Жанр: Научная фантастика
Магелланово облако
...ись и дремали у своих телескопов.
Все же мне удалось поймать Бореля в безлюдном саду; он забежал туда, по
его словам, "одной ногой, чтобы освежить голову ароматом цветов". Мы присели
на камнях над ручьем, и Борель под большим секретом сообщил мне об открытии,
которое он только что сделал. Вторая по порядку планета солнца А, по
размерам несколько меньшая, чем Земля, вращается вокруг оси в течение трех
четвертей земных суток. Я терпеливо ждал дальнейших разъяснении, но Борель
не торопился с ними и, лишь заметив мое спокойствие, изумленно сказал:
- Как, неужели ты не понимаешь? Ведь Меркурий совершенно не вращается
вокруг оси, а вращение Венеры очень замедленно. Быстрое вначале вращение
этих планет на протяжении миллионов лет тормозилось приливным трением,
вызванным притяжением Солнца. Так вот, ближайшая планета в системе А
Центавра обращена к этой звезде всегда одной и той же стороной, как
Меркурий; другая же, по своему положению соответствующая Венере, имеет
период вращения в тридцать раз более короткий, чем у Венеры...
- Что это значит?
- Вмешательство внеастрономического фактора.
- Что же это за фактор?
- Живые создания, населяющие планету, - ответил Борель. - При этом
создания, по меньшей мере равные нам, а может быть, и превосходящие нас по
уровню развития: мы-то ведь пока еще не пытались воздействовать на скорость
вращения Земли.
- Что? - воскликнул я. - Ты считаешь, что они регулируют?..
- Да. У этой планеты нет луны; подсчеты показывают, что она должна
совершать один оборот вокруг своей оси в двадцать или в восемнадцать суток.
Теоретически более короткий срок обращения исключается, значит... Мы должны
приготовиться к встрече с действительно разумными существами.
Я спросил его, почему после такого важного открытия мы теряем время на
погоню за второй планетой Карлика.
- За восемь лет нашего путешествия, - объяснил .мне Борель, - двигатели
"Геи" превратили в энергию несколько десятков тысяч тонн горючего. Следует
пополнить как можно скорей его запасы. Теоретически безразлично, каким
веществом - жидкостью ли, газом или минералом - приводить в движение
корабль, но астронавигаторы требуют, чтобы материал, который пойдет на.
пополнение запасов топлива, можно было получить в значительном количестве и
переправить на "Гею" легко и быстро. Надо надеяться, что вторая планета
Карлика, окруженная весьма редкой, безоблачной атмосферой и покрытая
песчаными пустынями, будет полностью отвечать этим требованиям.
- Когда древний садовник терпеливо выращивал плоды на ветвях своих
деревьев, то еще прежде, чем их коснулась чья-нибудь рука, он мог сказать: я
сделал свое дело.
Так сказал Амета. Он стоял с Ирьолой на передней смотровой палубе,
залитой красным светом стоявшего высоко над нами Карлика.
- О чем вы говорите? - спросил я подходя. - Кто этот садовник и что
значит твоя метафора, пилот?
- Мы говорим о том, что, если бы даже мы были вынуждены сейчас
повернуть к Земле, мы знали бы, что наша экспедиция так или иначе выполнила
свою задачу, - ответил за Амету инженер.
- Ах, значит, это мы - садовники, а там - созревший плод? - Я показал
туда, где пылал огненный диск. - Если речь идет обо мне, то я предпочитал бы
не возвращаться, особенно теперь, когда мы приближаемся к цели!
- Ни у кого такого намерения нет, - возразил Ирьола. - Мы ведем
разговор на всякие возвышенные темы, потому что сегодня Амете исполнилось
пятьдесят лет.
- Полвека! - воскликнул я невольно. - А ты с каждым днем все молодеешь!
Как это тебе удается?
Амета ответил:
- Мы уже давно отправили на Землю основную формулу теории Гообара. Этот
пучок радиосигналов сейчас несется в пространстве и дойдет до Земли через
два года. Пусть черти нас заберут - разве это не великолепно?
- Картина чертей, которые забирают нас, не кажется мне великолепной,
но, если она тебе необходима ко дню рождения, пусть будет так, я согласен, -
возразил я. - Инженер, - обратился я к Ирьоле, - почему ничего не делается
на корабле? Почему не готовятся к высадке?
