг нее стояли ряды низких столиков. За балконами
поднимались вверх колонны, на которые опирался потолок. Над входом в зал
светился громадный витраж. Двое - мужчина и женщина - шли босиком по густой
траве, огромные, загорелые, нагие; их взгляд вырывался из плоскости витража
и поверх наших голов уходил в безграничные морские дали, где, казалось,
сияла видимая только им цель.
Вдоль стен, разделенные между собой алебастровыми колоннами, светились
объемные панорамы. Они были похожи на окна, пробитые в стенах и открывающие
вид на таинственные дали. В одних роились жесткокрылые золотистые жуки, в
других висели в воздухе осы, разукрашенные черными и желтыми полосами. Тут
тянулись процессии муравьев с мощными челюстями, там отдыхали толстые ночные
бабочки, словно окутанные серебристым мехом. Все они были созданы из
драгоценных камней, дрожали и переливались в воздухе. Глаз, переходя от
картины к картине, видел фиолетовый свет циркония, зеленым пламенем сверкали
смарагды, яркой радугой вспыхивали бриллианты, горели кроваво-красные
рубины, фосфорически светились дистены, амфиболы, цианиты. Глаза слепил
вихрь ярких вспышек. Повернувшись к террасе, я с облегчением стал смотреть в
голубое небо.
Неисправимая Нонна! Я готов был биться об заклад, что это дело ее рук.
Злое замечание уже готово было сорваться с моего языка, но когда я увидел
выражение ожидания на ее лице, то улыбнулся и сказал несколько одобрительных
слов. Что же, видно, она не могла не злоупотреблять большими масштабами.
Вдруг неожиданная мысль прервала мои размышления: я старею или, вернее,
вступаю в солидный возраст, потому что сам себя уговариваю примиряться со
вкусами, которые диаметрально противоположны моим собственным.
Собиралось все больше гостей. В одиночку, парами, целыми группами со
всех сторон корабля сходились астрономы и тектонофизики, гравиметристы и
инженеры, художники и математики, биологи и кибернетики, пилоты и биофизики.
Большой занавес у входа трепетал, как крыло птицы, на его фоне
вырисовывались белые фигуры - все были празднично одеты в белые одежды.
Встречались костюмы белоснежные и серебристые, голубоватого и зеленоватого
оттенков; женщины были в длинных платьях. Вдруг я увидел Зорина и не мог
удержаться от улыбки: обычно он щеголял в серебристо-голубом комбинезоне,
сегодня же ему пришло в голову одеться в травянисто-зеленый костюм; его
светлая голова возвышалась, как горящий факел.
Все с искренним восхищением рассматривали чудеса, созданные
видеопластиками, и, как мне казалось, не очень хорошо представляли себе, что
им следует делать. Молодежь вынесла стеклянные столики на террасу,
немедленно ставшую самым людным местом. Здесь стоял гул, заглушаемый лишь
шумом океана.
Я прислонился к стене, не зная, чем заняться. Посмотрев в сторону, я
увидел готовый к услугам автомат. Он, как и другие, выглядел сегодня
празднично. Его будничную оболочку сменил кованый серебряный панцирь, на
щите были барельефы, изображающие мифологические сцены. Я собрался было
рассмотреть их поближе, как вдруг позади меня раздался звонкий девичий
голос:
- Роман с автоматом, доктор?
Раздался взрыв смеха. Я обернулся. Передо мной стояла группа молодых
людей, среди них - Нонна, Майя, младший Руделик, астронавигатор Сонгграм и
два историка - Молетич и другой, имени которого я никак не мог запомнить.
- Роман с автоматом? Ведь была такая книга, очень древняя, XXIII или
XXIV века, правда? - спросила Майя.
Она обмахивалась длинным узким футляром, в котором хранила записную
книжечку.
- Тебе жарко? Постой, я сейчас... - вызвался было ее спутник.
- Нет, нет, - схватила она его за руку. - Пусть мне будет немного
жарко, совсем как в доисторические времена. Посмотри, даже автоматы сегодня
выглядят так, будто они пришли непосредственно из средневекового замка.
- В средние века не было автоматов, - поправил Молетич.
Майя, продолжая обмахиваться, посмотрела на меня.
- Доктор, - сказала она, - мы начинаем дискуссию о любви: на какую
профессию она больше всего похожа? Это я сама придумала. Что ты скажешь,
доктор?
- Надо по очереди... - заметил бывший с ней молодой человек.
- Ну, пусть будет в алфавитном порядке... Скажи сначала ты, -
обратилась она к Сонгграму.
- Но ведь мое имя начинается на "с".
- Верно, но зато профессия - на "а": ты ведь астронавигатор.
- Что правда, то правда! - ответил Сонгграм. Обведя нас всех взглядом,
он начал: - Любовь приносит бессонные ночи, как профессия водителя корабля в
мировом пространстве: и астронавту, и тому кто любит, надо быть бдительным.
Тот, кто любит, не умеет объяснить, почему он любит. Я тоже не знаю, почему
стал астронавтом. Любовь преодолевает расстояние между людьми, а
звездоплавание - между звездами; и любовь и эта профессия берут всего
человека без остатка; в любви и звездоплавании каждое новое открытие
приносит как радость, так и тревогу...
- Ну вот, пожалуйста, - воскликнул, прерывая его, молодой человек. -
Тебе-то хорошо: ты говоришь первым и исчерпал все. Я хотел то же самое
сказать о математике.
- А я - о физике, - негромко отозвался Руделик. Стоя на пороге двери,
ведущей на террасу, он смотрел поверх голов в небо.
