Жанр: Научная фантастика
Магелланово облако
...анники, политопы, торы,
подвергнутые деформациям высшего порядка.
Вытравленные на металле, стекле, кристаллах ряды фигур превращались в
однообразные шеренги сложнейших чертежей, связанных цепями цифр, в кривые
линии, из которых возникали очертания древних ваз.
Потом наступила очередь картин.
На трионовых экранах появлялись высокие небеса Гоббемы, кипящие линии
Гойи; комнаты Вермеера, наполненные невесомым воздухом; полные жизни нагие
фигуры Тициана; порожденные золотистым полумраком, застывшие в полувздохе
люди Рембрандта. Сидя целыми ночами у экранов, со взглядом, устремленным на
гибкие фигуры ангелов и людей и на фыркающих, облитых пеной коней, он
исследовал оптическими аппаратами сочетания фигур, оси перспективы,
золотистые пятна охры и чернь эбенового дерева, киноварь и индиго, сепию и
кармин; плоскости, покрытые венецианской и индийской красками, силу света и
тьмы; анализировал косинусы углов, границы отбрасываемой тени. Но чем дальше
он шел в этом направлении, тем более сильное сопротивление приходилось ему
преодолевать. Каждая картина обладала не одним математическим скелетом, а
бесконечным их множеством. Границы образов, соотношение пятен, пропорции
человеческих тел, разъятых на части и проанализированных большим
аналитическим аппаратом, упорно хранили свои тайны. Он ошибался, открывая
случайные и мелкие зависимости в бесценных полотнах. А ему нужно было
произвести математический анализ основных факторов, создающих красоту,
выразить их одной всеохватывающей формулой, такой сжатой, чтобы она
объясняла искусство, как гравитационная формула материи охватывает структуру
всей Вселенной.
Измучившись, он искал отдыха в далеких экскурсиях. Часто, проходя по
аллеям парка, он обнаруживал в изгибах черных стволов геометрические кривые
и немедленно начинал выводить их функциональные формулы. До поздней ночи он
просиживал у аппаратов, вслушиваясь в их глухой, монотонный гул, в шум
циркулировавших с головокружительной быстротой токов. Иногда его сознание
сужалось, как сжатый мраком серый круг, в котором бушевал хаос красок, линий
и образов, и он засыпал, положив голову на руки под большим экраном, где все
медленнее появлялись сверкавшие ледяным блеском зеленые кривые.
И вот наступил час, когда он написал на белой карточке формулу,
выведенную им после сотен бессонных ночей, - прямую и очевидную, как
неизбежность.
Ее следовало проверить. Он подошел к автомату, дал ему инструкции и
формулы, а потом терпеливо стал слушать, как в шорохе едва заметно
вспыхивающих ламп рождается первое произведение искусства, которое не будет
созданием человеческих рук. Наконец из отверстия автомата показался большой
лист бумаги. Он схватил его и поднес к свету. Лист был заполнен сложным,
ритмически повторяющимся рисунком. От бесконечного множества узоров рябило в
глазах; каждый из них распадался на сотни мельчайших деталей, и на этом
фоне, созданном железной логикой формул, в центре листа было завершение этой
мертворожденной композиции: пустой, идеально белый круг.
Не веря своим глазам, математик пересмотрел все сочленения автомата,
проверил правильность программы, порядок и очередность выполнения операций.
Он пытался наугад разобраться в деталях произведенного анализа, забирался в
математические дебри, с невероятным усилием пытаясь свести их воедино.
Ошибки не было.
Он погасил лампу и подошел к окну. Тяжелая белая луна висела высоко в
небе. Кровь глухо билась в висках. Он стоял, закрыв глаза, пытаясь остудить
разгоряченный лоб холодным металлом рамы, а в его мозгу мелькали бесконечные
вереницы назойливых алгебраических знаков. Наконец он обернулся, сделал шаг
вперед и замер. В углу у стены светился трионовый экран. Там стояла
вызванная несколько дней назад скульптура - голова Нефертити.
В его распоряжении были все методы топологии - единственной области
математики, исследующей качество; великая теория групп; все капканы
расчетов, которые он расставлял, стремясь свести искусство к формулам, как
сетка кристалла сводится к пространственным отношениям. Законам математики,
думал он, подчинена каждая мельчайшая частица материи: камень и звезда,
крыло птицы и плавник рыбы, пространство и время. Разве могло что-нибудь
ускользнуть из-под власти этого могучего оружия?