- Мы все выполнили ночью. Нам предстоит пройти еще около тридцати тысяч
километров, но это расстояние мы будем идти не меньше часа, так как движемся
весьма медленно: мы приближаемся к пределу Роша...
- И первым полетит Амета? - спросил я.
- Конечно, Амета, - отозвался, словно эхо, пилот. А инженер добавил,
улыбаясь:
- Лететь должен был Зорин, но он уступил свое право Амете в виде
подарка ко дню рождения.
- Я надеюсь все же, что у всех нас будет возможность поразмять кости на
настоящей твердой земле? Ты подумай только, восемь лет чувствовать металл
под ногами... Может быть, астронавигаторы смилуются над нами?
- Смотрите, - негромко сказал Амета. Бурую поверхность планеты
прорезали трещины. Все на ней казалось неподвижным, мертвым; но,
всматриваясь внимательно в плоские равнины, можно было заметить, как по ним
медленно движутся сероватые пятна; это было очень похоже на пыльные бури.
Палуба наполнилась людьми; "Гея" двигалась все медленнее, как бы
размышляя, опуститься ли ей на поверхность планеты или нет.
- Надо собираться, - сказал Амета и улыбнулся. Я заметил, что у него
совсем седые виски. Свет Карлика покрыл их яркой рубиновой краской.
- Надо собираться, - повторил он. - Я отправляюсь в другой мир, но не
прощаюсь: скоро вернусь!
Амета находился в разведывательном полете три часа, после чего сообщил:
"Маленькая, пустынная планета типа Марса. Никаких следов органической
жизни; большие каменистые и песчаные пустыни; одинокие утесы, горные цирки и
погасшие вулканы. Атмосфера раз в двадцать менее плотная, чем на Земле, без
следов кислорода и водяных паров. Разница температур между дневным и ночным
полушарием доходит до ста десяти градусов. Вдоль терминатора - границы света
и тени - проходит зона бурь, движущихся со скоростью вращения планеты. В
центральной горной системе субтропической зоны южного полушария большая
правильная впадина, обнажающая глубокие слои коры; вероятно, кристаллический
базальтовый щит. От этого района на несколько сот километров расходятся
широкие пояса раздробленных вулканических скал".
Планетохимики дали заключение, что, хотя энергетическая ценность
базальта и родственных ему минералов значительно уступает ценности тяжелых
земных элементов, которые служили нам до сего времени горючим, однако
простота добычи и транспортировки компенсирует эту разницу. Было решено, что
"Гея" на пять-шесть дней ляжет в дрейф над этим районом, и грузовые ракеты
наполнят ее резервуары размельченными минералами.
Всю ночь в лабораториях производился анализ фотосъемок, привезенных
Аметой. "Гея" дрейфовала на высоте около двухсот километров, далеко за
пределами разреженной атмосферы. Выйдя утром на палубу, я стал свидетелем
прекрасного зрелища. Наш корабль выходил из конуса тени, который отбрасывало
ночное полушарие планеты. Наверху гигантского полукруга, закрывавшего
звездное небо, появилась кроваво-красная черта; потом на однообразном
черно-буром небе показался красный край Карлика. Когда его отвесные лучи
пронизали атмосферу, она вспыхнула, как бы озаренная бенгальскими огнями.
Кое-где кровавые волны пересекались прозрачными полосами; диск планеты до
самого горизонта засверкал багрянцем, переходящим в розовый оттенок. Это
зрелище не исчезало до тех пор, пока Красный Карлик не поднялся, а бегущая
ему навстречу "Гея" не оказалась над дневным полушарием планеты.
В двенадцать часов "Гея" легла в дрейф над указанным Аметой местом и
выслала разведывательную группу тектоников и планетохимиков. Внизу,
затянутые полосами редкого тумана, неясно вырисовывались извилистые горные
системы. Над ними возвышалась вершина, напоминавшая гигантский лунный кратер
диаметром в четыреста километров. На северо-востоке в стене кратера было
отверстие, словно много веков назад здесь ударил гигантский молот, вдребезги
разбил скалы и разбросал далеко по пустыне камни, которые длинными белесыми
полосами разбежались во все стороны. Вся эта местность с большой высоты
казалась морской звездой, приплюснутой к поверхности шара.
Когда ракеты скрылись из глаз, мы взялись за бинокли. В поле зрения, по
которому все время проплывали красноватые облака, появились серебристые
искры, приближавшиеся к планете. Первая ракета нацелила на пустынную равнину
атомные лучи, которые оставляли за собой раскаленную розовую полосу.