- Ну, а ты, доктор, что скажешь? - спросила Майя, пытаясь спасти свою
тему.
- Не знаю... - начал было я, но в это мгновение увидел Анну; она стояла
между Зориным и Нильсом.
- Ну же, - настаивала Майя. Вдруг она посмотрела на стоявших неподвижно
товарищей и смутилась.
- Подожди, - сказала она мне и, подойдя к ним, спросила: - Послушайте,
раньше это мне очень нравилось - ведь я сама придумала, а теперь не так...
Может быть, не надо?
- Что ты хочешь сказать?
- Может быть, нехорошо так развлекаться?
- Хорошо или нет, не знаю, но, по-моему, немного рискованно, - заметил
Сонгграм. Майя покраснела.
- Обманщики! - топнула она ногой. - Делали вид, что вам очень нравится.
Она пошла вперед. Все направились за ней. Я продолжал смотреть на Анну.
Нильс что-то оживленно говорил ей, а она слушала, как умела слушать только
она одна: глазами, улыбкой... Я направился было к ним, но тут же
остановился, не знаю почему, и вышел на террасу. Беспредельная поверхность
воды однообразно, размеренно двигалась: океан, казалось, дышал. На
балюстраде, о которую я оперся, лежал стебель тростника. На его
полураскрывшихся листьях, как в полусогнутой ладони, притаилась капля воды.
Я увидел в ней свое лицо. Вдруг миниатюрное изображение покрылось тенью. Я
поднял голову: рядом со мной стояла Калларла.
- Что ты там увидел, доктор?
- Год тому назад я был у тебя; за окнами шел дождь. Но ты, наверное,
этого не помнишь.
- Помню. Смотри, какая голубизна в этой капле! Такие же сбегали тогда
по карнизу. Почему ты подумал об этом?
- Не знаю. В этой капле могут плавать тысячи амеб, правда?
- Могут.
- Эта голубизна, отраженная в капле воды, представляет для них границу,
за которую они не могут проникнуть. Границу мира. Небо.
В темных глазах Калларлы появилась искорка интереса.
- Продолжай, - сказала она.
- Тысячи поколений людей не знали того, что можно пробить небо и выйти
за его пределы, как амеба, которая выплывает за пределы своей капли.
- Это может быть страшным... для амебы, - прошептала она.
- Как хорошо ты это понимаешь!
Она беззвучно засмеялась.
- Я кое-что знаю об амебах. А в том, что ты сказал, есть доля истины:
ведь мы находимся в небе!
- Нет, - покачал я головой, - мы не в небе. Небо кончается там, где
кончаются белые тучи, голубой воздух Земли. Мы в пространстве.
Женские глаза, сиявшие рядом с моим лицом, потемнели.
- Разве это плохо?
Я молчал.
- Разве ты хотел бы быть где-нибудь в другом месте, кроме "Геи"?
- Нет.
- Вот видишь!
И, немного помолчав, она сказала другим голосом:
- Когда я была маленькой, я играла в "другие люди". Я воображала, что я
- это кто-то другой, совсем другой, словно примеряла на себя чужую жизнь.
Это было очень увлекательно, но нехорошо.
- Почему?
- Надо всегда оставаться самим собой. Всегда самим собой, всеми силами
стараться быть самим собой, и чем трудней, тем больше, не примерять на себя
чужую судьбу, а...
- А что?
Калларла встряхнула головой так, что ее пронизанные солнечным светом
волосы сверкнули золотистым оттенком, усмехнулась и ушл-а.
Стоя у балюстрады, я слышал отрывки доносившихся до меня разговоров.
- Вот послушай, - раздался низкий голос, - была задумана такая фреска:
из пещеры выбегает группа косматых дикарей - первобытных людей, они
исполняют магический танец, их поза одновременно и человеческая и вместе с
тем звериная. Я страшно мучился над ней, но так ничего и не вышло. Один раз
я встречаю профессора, начинаю рассказывать ему о моих переживаниях. Он
терзал меня не меньше часа, - голос говорящего упал до глухого шепота, -
мямлил и загорался, прямо танцевал около меня в лекторском экстазе,
понимаешь? Вдруг - а я его уже не слушал - он выкинул такой пируэт, что меня
осенило: вот она, думаю, ось всей моей композиции. И принялся делать
наброски, а он-то решил, что я записываю его слова. Здорово, а?
Раздался смех, послышались удаляющиеся шаги, потом все стихло.
Заходило ненастоящее солнце. Вечерняя заря охватила небосклон - это
была извечная картина Земли, которую мы так легко оставили. Я стоял,
опираясь на шероховатые камни балюстрады. Снизу доносился шум волн,
однообразный и сонный, который уносил куда-то мои мысли. Позади, за спиной,
слышался оживленный разговор, пересыпанный искорками женского смеха. Я
слышал звон стекла, громкие тосты, взрывы веселья и внезапно наступавшую
тишину.
Над горизонтом всходила Венера, вечерняя звезда, - большая, сияющая,
похожая на каплю света, такая близкая и знакомая. Медленно спускались
сумерки, сгущался синий мрак, и в один неуловимый момент я увидел в темной
глубине неба контур далекого вулкана, очерченный рубиновой полосой. Я стоял
уже около часа. Загорались звезды, лиловые тона позднего вечера сменялись
ночной тьмой.
Осмотревшись, я вздрогнул: совсем близко, рядом со мной, стоял человек.
Как и я, он опирался на балюстраду и смотрел вперед. Чем больше смеркалось,
тем все более интенсивным становилось красное зарево д
...Закладка в соц.сетях
