Жанр: Научная фантастика
Магелланово облако
...листую раввину под яркие лучи солнца. Ночью обычно
светило солнце А, находившееся в двадцати пяти астрономических единицах от
астероида и сиявшее гораздо, ярче, чем Луна в полнолуние. Днем скалы
становились похожи на глыбы раскаленного металла, ночью фосфоресцировали
сильным холодным, как лед, блеском. Скорость вращения астероида была так
велика, что, глядя в окно, можно было заметить, как удлиняются и растут
черные, всепоглощающие тени космического пространства. Когда тень покрывала
часть какого-нибудь автомата, казалось, будто его перерубили пополам.
Каждый вечер в миниатюрном мезонине нашего "дома" мы садились за
приемники и внимательно прислушивались к глухому шуму в репродукторе. Вдруг
в хаосе звуков, похожих на темные волны, появлялись веселые звуки позывных
"Геи". Установив временные мачты передатчика, мы каждый вечер поддерживали с
кораблем телевизионную связь. Мы видели товарищей, обменивались с ними
информацией, рассказывали о том, как продвигается работа; иногда Зорин
просил помочь ему в расчетах.
"Гея" летела к Белой Планете; от цели ее отделяла еще две недели пути.
За это время мы хотели закончить основные работы по закладке фундамента
большого атомного склада, который должен был возникнуть на месте нашего
временного.
Как только на астероиде рассветало, мы вставали, обходили разбросанные
на площади в несколько квадратных километров места, где шла работа, а потом,
не заходя в бронекамеру (мы говорили "домой"), отправлялись на прогулку,
ежедневно меняя маршрут.
Приютившая нас скала была скорее карикатурой на планету, чем планетой в
миниатюре. Она имела уродливые очертания: я вспомнил, что издали она
напоминала плавающий в межзвездном пространстве выветрившийся горный хребет.
Во время прогулки наш горизонт то расширялся на несколько километров, то
внезапно сужался. На северо-востоке, в тридцати километрах от нашего "дома",
плоская равнина заканчивалась обрывом, за которым до самого горизонта
тянулась странная чаща - застывший каменный лес. Это не было следствием
естественной эрозии, действия воды, ветра и силы тяжести. Это просто был
какой-то паноптикум чудовищных, невообразимых форм: окаменевшие булавы и
огромные зубчатые осколки, груды вертикальных каменных столбов, ожидающих
лишь неосторожного движения, чтобы медленно и лениво, как в ночном кошмаре,
сползти вниз. Взобравшись на выступ, господствующий над окружающей
местностью, мы видели лес скелетов, простиравшийся под звездным небом,
отделенный от него полосой яркого света. Над этим мертвым пейзажем всегда
одинаково двигалось солнце. В зависимости от того, находились, ли мы в зоне,
освещенной солнцем, где почва нагревалась до ста градусов, или попадали в
тень, автоматические климатические устройства скафандра неустанно
переключались из одного крайнего положения в другое.
Зорин несколько напоминал своим поведением климат астероида: он то
часами молчал, то произносил длинные монологи. Постороннему наша совместная
жизнь могла показаться не очень приятной, но это было бы неправдой. Зорин
был очень милым собеседником только с чужими; со мной он вел себя точно так,
как раньше с Аметой. Его манера внезапно замолкать и задумываться, как бы
впадая в летаргический сон, что-то проворчать в ответ, бросить полслова
радовала меня. Хотя мы никогда не говорили об Амете, даже не произносили его
имени, он каким-то удивительным образом так ощутимо присутствовал среди нас,
что часто, когда на прогулке мы открывали местечко, еще более
фантастическое, чем другие, я хотел оглянуться, чтобы посмотреть, разделяет
ли маленький пилот наши ощущения.
Дней через десять после прибытия на астероид мы сидели на скалистой
вершине. Солнце, окруженное яркими космами протуберанцев, висело на западе;
второе солнце - солнце А - приближалось к нему в виде маленького
ослепительного диска. Мы вышли наружу, потому что хотели увидеть высчитанное
заранее затмение одного солнца другим. Когда маленький диск почти
прикоснулся к большому, оба выбросили в направлении друг друга огненные
щупальца, которые сразу же слились вместе; образовалось странное грушевидное
тело, испускающее яркий стальной блеск; потом меньшая, продолговатая часть
груши - солнце А - начала медленно скрываться за большей. Сила света не
менялась.
Мы долго сидели молча, наконец я попросил Зорина:
- Расскажи какую-нибудь сказку.