Расплавленный песок превратился в стекловидную массу, своеобразную
естественную дорожку, на которой могли приземлиться следующие ракеты.
Исследователи должны были взять образцы скальных пород и определить места,
где минералы отличаются максимальным содержанием тяжелых элементов. Через
три часа они вызвали по радио с аэродромов "Геи" грузовые ракеты с
экскаваторами, дробилками и погрузчиками. Разведывательная группа уже могла
вернуться на корабль, но продолжала дальнейшие исследования. После полудня
ученые обратились к астронавигаторам с просьбой выслать в их распоряжение
гусеничные тракторы. Пользуясь случаем, я присоединился к экипажу ракеты,
которая везла на планету машины.
Эта ракета, значительно более тяжелая, чем пассажирские, которыми
пользовались разведчики, не могла приземлиться на дорожке из искусственной
стекловидной массы. Пилот Уль Вефа резко затормозил над песчаными холмами,
но ракета не успела потерять скорость и врезалась в них с такой силой, что
несколько десятков секунд из-под носа ракеты поднимались лохматые песчаные
волны. Едва прекратился гром торможения, как наступившую тишину заполнил шум
вихря. За окнами пролетали красные облака.
Мы находились в самой нижней точке чашевидной впадины, окруженной со
всех сторон амфитеатром скал. Ракеты-разведчики стояли в километре от нас;
вихри песка засыпали их со всех сторон - вокруг ракет уже возвышались
полукруглые песчаные сугробы. Гусеничные тракторы по сходням были спущены
вниз. Вместе с другими астронавтами я влез на один из них, и мы двинулись к
основной площадке.
Я надеялся, что чужие горы хоть немного похожи на пейзажи родной Земли,
столь памятные с юности: вершины скал, великое молчание, рождающее чувство
бесконечности, - не той черной, необъятной бесконечности, которая таилась за
тонкой оболочкой атмосферы, а светлой, голубой, земной. Но с машины, которая
содрогалась от рывков мотора и подпрыгивала на выбоинах, передо Мной
открывалось неровное, серое, словно засыпанное пеплом, слившееся с небом
пространство... Позади нас в клубах пыли мутно тлел Красный Карлик. Машина,
задыхаясь и хрипя от усилий, взобралась на широкую стекловидную полосу,
созданную ракетами, перебралась через нее, размалывая ее гусеницами, и
свалилась по другую сторону в летучий серовато-белый песок. С вершин
окрестных холмов слетали песчаные смерчи. Наконец гусеничный трактор
остановился около ракеты-базы. Мы спрыгнули. Пыль была выше колен; низовой
ветер поднимал ее и загонял во все поры скафандров. До ракеты надо было
пройти меньше ста метров, но я облился потом, пока преодолел это расстояние.
Ракета стояла на голом обломке скалы, возвышавшемся, как остров, среди
подвижных песков. Вокруг простиралась пустыня. В просторной кабине ракеты
десять астронавтов склонились над столом, покрытым картами, фотоснимками и
осколками минералов, и что-то обсуждали. Оказывается, моих товарищей
заинтересовали очертания горных массивов, и они собирались провести пробное
зондирование почвы. Мы направились к ожидавшим нас гусеничным машинам.
Я взобрался на башню. Машина тронулась с места, вздымая гейзеры песка.
Она двигалась медленно, переваливаясь и по временам увязая до половины
бортов. Это колыхание и песчаные волны создавали впечатление, будто мы
движемся по морю.
На западе возвышались обрывистые горные хребты, пересеченные ущельями,
вглубь которых проникали языки наносов. Эта картина естественной эрозии
сменялась неописуемым хаосом. Разрушенные склоны отваливались гигантскими
ломтями; в обнажениях виднелись огромные грушевидные валуны, словно в
разломы впился расплавленный камень и застыл там. Вертикальные обрывы были
оплавлены и сияли фиолетовым светом. Весь массив горной цепи спадал тремя
огромными уступами до самого дна равнины, вновь поднимаясь у рыжей черты
горизонта.