Однако на столе, заставленном аппаратами, заваленном таблицами
логарифмов, спокойно стояла гостья из другого мира - эта скульптура. Ее
глаза смотрели так серьезно, будто исполнялись все надежды, которые она
когда-нибудь питала. Дуги, которыми ее шея переходила в плечи, были похожи
на две внезапные паузы великой симфонии. Под тяжелым головным убором
фараонов виднелось узкое лицо со страстными губами, застывшими в молчании. И
все это было лишь каменной глыбой, котирую сорок пять веков назад обтесал
египетский ремесленник.
Он подошел к письменному столу, включил лампу, затмившую лунный свет, и
долго смотрел на Нефертити, наконец выпрямился, взял в руки творение
автомата, разорвал его, сложил, рванул еще и еще... Белые клочки разлетелись
в воздухе, как опадающий цвет яблони. Он хотел было выйти, но в дверях
остановился и вернулся назад. Подойдя к главному электромозгу, он нажал
аннигилятор. Зажглись лампы, послышался мягкий электронный гул. Он стоял,
внимательно слушая, как в шуме, похожем на шорох листьев, стирается с
металлических барабанов памяти вся гигантская теория, созданная его
многомесячным трудом, как мыслящий механизм навсегда забывает о его горьком
опыте.
ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ
За четыре месяца пути мы удалились от Красного Карлика на триста
миллиардов километров, и эта звезда красной искрой сияла теперь за кормой.
"Гея" мчалась полным ходом, направляясь к двойной системе Центавра, и нам
вторично пришлось быть свидетелями неуловимо медленного превращения звезд в
солнца..
В свободное время я продолжал изучать палеобиологию, которая, как
показал недавний опыт, могла оказаться нам необходимой. Однажды вечером,
погуляв немного по саду, чтобы размяться, я направился к Борелям. Дома был
лишь их шестилетний сын. Он объяснил, что папа не приходил с утра, и просил
меня остаться поиграть с ним, но я ушел: если Борель не пришел к обеду, это
кое-что значило. Я отправился на верхний ярус.
В обсерватории было так темно, что я долгое время, ничего не видя,
стоял на пороге. Постепенно взгляд привык к темноте, и я различил экраны
телетакторов, отсвечивавших серебристой, как бы собранной в огромных линзах
звездной пылью. Обычно здесь всегда было людно, теперь же у экранов не было
никого. Астрофизики столпились около аппарата, стоявшего в углу комнат. Была
полная тишина, и я невольно стал на цыпочки. Казалось, все вслушивались в
какой-то звук, которого я не слышал. У пульта радиотелескопа стоял Трегуб;
он держал обе руки на рычагах и медленно их поворачивал. Большой диск перед
ним то угасал, то вспыхивал ярче, и тогда голова астрофизика выступала на
фиолетовом фоне черной тенью. Я уже хотел шепотом спросить, в чем причина
всеобщего молчания, когда мой слух уловил очень слабый шелест, словно кто-то
сыпал мак на натянутое полотно. Трегуб продолжал двигать рычаги
радиотелескопа, и шорох перешел в густую, звонкую барабанную дробь. Когда
звук достиг максимальной силы, профессор опустил руки и подошел к
репродуктору. Люди наклонили головы, чтобы лучше слышать. Однообразные звуки
в конце концов стали надоедать мне, и я шепотом спросил у стоявшего рядом,
что это такое.
- Сигналы локатора, - так же тихо ответил он.
- Наши сигналы?
- Нет, не наши.
- Значит, с Земли?
- Нет, не с Земли.
Изумленный, думая, что он шутит, я пытался разглядеть в темноте его
лицо. Оно оставалось серьезным.
- Откуда же эти сигналы? - спросил я, забыв, что говорить нужно тихо, и
мой голос раздался как гром в царящей тишине.
- Оттуда, - ответил Трегуб и показал на главный экран.
На пересечении фосфоресцирующих линий еле мерцала точка, отдаленная на
несколько дуговых минут от солнца А Центавра, сиявшего ярким пятном в левом
верхнем квадрате экрана.
- Это сигналы со второй планеты А Центавра... - добавил мой сосед.
Вглядываясь в темный экран и слушая, как однообразно стучит пульс
локатора в репродукторах, я попытался вспомнить все, что знал о системе
Центавра. Планете, с которой поступали сигналы, по своему положению
соответствовала в нашей солнечной системе Венера; это была Белая Планета,
вращением которой так интересовались астрономы.