Мне показалось, что он не расслышал. Но, помолчав довольно долго, он
ответил:
- Я расскажу тебе не сказку, а о сказках. Слышал ли ты о серных
гигантах?
- Что-то не припоминаю.
- Ты не мог не слышать. Лет двести назад начали строить первые
автоматические ракеты. Они были очень велики - до сорока тысяч тонн весом. В
расчетах была допущена какая-то ошибка, и эти уроды роковым образом
нагревались до нескольких сот градусов. Их перестали строить, а несколько
десятков готовых ракет направили на линию Титан-Земля. Они должны были
перевозить серу. Уже во время первого рейса несколько ракет взорвалось.
Прессованная сера превращалась в газ и разрывала ракету, как детский шарик.
Эти ракеты доставили много хлопот: вернуть на Землю их было невозможно,
посылать туда людей нельзя, автоматы тоже жаль - такая дрянь каждую минуту
может взорваться. В конце концов повернули всю эскадру по радио и послали к
черту: пусть летят за пределы нашей системы, всей Вселенной серой не
загадят. Прошел год, ракеты перестали отвечать на радиосигналы, и работники
звездоплавательных станций вздохнули спокойно. Но через тридцать лет - бах!
- первая катастрофа, за ней вторая.
Эти проклятые ракеты вовсе не собирались улетать от Земли. Они
оказались в сфере притяжения Юпитера, который, конечно, расправился с ними
по-своему, заставив лететь по какой-то незамкнутой орбите типа параболы. С
этого времени они обращаются так: на несколько лет удаляются от Солнца?
сидят в афелии и возвращаются вновь. Когда они залетают далеко от Солнца,
сера на холоде остается твердой. Когда они возвращаются, уже где-то около
орбиты Марса начинают нагреваться, а на траверсе Земли лопаются, как мыльные
пузыри. Представляешь себе? Двадцать тысяч тонн серы превращаются в сжатый
газ. Ракета взрывается, возникает газовая туча диаметром около ста тысяч
километров, которая рассеивается через несколько недель. Но, если недалеко
проходит какой-нибудь астероид, он увлекает такую тучу и тянет ее за собой
целыми месяцами.
Возникает сферическая масса сернистого тумана или, вернее, пыли, потому
что газ кристаллизуется в пустоте: снаружи что-то похожее на пушистую
оболочку, а внутри - твердое каменное ядро. Туман этот обнаружить в
пространстве крайне трудно: летишь и, пока его заметишь, уже сидишь у него в
середине, как в кастрюле. Свет не проходит, луч локатора увязает, как в
тесте, ничего не видно - ни звезд, ни сигналов - никакой ориентировки, того
и гляди врежешься в ядро. Надо сразу выключать двигатели и при помощи
гравиметров искать астероид, поворачивать прочь от него, включать сразу
максимальное ускорение и удирать. Это, конечно, легко сказать, а когда
влезешь в такой суп, невольно теряешь голову. Хуже всего, однако, с
автоматами: подумай сам, ведь на планетах нет и не может быть естественных
"сернистых атмосфер", так что ни один пилот-автомат не приспособлен к таким
чудесам.
Короче говоря, с Марса на Землю возвращались из экскурсии тридцать
детей. Их ракета попала в такой вот сернистый туман, окружающий астероид,
который, впрочем - и это очень важно, - был невелик: диаметром не превышал
двадцати километров. Пилот-автомат прежде всего попытался маневрировать, а
под конец предпринял единственно правильный шаг: выключил двигатели. Этим он
избежал катастрофы; притягиваемая астероидом ракета начала снижаться, но,
понятно, крайне медленно - такое "падение" может длиться целые недели. Дети
отправились с Марса одни: учительнице нужно было выйти на первой
звездоплавательной станции.
- Как, а предупредительные сигналы? - спросил я.
- Не знаю, почему все это случилось. Предупредительные сигналы,
вероятно, были, но не очень ясные. Бывает такое - теперь реже, чем раньше,
но бывает. Это был как раз такой случай, который происходит "раз в сто тысяч
лет". Так вот, когда локаторная связь стала отказывать, пилот-автомат
выключил двигатели. Трудно описать, что происходило в это время. Тревога
подняла на ноги все Северное полушарие; санитарные ракеты волнами шли с
Луны, с Марса, с Земли - около шестисот ракет. Впервые за тридцать лет во
второй зоне Марса было на несколько часов прекращено все грузовое движение.