Наши машины все чаще сворачивали в сторону, чтобы обойти полузасыпанные
песком базальтовые обломки; наконец мы остановились у площадки, сплошь
усыпанной каменными глыбами, которые не смогли преодолеть на машинах. Дальше
мы шли или, вернее, пробирались пешком. Я присоединился к ученым, но их
однообразная работа - зондирование скал ультразвуковыми аппаратами,
исследование рентгеновскими лучами горных пород, взятие проб - продвигалась
так медленно, что я вернулся к машине. Сидя в теплой кабине, я беседовал с
Уль Вефой, пока не заговорило радио: это метеотехники "Геи" предупреждали
нас о приближении песчаной бури. Надо было собрать изыскателей, которые
разбрелись далеко по всей площадке. Вскоре мы вернулись к базовой ракете.
Красное солнце заходило. Облака над нами как бы уплотнились, небо
приобрело однообразно-ржавую окраску, напоминавшую коптящее пламя лампы, на
которое смотришь сквозь грязное стекло. Кровавый, негреющий диск Красного
Карлика висел в расселине между черными вершинами и тучами. Все вокруг
тонуло в красноватой, сгущавшейся мгле; пурпурные тона переходили в
багрово-фиолетовые. Тяжело качающиеся машины с людьми напоминали чудовищ,
вышедших из морских глубин. Багряный диск коснулся горизонта, и в нем
возникло углубление, словно раскаленный шар расплавил скалы. Карлик скрылся;
над вершинами гор продолжали сверкать его протуберанцы, похожие на медленно
сплетающихся красных змей; наконец исчезли и они. Наступил абсолютный мрак.
Казалось, мы зажмурили глаза. Вдали послышался нарастающий вой: это шла
ночь, а вместе с ней песчаная буря. Мы укрылись в ракете.
Долго я прислушивался к спору ученых; они предполагали, что расселину в
горной цепи пробил большой метеорит, двигавшийся по траектории, почти
параллельной поверхности планеты.
За ночь я дважды просыпался, видел товарищей, склонившихся над картами,
и вновь засыпал. Кажется, они так и не сомкнули глаз до рассвета. Утром
температура воздуха опустилась до минус восьмидесяти семи градусов. Все
ракеты были доверху засыпаны песком; их откопали лишь вызванные по радио
автоматы. Грузовые ракеты продолжали перевозить на "Гею" измельченный
базальт, а изыскатели вновь направились на площадку, к месту космического
катаклизма.
Я остался один и сквозь стеклянную перегородку смотрел, как в другой,
меньшей кабине два координатора руководили работами изыскателей. На больших
экранах была изображена окружающая местность. Там, где находились люди, на
экране светились лампочки. Десятки этих светлых точек медленно ползали,
останавливались, двигались назад: люди взбирались на недоступные скалы и
спускались в глубокие ущелья. Вдруг я заметил, что все светящиеся точки
начали двигаться в одном направлении; они образовали мелькающее кольцо,
потом собрались вместе и начали шевелиться, как рой светлячков. Оба
координатора оживились; находившийся в кабине, кроме них, планетолог Борель
поминутно вглядывался то в один, то в другой экран, говорил с
координаторами, потом подошел к аппарату прямой связи с "Геей". Координаторы
встали и наклонились над экранами. На их лицах отразилось такое возбуждение,
что я хотел войти в кабину; но на боковом пульте загорелись три лампочки,
две зеленые и одна белая, означающие, что с "Геи" прибывает пассажирская
ракета (грузовые, двигавшиеся беспрерывно, были выключены из сети
сигнализации). Минут через десять я встретил прилетевшего астронавигатора
Тер-Акониана. Он спросил, что открыли ученые и почему так волновались
координаторы.
- Сейчас они будут здесь, - сказал Борель Тер-Акониану, - и мы все
узнаем из первых рук.
Послышался отдаленный прерывистый гул моторов, работающих на высоких
оборотах; он приближался, потом прервался громким вздохом, и через минуту в
кабину вошли люди в запыленных, грязных скафандрах, неся большой
металлический ящик, который они поставили на стол. От усталости они едва
держались на ногах. Отбросив назад шлемы, астронавты садились или, вернее,
падали в кресла.
Слово взял один из тектоников. Оказалось, что они совершенно случайно
совершили важное открытие. Гусеничная машина внезапно провалилась под почву;
расширив отверстие, разведчики увидели что-то похожее на подземную галерею,
круто спускавшуюся вниз.