Еще утром, находясь на смотровой палубе, я заметил, что "Гея"
производит непонятные эволюции: звезды медленно перемещались. Теперь я
задумался над этим.
- Давно ли вы услышали эти сигналы? - спросил я.
- Сегодня утром, - ответил Борель.
- Имеют ли они какое-нибудь отношение к нам? - спросил я и, прежде чем
палеонтолог ответил, почувствовал, как замерло у меня сердце, потому что я
угадал этот ответ.
- Да. Направленный пучок волн очень узок. Мы пытались, маневрируя,
выйти из него, но он каждый раз вновь ловил нас.
Значит, нас ждали на этой Белой Планете, едва видимой среди искрящихся
скоплений звезд! Предположение сменилось уверенностью, и, как бы в ответ на
тысячи вопросов, роящихся в моей голове, в репродукторах слышалось
пронзительное тиканье, похожее на торопливые слова на неизвестном языке:
"Так, так, так, так..."
Электромагнитные волны пробили во мраке узкий туннель длиной в
несколько миллиардов километров, нашли "Гею" и возвращались туда, откуда они
были высланы, неся отраженное изображение посланца Земли.
Мы двигались к Белой .Планете шесть недель. Двойные солнца Центавра,
затмевая ближайшие звезды, росли и отдалялись друг от друга. Солнце А уже
казалось огромным огненным шаром, по которому пробегали ясно видимые в
гелиографах пятна. Но наша цель по-прежнему оставалась искрой, сверкающей во
мраке, хотя ее движение, уже можно было обнаружить за несколько часов - так
быстро меняла она свое положение среди звезд.
Мы попытались завязать с ней радиосвязь; автоматы несколько дней подряд
посылали последовательно повторявшиеся ритмические сигналы, но в ответ мы не
получали ничего, кроме сигналов локаторов, звучавших в прежнем ритме и
усиливавшихся по мере нашего приближения к планете. А расстояние,
разделявшее нас, сокращалось очень быстро: "Гея" мчалась со скоростью
тридцати тысяч километров в секунду - идти с такой скоростью в пространстве,
где встречалось много планет, было рискованно, но нас подгоняло огромное
нетерпение. Мертвый металл атомных двигателей словно загорался возбуждением
людей, и за кормой росли и растягивались во мраке столбы ядерного пламени.
На сорок третьи сутки с того памятного дня, когда мы впервые перехватили
сигналы локаторов, "Гея" оказалась над планетой.
Огромный, закрытый густыми тучами белый диск закрывал небо.
Пронзительное тиканье локатора стало таким сильным, что простое электронное
приспособление, присоединенное к внешней оболочке корабля, позволяло
услышать его без помощи усилителя.
Но, кроме этого, никаких других сигналов к нам не поступало.
Постепенно замедляя ход, наша ракета приближалась к Белой Планете по
суживающейся спирали. Все люди, стоявшие в молчании на палубах, с бьющимся
сердцем смотрели вниз и говорили себе: вот мы у цели.
Белоснежный океан облаков мешал нам видеть планету, которая словно
хотела скрыть от нас свои тайны. Мы могли изменить метеорологические
условия: разогнать на большом пространстве тучи или превратить их в дождь
при помощи лучистой энергии, но астронавигаторы не хотели прибегать ни к
одному из этих средств. Поэтому мы ограничились тем, что продолжали через
регулярные промежутки времени пытаться договориться по радио. Когда все это
не принесло никаких результатов, мы сбросили на парашютах модели различных
аппаратов, машин и технических приспособлений, произведенных людьми. Тучи
поглотили наших посланцев и вновь сомкнулись над ними, но это не внесло
изменений в монотонные сигналы локатора, которые говорили о том, что живые,
разумные существа наблюдают за нами, однако по непонятной причине хранят
молчание и не отвечают на наши призывы.
Вот "Гея" спустилась до границы атмосферы, и в разрыве между тучами
показалась поверхность планеты. Мы увидели равнину, покрытую
голубовато-синими пятнами, широко раскинувшиеся сооружения, похожие на
огромных расплющенных пауков, а дальше - необъятное пространство
смолисто-черного цвета, отсвечивавшее яркими бликами. По палубам пронесся
возглас: "Море!" До самого горизонта, исчезая под нависшими тучами,
разливались волны, отражавшие лучи солнца. "Гея" снова убавила скорость, но
внизу медленно сомкнулись тучи, похожие на заснеженные горные хребты.