Но, прежде чем спасательные ракеты прибыли на место, там уже оказался
один человек. Это был пилот Института скоростных полетов, который проводил
испытание ракеты, рассчитанной на очень высокие скорости. Горючее у него
было на исходе, и он уже возвращался на базу, как вдруг услышал радиосигнал:
он сошел с курса, а так как его ракета развивала громадную скорость, то уже
через четверть часа оказалась в тумане. Некоторое время он кружил, пока
наконец не услышал детский плач. Конечно, этот плач передавался по радио из
ракеты. Радио, работало на очень длинных волнах, и он не мог определить
направление, зато мог разговаривать с детьми. Он немедленно выключил
двигатели и, в свою очередь, начал снижаться по направлению к астероиду.
- А почему он не стал искать эту ракету?
- Гм! А ты не пробовал искать в океане потонувшую иглу? Туман охватывал
пространство в двести миллиардов кубических километров, и ты мог бы искать
всю жизнь и не найти ничего. А снижаясь, в конце концов он мог приблизиться
к ней на пятнадцать-двадцать километров, потому что, повторяю, астероид был
очень мал. Так он снижался с выключенными двигателями и разговаривал с
детьми. У них было всего вдоволь: продовольствия, воздуха, воды, но они
боялись, и он до самой ночи рассказывал им сказки. Когда они уснули, он
продолжал бодрствовать, а рано утром снова начал рассказывать. Испытательный
полет продолжается обычно, часа два. У него было с собой лишь несколько
укрепляющих таблеток и немного кофе, которым он время от времени смачивал
горло, чтобы не потерять голос. Ты представляешь себе? Это была не обычная
ракета, а машина Института скоростных полетов, пилот лежал в пневматическом
гамаке, весь обвязанный с головы до ног, в темноте, с микрофоном, прижатым к
шее, и рассказывал сказки. Первые спасательные ракеты прилетели лишь на
следующий день, но прошло еще несколько часов, пока они нашли его и детей.
- Этим пилотом, был ты?
- Нет, Амета.
- Амета?
- Да.
- И он тебе рассказывал про это? - недоверчиво спросил я; это было так
не похоже на Амету.
- Нет.
- Откуда же ты знаешь все подробности?
- Пора идти, солнце заходит. Надо еще пройтись по шестому участку...
Откуда я знаю всю эту историю?. Да я сам был одним из этих детей...
Когда мы проверили, как подвигается работа, и возвращались в наш
бронированный "дом", край солнечного диска, похожий на линялый гребень из
лучей, опускался за горизонт. Все пространство вдруг охватил беспросветный,
непроницаемый мрак и мы шли, погрузившись в него сначала по колено, потом по
пояс и, наконец, по шею. Лишь самые высокие вершины скал сияли над морем
тьмы, которая гасила их одну за другой. Зорин, молчавший всю дорогу,
остановился у входа и неожиданно сказал:
- Нашлись люди, которые стали говорить, что он поступил безрассудно,
неосторожно. Он им ответил:
"В океане, в известковых раковинах живут крохотные создания; за семьсот
миллионов лет они совершенно не изменились, Вот они - самые осторожные
создания на свете".
Подсчеты, необходимые для строительных работ, нам производил
электронный мозг. Вечером Зорин садился за стол и начинал с ним
разговаривать. Электронный мозг был небольшой и очень узко
специализированный и, естественно, не мог равняться с мощными генеральными
автоматами "Геи". Поэтому Зорину часто приходилось долго ждать, пока автомат
выполнит задание, и он прозвал машину "дурнем". Эта кличка со временем
приобрела любовный оттенок. Несколько вечеров подряд Зорин, занятый
проверкой хода строительных работ, не анализировал данных астролокаторной
разведки, сообщавшей обо всем, что происходит вокруг осколка скалы, на
котором мы совершали путешествие в пустоте. Когда он наконец взялся за них,
то сразу помрачнел и передал "дурню" ряд цифр. Тот, как обычно, затянул
анализ, и, не дождавшись ответа, мы ушли спать. Ночью Зорин встал и подошел
к автомату. Вернувшись, он принялся свистеть; это было у него признаком
очень плохого настроения. Я не спрашивал ничего, зная, что у него каждая
мысль должна улежаться.
- Знаешь, - сказал он под конец, - кажется, мы попадем в кашу.
На языке пилотов "каша" обозначает метеоритный поток. Сообщение Зорина
меня не очень взволновало.