- А эта галерея естественного происхождения? - спросил Тер-Акониан,
- Мы не вполне уверены в этом, - ответил тектоник. Он провел перчаткой
по лицу и оставил на нем темную полосу. Подойдя к столу, на котором лежал
принесенный ящик, он сказал:
- Мы отрыли часть галереи, но работа продвигается медленно, так как мы
не хотим применять сильно действующие средства. Галерея ведет дальше... В
ней, приблизительно в ста пятидесяти метрах под землей, мы нашли вот это...
Он откинул металлическую крышку. На мягкой подстилке лежала темная,
пористая, как бы запекшаяся бесформенная масса величиной с человеческую
голову.
- Органическая материя? - спросил в наступившей тишине Тер-Акониан.
- Следы ее, - ответил тектоник. - Небольшое количество углерода.
Изотопный анализ дает возможность определить возраст этой массы в пределах
тысячи двухсот - тысячи четырехсот лет. Структура в основном бесформенная,
общий химический состав не дает никаких указаний. Кроме того, это тело
подверглось воздействию высокой температуры, вероятно, в момент падения
метеорита.
- Что говорят биологи? - спросил Тер-Акониан.
- То же, что и мы: углерод, органического происхождения, ничего больше
сказать нельзя.
- А дальнейшие исследования?
- Пока что мы прошли еще пятьсот метров галереи. Там не встречается
никаких следов подобной материи. Дальше обрыв, и галерея кончается.
- Что же вы думаете?
- На планете никогда не зарождалась жизнь, значит, эти останки -
внепланетного происхождения.
- На основании чего вы так полагаете?
- Во всех слоях, вплоть до вулканических скал, отсутствуют следы
действия воды, нет осадочных пород. Жнгнь, состоящая из белковых структур,
не может возникнуть без воды; углерод этот органического происхождения,
таким образом... - И он развел руками.
- Ну? - нетерпеливо прервал его Тер-Акониан.
- Гипотезы... ничего, кроме гипотез, - сказал неохотно тектоник. -
Галерея может представлять собой следы прежних горных разработок.
- А это - останки живого существа?
- Да.
Глаза присутствующих были прикованы к темной массе. Эта минута была
потрясающей. Мы преодолели миллиарды километров, проносились равнодушно мимо
скоплений раскаленной и остывшей материи, мимо солнц и каменных глыб,
летевших в межзвездном пространстве, и вот эта крупинка, случайно открытая
на безымянной, мертвой планете, ускорила биение наших сердец. Я чувствовал
мощную связь, более древнюю, чем человеческий разум и чем сам человек,
объединяющую все живое, великую тоску по созданиям, так же как и мы
борющимся с равнодушной бесконечностью мира. Это она приказала нам увидеть
жизнь в черных останках - жизнь неизвестную, непонятную и в то же время
такую близкую, словно в этом существе было нечто от нашей крови.
Поиски, проводившиеся беспрерывно в течение двух следующих дней, не
дали никаких результатов. На четвертый день к вечеру резервуары "Геи" были
наполнены, наступил час отлета. Изыскатели неохотно покидали места раскопок,
но астронавигаторы по радио торопили их. Была ночь. Надвигалась буря. Ураган
с воем и скрежетом хлестал по ракетам струями песка, словно сотнями стальных
игл вонзаясь в их броню. Стартовать было нелегко: надо было сразу развить
большую скорость.
Базовая ракета, на палубе которой мы находились, отправилась последней,
и я видел, как взлетали наши товарищи.
Огненные колонны одна за другой поднимались в небо, разрезали ночь,
вырывая из мрака куски освещенного таинственным светом пейзажа: кипящий
песок, отвесные скалы и толпы теней, разлетающихся по пустыне, как стаи
черных птиц. Огненные трассы шли выше и выше, совершенно отвесно,
становились тонкими, как раскаленные добела иглы. Когда затих громовой гул
раскаленных воздушных масс, мы услышали шум аппаратов зажигания нашей
ракеты; послышались предупредительные сигналы, я лег навзничь и перестал
видеть все, что делалось за окнами.
В ту ночь "Гея" вышла из зоны притяжения Красного Карлика и, ускоряя
движение, понеслась к большим солнцам Центавра.
ТОВАРИЩ ГООБАРА
Я видел, многих сотрудников Гообара только вместе с ним и, вероятно,
поэтому считал их людьми не очень интересными. Однажды вечером я убедился в
своей ошибке.