На третий день наших полетов вокруг планеты астронавигаторы решили
направить вниз разведывательную группу. Должны были лететь пилотируемые
людьми одноместные ракеты; они могли приземлиться на пересеченной местности
и даже среди строений и жилых домов. С ними должен был идти большой корабль,
управляемый на расстоянии, на котором находилась телевизионная аппаратура;
мы называли его нашими "глазами". Пилоты должны были спуститься ниже туч,
произвести предварительные наблюдения и решить в зависимости от
обстоятельств, приземлиться им или вернуться на "Гею".
Днем в кабине рулевого управления собрались почти все обитатели "Геи".
Мы стояли в полумраке, на стенах горели экраны, похожие на окна, распахнутые
над освещенным полушарием планеты. В боковом экране, соединенном с нижним
ярусом, было видно, как пилоты в серебристых доспехах спускаются на
ракетодром, как надевают шлемы и, сгибаясь под тяжестью скафандров, входят,
наклоняя головы, в свои ракеты. Потом рычаги втолкнули металлические
веретена в глубь стартовых колодцев, и наступила тишина.
Тер-Акониан положил руку на пульт. Глухой вибрирующий звук разнесся по
всему кораблю, как удар большого колокола. Первая управляемая по радио
ракета вырвалась в пространство. Минуту стояла тишина, затем вновь
послышался глухой удар.
Пять управляемых пилотами ракет, выпущенных одновременно через носовые
стартовые колодцы, удалялись от "Геи". Вновь беззвучно зашевелились рычаги,
и новые ракеты двинулись по рельсам. Так продолжалось до тех пор, пока
последняя пятерка ракет не покинула "Гею".
Теперь наше внимание было сосредоточено на центральном экране. На нем
до самого горизонта простиралось волнистое море облаков. Тридцать одна
ракета описала круг около корабля, сверкнула на солнце серебристыми боками и
начала спускаться вниз, образовав висящую в пространстве, медленно
вращающуюся спиральную лестницу.
Три астронавигатора, поднявшись на трибуну, всматривались в главный
экран. Позади них находилось шесть аппаратов двухсторонней связи. У
стереоскопических экранов сидели техники с наушниками. Каждый из них
контролировал движение пяти ракет, похожих на экране на светящиеся линзы, на
которых были написаны имена пилотов.
В микрофонах были слышны отдельные слова. Полет проходил благополучно.
Двигаясь в развернутом строю, ракеты, похожие на черные иглы, все больше
удалялись от нас.
Я пристально вглядывался в экран и чувствовал за спиной взгляды
стоявших неподвижно товарищей. Посредине белого облачного моря, залитого
солнечным светом, открылось более темное отверстие. Первая пятерка ракет
неслась к нему; впереди них шла управляемая по радио большая ракета. У края
отверстия возвышалось кучевое облако, сверкавшее на солнце жидким серебром,
а в тени окрашенное в цвет размытого водой сланца. Стая ракет врезалась в
него, пробила туманную гору и вырвалась с другой стороны. Ракеты понеслись
дальше, как бы сидя на собственных тенях. Ведущая большая ракета уже исчезла
из поля зрения, и первая стайка одноместных ракет входила в тучи. Мгновение
их металлические хребты темнели над белой пеной, словно рыбьи спины в горном
потоке, потом тень одной из них еще раз промелькнула на фоне плоской тучи, и
они исчезли.
Вниз пошла следующая пятерка. Вдруг ветвистая молния пронизала тучи.
Первые пять ракет вспыхнули, как метеоры. Моторы их еще работали, но на
экранах уже начали темнеть имена пилотов: БОРЕЛЬ, СЕНТ, АНТОНИАДИ, ИНГВАР,
УТЕНЕУТ. То, что секунду назад было стремительными ракетами, несущими живых
людей, осветило клубы туч блеском раскаленного металла, словно огненная рука
начертала путь пяти падающих звезд.
С момента первой вспышки до конца катастрофы прошло не более двух
секунд. Мы стояли, как пораженные громом; тишину нарушало лишь доносившееся
из репродукторов тиканье сигнала локатора, посланного с планеты. К ней уже
приближалась другая стайка ракет. Техники-связисты послали ей приказ
немедленно повернуть обратно, но ракеты не были в состоянии уменьшить
скорость в течение малой доли секунды. Прежде чем пилоты сумеют затормозить
их, они войдут в смертоносную зону. У центрального пульта находились два
астронавигатора - Гротриан и Пендергаст.