- Ну и что ж? - возразил я. - Ведь и наш дом, и атомный склад, и ангар
автоматов рассчитаны с достаточным запасом прочности; как-нибудь переживем
несколько часов. Но странно, неужели астронавигаторы ошиблись?..
Зорин ничего не ответил, лишь перед самым уходом обронил:
- Это не обычные метеориты, понимаешь? Они из другой системы.
Зорин пошел к автоматам, которые продолжали работать, и у меня
оставалось не меньше часа, чтобы поразмыслить над тем, что он сказал. Как
известно, здесь бывают два типа метеоритов: одни возникают в данной системе,
движутся по замкнутой кривой, и скорость их по отношению к нашей маленькой
планете не может превысить нескольких километров в секунду. "Чужие" же
метеориты, рои каменных и железных скал, мчащихся по параболам, могут по
отношению к телам любой системы развивать огромные скорости, доходящие до
ста километров в секунду. Кажется, наш локатор уловил отражение именно
такого потока.
Два дня мы не вспоминали об этом, только Зорин все позже засиживался по
ночам над пленками радароскопов и все чаще поглаживал волосы с таким
усердием, будто хотел снять свой собственный скальп. Автоматы оборудовали
дополнительными щитами наше помещение и крышу атомного склада, который
находился в полукилометре от "дома" и представлял собой металлический
цилиндр, на три четверти углубленный в скалу,
Предположение Зорина превратилось в уверенность. Фотопластинки уловили
на одном участке неба крохотное туманное пятнышко, будто кто-то запачкал
снимок; там двигалась туча тел, столь мелких, что ее составные элементы
нельзя было различить и она казалась единым целым. Но сквозь нее
просвечивали звезды; значит, это было не единое тело, а рой маленьких
осколков.
- Может быть, это пылевая туча? - сказал Зорин, когда мы обсуждали,
сообщить ли на "Гею" о наших опасениях.
Мы решили, что сообщать не стоит, поскольку товарищи помочь нам. не
могут, а будут лишь без пользы волноваться. Весь следующий день работа
продолжалась как обычно; закладка второго котлована под склад приближалась к
концу, ангар автоматов был прикрыт дополнительной броней. Мы не могли лишь
защитить временную мачту радиостанции, которая поднималась на сорок пять
метров над уровнем равнины и удерживалась системой стальных канатов,
растянутых якорями.
Ночью меня разбудил гром, такой сильный, словно над моей головой
ударили в набат. Кровать прыгала как живая. Я сел, опустил ноги и босыми
ступнями ощутил, как дрожит мелкой дрожью пол. Спросонок у меня мелькнула
мысль, что наш астероид - пробудившееся живое чудовище, каменная кожа
которого начинает шевелиться. Почва заколыхалась еще сильнее.
- Слышишь? - спросил я впотьмах.
Ответа не было, но я знал, что Зорин не спит.
Через четверть часа взошло солнце и ярко осветило окрестность.
Скалистая равнина взрывалась одновременно в десятках мест до самого
горизонта. Не было слышно ни звука, только белые брызги камней виднелись то
ближе, то дальше да время от времени почва колебалась, как палуба корабля,
который борется с бурей. Невидимые во время полета метеориты отскакивали от
скал, вращаясь с головокружительной быстротой. Мы молчали, а за окнами
по-прежнему падал каменный дождь. Скалы дымились, песчаные фонтаны то
взлетали, то опадали, иногда отзывались тонким звоном осколки, ударявшиеся о
наши стены; и вновь наступала тишина, которую внезапно прерывал
металлический грохот, будто взрывался и валился нам на голову потолок: это
шальной осколок попадал в верхнее покрытие бронекамеры.
Через-три часа солнце зашло. Метеориты падали реже и слабее; планета
прикрывала нас от главного потока.
Мы еще не знали, каков путь этого потока и как далеко он простирается.
Приходилось ждать. Наступил день, и почва опять заколебалась. Нам пришлось
вновь испытать мощные удары, блиндаж отражал их, издавая тяжкий звук;
казалось, что стальные стены прогибаются и уступают бесчисленным ужасным
ударам. Ночью каменный град хотя и ослабел, но все же был так густ, что
нечего было и думать о том, чтобы выйти из бронекамеры. А ведь град только
начался.
В нечеловеческом сверкании раскаленных солнцем скал и в ледовом мраке
ночи бушевал камнепад. Под его ударами почва дрожала, как живое существо,
стены тряслись, лихорадочная дрожь расползалась по предметам, пронизывала
наши тела. Мы были в тюрьме.