Когда я пришел в лабораторию историков, там еще не было никого. Я сел
на стул в первом ряду. Большие люстры не были включены. Казалось, что этот
пустой зал с темными картинами, едва различимыми на стенах, озарен светом
пасмурного дня.
Астронавты теперь проводили вечера в лабораториях, изучая материалы,
полученные на планете Красного Карлика, и разрабатывая планы будущих
исследовательских экспедиций в системе Центавра. К историкам заходили
немногие. Сегодня вместо лекции Молетича стихийно завязалась дружеская
беседа. Тембхара рассмешил нас рассказом о том, как автоматы, принадлежавшие
двум ученым противоположных взглядов, оставленные в лаборатории, проспорили
целую ночь, пока наконец один из них не убедил другого, и, когда хозяин
утром пришел на работу, его автомат из верного союзника превратился в
заядлого противника.
Молетич предложил нам показать и объяснить несколько произведений
древних художников. Мы согласились. Свет в зале был выключен, и на экранах
во всем богатстве красок возникли полотна древних голландских и итальянских
мастеров. Через час лампы вновь загорелись, и мы пошли к выходу, обмениваясь
впечатлениями.
- Знаете, что всего больше поражает меня в этих картинах? - сказал
Руделик. - Одиночество их создателей. Оно проявляется под различными
масками: сухого, холодного равнодушия, презрения, сочувствия, а иногда
вырывается горьким криком, как у Гойи...
- Прежде искусство воздействовало не только любовью, но и ненавистью, -
заметил я. - Теперь не так.
- И не только искусство, - бросил Молетич.
- Но эти люди на картинах, - продолжал Руделик, - они смеются и плачут,
как мы... Да, если бы я не был биологом, то стал бы художником.
- А талант? - спросил кто-то.
- Ну, Тембхара помог бы мне своими автоматами, - сказал со смехом
Руделик.
Мы шли к дверям, и лишь ассистент Гообара Жмур продолжал одиноко сидеть
в пустой аудитории, положив руки на спинку стоявшего впереди кресла. В
дверях мы остановились: не хотелось оставлять товарища одного в полутемном
зале. Он повернулся к нам.
- Вы ждете меня? - спросил он. - Если не торопитесь, я расскажу вам
одну поучительную историю... Она связана с тем, что мы сегодня видели.
Мы вернулись. Он попросил еще убавить свет и начал рассказывать. Мы
почти не различали его лица.
Математические способности у него проявились уже в детстве. Окончив
школу, он приступил к самостоятельным научным исследованиям и вскоре
опубликовал работы, принесшие ему известность. В несколько месяцев решал он
задачи, над которыми другие бились безуспешно долгие годы. Он мог заниматься
одновременно двумя и даже тремя самыми трудными проблемами. Наделенный
огромной, острой, схватывавшей на лету интуицией, он начинал новую тему,
привлекавшую его внимание, указывал направление, в котором надлежало идти,
но едва вырисовывался первый контур решения, как оно переставало его
интересовать, и он предоставлял дальнейшую разработку проблемы автоматам.
Все, за что он брался, казалось ему недостаточно трудным, малоинтересным.
Товарищи называли его "коллекционером твердых орешков" и обвиняли в
чрезмерной самоуверенности. Задетые его высокомерием, они подсунули ему одну
идею. Он поднял брошенную перчатку, признав, что это как раз будет ему по
силам.
До сих пор в его комнате не было ничего, кроме письменного стола,
кресла, электромозга и подручных анализаторов. Единственным исключением
являлся гиацинт, росший под окном в серебряном конусообразном горшке. Теперь
стены комнаты стали сверкать красками. С трионовых экранов исчезли чертежи и
математические формулы, толстые тома и рукописи. В их холодной серебристой
глубине стали появляться изумительные произведения искусства: фарфоровые
блюда, на которых концентрические круги малиновых и золотых лепестков
вращались в разные стороны; хрусталь, в гранях которого. пылали прозрачные
костры; древние ткани с вышитыми на них цветами, сверкающими красками, в
которых серебро было смешано с кровью, огнем и фиалками; греческие вазы, по
окружности которых бежал хоровод белых теней.
Каждый такой предмет Жмур относил к определенному классу символов.
Потом он производил детальные исследования. На вспомогательных пультах
возникали проекции и разрезы предметов в целом, гиперболоиды,
взаимопроникающие конусы, шарообразные чаши, многогр
...Закладка в соц.сетях