Незначительное движение их руки - и "Гея" выбросит из себя каскад
антипротонов, равный по силе солнечному протуберанцу. Молниеносный удар,
движущийся со скоростью света, опередит ракеты. Восемьсот триллионов эргов
энергии пробьют, как лист бумаги, атмосферу планеты и обрушатся на ее
поверхность. От этого удара ничто не может защитить. Все существующее будет
превращено в пламя, а энергия распада расплавит кору планеты, неизвестные
обитатели которой уничтожили наших товарищей.
Гротриан и Пендергаст одновременно протянули руки к выключателю. Обе
руки на секунду повисли в воздухе. Астронавигаторы посмотрели друг другу в
глаза и отвели руки назад.
Выключатель продолжал оставаться на мертвой точке. Пилоты пяти
следующих ракет включили тормоза, и по огромным клубам пламени видно было,
какие отчаянные усилия они прилагают, чтобы уменьшить скорость. Но одна за
другой ракеты попадали в смертоносную зону и вспыхивали. Гибели избежала
лишь последняя ракета этой пятерки: ее пилот нечеловеческим усилием сорвал
все предохранители и взмыл отвесно вверх с такой страшной быстротой, что
исчез из наших глаз.
В тучах пылали четыре факела, четыре новые звезды падали вниз, и в
мрачной бездне уже рассеивался огненный след их полета.
"Гея" начала медленно разворачиваться и отводить нос от диска планеты;
магнит втянул сквозь кормовые люки вернувшиеся ракеты. На экране внутреннего
телевизора был виден ангар ракетодрома; длинные носы ракет показывались из
стальной глотки, а на щите автомата-приемника вспыхивали цифры "17"...
"18"... "19"... После двадцатой ракеты наступил длительный перерыв. Из
входных люков прибывших ракет, подтянутых на запасные пути, выходили пилоты
и, вместо того чтобы отправиться в верхние помещения, присоединялись к
собравшимся на ракетодроме. На автомате вспыхнула цифра "21", и кран
перетащил на освободившиеся пути большую ракету, из которой не вышел никто:
это была управляемая по радио ракета, на борту которой находились
телевизионные "глаза". Несколько минут царила мертвая тишина. Рычаги
подъемников лежали неподвижное гнездах, потом диск сигнального щита как бы с
трудом перевернулся еще раз, на нем показалась цифра "22", и в открытом люке
появилась последняя уцелевшая ракета. Вход в нее не открылся сам. Поворотный
механизм входного люка ухватили своими клещами механоавтоматы.
Ослепительно сиял операционный зал. Шестеро астронавтов внесли на руках
тело, плотно завернутое в резиновый кокон, и положили его на обогреваемую
фарфоровую плиту.
Резцы инструментов вонзились в эластичную массу резины. В разрезах
сверкнул скафандр. Хрустнули спирали арматуры. Спустя несколько секунд мы
увидели лицо Аметы.
Когда он сорвал ограничители и на страшной скорости повернул ракету,
его кровь, отяжелевшая, как свинец, разрывая ткани, прилила к внутренностям
и ногам. Он представлял собой одну трепещущую рану: уцелели лишь голова и
руки, белые, без кровинки.
С первого взгляда я понял, что спасти его нельзя. Можно было либо
сократить, либо продлить агонию. Мы немедленно приступили к работе. Были
включены искусственные легкие и сердце, перевязаны все доступные для такой
операции лопнувшие сосуды, через которые двигалась кровь, пущены в ход
аппараты для переливания крови. Мы отбрасывали залитые кровью инструменты и
брали новые, обмениваясь лишь отрывистыми словами. Зона поражения
расширялась, шок охватывал жизненно важные органы. Речь шла уже не о
спасении Аметы - это было невозможно, - а о том, чтобы привести его в
чувство на несколько минут или хотя бы на одну долгую минуту, в течение
которой он мог бы выразить свою последнюю волю.
Поршни в прозрачных шприцах доходили до дна. Возбуждающая жидкость,
нагнетаемая аппаратурой искусственного кровообращения, омывала трепещущее
сердце. Дрожь пронизала тело Аметы, казалось, вот-вот он откроет глаза, но
лишь глубже стали тени вокруг них, да громче заработал пульсометр -
усиливалось кислородное голодание организма.
- Он в сознании, - сказал Шрей.