Связь с атомным складом и ангаром автоматов пока не была нарушена.
Когда на следующую ночь бомбардировка ослабела, мы вызвали автоматы и
приказали приступить к работе. Они вышли, но приблизительно через час один
из них рухнул, разбитый прямым попаданием; его панцирь разлетелся, как
стеклянный. Другие заколебались, прервали работу и вернулись в ангар: начали
действовать предохранительные устройства. Утром мы увидели разбитый автомат:
он лежал на расстоянии трехсот с лишним метров от бронекамеры, вдавленный в
песок черными осколками.
Мы рассчитывали, что астероид скоро выйдет из потока и адский обстрел
прекратится, поэтому ни о чем не сообщали нашим товарищам.
Радиостанция находилась на верхнем этаже бронекамеры и сквозь
иллюминатор, расположенный в центре купола, обычно было видно черное небо.
Теперь автоматическое приспособление закрыло его стальной крышкой. Здесь,
наверху, мы беседовали с товарищами. Мы держали связь ночью, когда
метеоритов было меньше; прямое попадание в камеру было маловероятным, и нам
удавалось скрыть события. Мы молчали главным образом потому, что "Гее"
оставалось лишь пять дней пути до Белой Планеты и все внимание товарищей
было сосредоточено на проблеме сношений с ее обитателями. Разговаривая с
друзьями, мы слышали легкий, ни на мгновение не прекращавшийся шорох - это
космическая пыль сползала с покатой поверхности крыши и все более толстым
слоем покрывала стены; наш бронированный дом был под конец наполовину
засыпан этим звездным песком.
На следующий вечер радиоприем значительно ухудшился. По окончаний
беседы с "Геей" мы обнаружили, что главный рефлектор антенны сбит с места и
продырявлен в нескольких местах.
- Работа стоит уже три дня, - заметил я, - а теперь нам грозит потеря
связи.
- Автоматы починят антенну.
- Ты уверен, что они пойдут?
- Да.
Зорин подошел к пульту управления и вызвал по радио автоматы. Стояла
уже ночь, метеориты падали реже. Он послушал и выключил микрофон.
- Идут? - спросил я.
Он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, как борец,
прищурившись наблюдающий за противником, и молчал.
- Что мы будем делать? - спросил я.
- Будем думать. А пока - споем.
Мы пели почти час. То он, то я вспоминали все новые песни. Мимоходом он
заметил:
- Предохранительное устройство можно выключить, понимаешь?
- Да, но только не на расстоянии, - возразил я.
Мы продолжали петь. По временам Зорин прислушивался. Наконец он встал и
огляделся в поисках скафандра.
- Ты хочешь идти туда?
Он молча кивнул головой, влезая в головное отверстие серебристого
скафандра. Затем он подтянул скафандр кверху за воротник и проворчал:
- Хорошо, что у нас нет предохранителей...
- Подождем немного, - начал я, будучи не в силах помешать ему.
- Нет. Может остановиться работа; надо починить антенну. - Он проверил
застежки на плечах, поднял с полу шлем, взял его под мышку и направился к
двери.
"Будто его и не было, - мелькнуло у меня в голове. Чувство
беспомощности исчезло. Меня охватило холодное бешенство. - Я, пожалуй,
немного похож на него", - подумал я, торопливо надевая скафандр. Когда я,
застегивая ремни, вышел в шлюз, он стоял у двери. Услышав мои шаги, он
обернулся, не снимая руки с затвора. Я сделал вид, что не замечаю этого,
закрыл внутреннюю дверь и подошел вплотную к нему.
Так мы стояли в слабом свете лампы - две серебристые фигуры на фоне
темных стен.
- Что это значит? - спросил он наконец.
- Я иду с тобой.
- Это бессмыслица.
- Я этого не думаю.
- Послушай, что ты делаешь?
- А что ты делаешь?
Он постоял не шевелясь и вдруг рассмеялся по-своему, почти беззвучно.
Взял меня за руку; я упирался, предчувствуя, что он начнет меня разубеждать.
- Послушай, - понизил он голос, - ты помнишь, зачем нас высадили здесь?
- Помню.
- "Гея" может не вернуться.
- Я знаю об этом.
- Кто-то должен остаться и построить станцию.
- Согласен, но почему должен идти ты, а не я?
- Потому, что я лучше тебя справлюсь с этим делом.
На это я не мог ничего возразить. Он снова повернулся ко мне.
- Ты пойдешь, - сказал он, - если мне не удастся. Хорошо?
- Хорошо, - ответил я. - Буду поддерживать с тобой связь по радио.
Он молча повернул рычаги. Раздалось шипение воздуха, всасываемого
внутрь камеры; стрелка манометра лениво приближалась к крайней черте,
несколько раз качнулась около нее и остановилась у края шкалы. Зорин толкнул
большие рычаги выходной двери. Она не открылась... Он выругался и нажал
сильнее. Я помог ему. Дверь медленно поддалась. Через щель к нашим ногам
хлынул сыпучий песок. Его струя все увеличивалась. Наконец дверь открылась.
У выхода образовалась глубокая воронка. Бронекамеру окружали высокие
песчаные холмы. Залитая холодным светом далекого солнца А Центавра, равнина
была мертва и тиха: она была похожа на мозаику, выложенную из угля и серебра
и неравномерно потрескавшуюся. Зорин поднял правую руку и исчез из глаз. Я
выглянул в открытую дверь: он шел, утопая в песке почти до колен. Я
огляделся, стараясь увидеть вдали сводчатую крышу атомного склада, рядом с
которым помещался ангар автоматов, и вздрогнул. В темноте сверкнула короткая
вспышка, за ней — послабее - другая, третья, четвертая. Это были метеориты.
Энергия удара воспламеняла их. Я стоял неподвижно, горизонт сверкал. Зорин
был уже таким маленьким, что я мог бы закрыть его фигуру вытянутым пальцем.
- Как ты там? - спросил я в микрофон, чтобы сказать что-нибудь.
- Как в сиропе, - ответил он сразу же.
Я умолк. Вспышки появлялись то в одном, то в другом месте: казалось,
какие-то невидимые существа подают друг другу световые сигналы. Вдруг я
сообразил, что стою под открытым небом. Это было бессмысленно: если уж
подвергаться опасности, надо было идти с Зориным. Я вошел в шлюз и потерял
его из виду. Подняв руку, я оперся о притолоку: так можно было следить за
циферблатом и смотреть на горизонт, видневшийся в полуоткрытую дверь.
Вспышки продолжались. Секундная стрелка передвигалась по циферблату, как
напрягающее силы насекомое. Я ждал.
"Еще три минуты", - подсчитал я в уме и громко спросил:
- Идешь?
- Иду.
Я задавал этот вопрос несколько раз и получал на него однообразный
ответ. Вдруг я увидел вдали две вспышки и услышал слабый стон.
- Зорин!
- Ничего, ничего, - ответил он сдавленным голосом. Я вздохнул
облегченно: метеорит не попал в него, иначе он погиб бы на месте.
"Идешь?" - хотел спросить я, но у меня перехватило дыхание. В наушниках
слышался страшный треск.
- Пусти же... - невнятно бормотал Зорин, - зачем ты держишь? Ну...
- С кем ты говоришь? - спросил я, чувствуя, как волосы поднимаются у
меня дыбом.
Он не отвечал. Было слышно его срывающееся дыхание, будто он силился
похнять что-то. Одним прыжком я выскочил наружу. Равнина, залитая холодным
светом, была мертва и пуста. Я сообразил, что Зорин находился где-то в
трехстах пятидесяти - четырехстах метрах, но видел лишь зубчатые, скалы,
холмы, длинные тени и больше ничего.
- Зорин! - закричал я так, что у меня зазвенело в ушах.
- Иду, иду, - отвечал он все тем же сдавленным голосом.
Песок в одном месте зашевелился, серебристая фигура вынырнула из него,
выпрямилась и медленно двинулась вперед.
"Он упал, - подумал я. - С кем же он говорил?"
Решив задать этот вопрос поздней, я вернулся внутрь шлюза. Вдруг в
наушниках послышался голос Зорина:
- Я дошел.
Он бормотал что-то, видимо копаясь в песке, засыпавшем вход в ангар.
- Начинаю действовать, - минуту спустя сказал он.
Работа затянулась дольше, чем я предполагал: полчаса по секундомеру, а
если судить по напряжению моих нервов - целую вечность. Наконец он сказал:
- Кончено. Теперь они будут послушны, как кролики. Возвращаюсь.
Мне показалось, что вспышки участились, - впрочем, может быть, только
показалось. Несколько раз под ногами вздрогнула почва. Эта дро
Закладка в соц.сетях