Низко склонившись над умирающим, мы затаили дыхание.
По неподвижному, как маска, лицу, начали пробегать судороги. Губы
раскрылись, обнажив сжатые изо всех сил, обведенные кровавой каймой зубы.
Амета был в сознании, но боль оборванных нервов с такой страшной силой
отражалась в его мозгу, что он напрягал все силы, чтобы подавить готовый
вырваться крик.
Он уже не мог говорить.
Последний укол. Стеклянная ампула с тонким звоном упала на пол и
разбилась. Не отводя взгляда от умирающего, Шрей сделал шаг назад. Мы с
Анной последовали его примеру и, опустив окровавленные руки, стояли
неподвижно, как бы показывая, что все возможное сделано.
У стены стояло несколько десятков человек. Выделялись серебристые
скафандры пилотов, которые приехали сюда прямо с ракетодрома. У одного из
них, Зорина, шлем не был отвинчен, а лишь отброшен от скафандра назад,
словно необычайное крыло. Зорин вдруг отвернулся и выбежал. Минуты две мы
стояли неподвижно, тишину прерывало только хриплое дыхание, вырывавшееся из
груди Аметы, и чуть слышный звон, издаваемый искусственным сердцем. Вдруг
двери раскрылись от сильного толчка, вошел Зорин, который так и не успел
снять скафандр. Он нес в руках дугообразный штурвал, вынутый из ракеты
Аметы. Зорин подошел к операционному столу, поднял сначала одну, затем
другую руку Аметы, бессильно висевшие по сторонам, и охватил его пальцами
штурвал. С нечеловеческим усилием умирающий приподнял голову; пальцы,
трепещущие в руках Зорина, попытались повернуть штурвал.
Веки Аметы дрогнули, розовая пена выступила из его рта, раздался
булькающий хриплый шепот:
- Большие ракеты... дойдут... места... видел... вы дальше... на больших
ракетах... телевизоры... на больших...
Он судорожно прижал штурвал к груди, его руки как бы попытались
направить ракету вверх, вздрогнули и успокоились навсегда.
Люди, стоявшие вокруг, стали расходиться. Я видел фарфоровый угол
операционного стола с засохшими брызгами крови, пустой, разрезанный
скафандр, брошенный на пол к ногам Шрея, его судорожно сжавшееся, чужое, как
бы увиденное в первый раз лицо и освещенную боковым рефлектором Анну, все
еще продолжавшую чего-то ждать.
Пульсометр продолжал работать, нагнетая кровь в глубь мертвого тела. Я
хотел выключить его и сделал шаг вперед, но что-то преградило мне путь. Меня
остановил взгляд Зорина, слепой от страшной боли.
ЦВЕТЫ ЗЕМЛИ
Целую ночь "Гея" удалялась от планеты. В восемь часов утра репродукторы
передали, что совет астронавигаторов созывает экипаж на собрание.
Большой зал наполнился людьми. В нем стоял низкий, глухой гул. На
трибуну у стены поднялся Тер-Акониан и сказал:
- Слово имеет профессор Гообар.
Гообар, слегка наклонившись вперед, смотрел на нас. В наступившей
тишине прозвучал его голос:
- Я изложу гипотезу, которая должна объяснить случившееся и определить
наши дальнейшие шаги. Вчерашние трагические события на первый взгляд
свидетельствуют о том, что обитатели Белой Планеты - кровожадные существа,
руководствующиеся в своих поступках непонятными людям законами. Именно так
думают многие из вас. Этот взгляд я считаю ошибочным. Мы знаем очень мало об
этих существах, но не подлежит сомнению одно: они разумны. Если же оценивать
их действия, исходя из этого ошибочного взгляда, они представляются
бессмысленными. К планете приближается из глубин Космоса корабль; ракеты,
которые он посылает, подвергаются уничтожению. Почему? С какой целью?
Вначале я считал, что у нас слишком мало данных, чтобы восстановить целиком
ход событий, то есть действия не только наши, но и действия другой стороны.
Однако дело обстоит не так.
Он помолчал несколько мгновений.
- Разберем последние события. В верхних слоях атмосферы было создано
силовое поле, которое уничтожило девять ракет. Ракета, на которой находились
телевизоры и которая первой прошла зону уничтожения, уцелела. Почему? Все,
что происходило до и после этого - непрекращающийся контроль за нашими
движениями, молчание в ответ на наши призывы, строго рассчитанные меры
...Закладка в соц.сетях
