Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов
...овенно придвинулся к
Харламу, обхватил его, всосал в себя, сам всосался в него, а потом треснул
и снова сросся...
Харлам очнулся.
Он лежал на боку и думал о том, какой же это сволочной мир. Правда,
не исключено, что он уже умер. Кстати, таким образом думать не совсем
прилично.
Он открыл глаза и посмотрел по сторонам.
Как же! Нет, это был все тот же опостылевший мир. Кто-то кого-то
рубил длинным мечом. Пленники в лохмотьях валялись в пыли, вымаливая
прощение у клыкастого, сторукого божества. Бродящих стариков тащили в
тюрьму. Нищий пытался украсть кусок хлеба для того, чтобы раз в три дня
поесть.
В общем, ничего с миром не случилось. Харламу надо было встать и
выполнить задание. Он потер лоб. Черт побери, сколько же это я тут
валялся, целую ночь?
Он поискал глазами Катрин и нашел. Маленький краб, приползший с
соседней улицы, где шумел и бил волнами пятисотметровый кусок моря,
задумчиво перебирал клешнями ее волосы и вопросительно смотрел на Харлама
круглыми, на длинных стебельках, глазами. Увидев, что Харлам шагнул к
нему, он подпрыгнул и быстро юркнул под ближайший камень.
- Ну, как ты? - спросил Харлам, дотронувшись до плеча Катрин.
Открыв глаза, она прошептала:
- Господи, еще один такой фокус и с нами покончено.
- Да, - осматриваясь, сказал он. Как-то не по себе ему было без
оружия. Слава богу, хоть компас уцелел.
Два матроса с винтовками, к которым были примкнуты длинные штыки,
вышли из соседнего переулка и остановились.
- А ведь контра, - сказал один, щелкнув затвором винтовки. - Счас я
их.
- А идите, вы, мужички... - сказал Харлам и добавил что-то простое и
исконно народное, длинное, от души, в три наката с переборами. Матрос
опустил винтовку и восхищенно признал:
- Здорово! Извини, браток, ошибочка вышла.
Они козырнули Харламу и ушли обратно, в переулок.
А Харлам посмотрел на Катрин, которая сидела вся красная, зажав уши.
Она осторожно отняла руки и спросила:
- Это что? И откуда?
- А, - махнул рукой Харлам. - Чему не научишься в нашей жизни. Пошли?
Он помог ей подняться и отряхнуться. Волосы она приглаживала уже на
ходу...
Вечером дорогу им преградил огромный ствол древовидного папоротника.
Перелазить через него уже не было сил.
Они забрались в какой-то подвал, забаррикадировали дверь. В углу
стоял старый, продавленный, отчаянно скрипящий диван. Они рухнули на него
и мгновенно уснули.
Утром встали засветло. Спокойно и неторопливо вышли на улицу, и
Харлам подумал, что сегодня он выполнит свое задание и тогда - море,
цветы, прогулки под луной. На месяц или два. А может, и три. Если
вдуматься, это целая вечность, особенно если с Катрин.
Асфальт под их ногами трескался, и сквозь него, вытянув навстречу
солнцу свои нежные, чуть подернутые дымкой лепестки, пробивались детские
воспоминания, и встающее солнце ощупывало их своими тоненькими и ломкими,
как молодой салат, лучиками. В зарослях гигантских хвощей прочищал горло,
готовясь запеть, птеродактиль.
А Харлам и Катрин торопливо шли и шли, лишь изредка останавливаясь,
чтобы свериться с компасом. По всему выходило, что до цели километров
десять. Не так уж и много. Хотя, как сказать...
К обеду они успели едва не влипнуть в свару между викингами и
мушкетерами Людовика XIV и чуть не попали на завтрак гигантскому пещерному
медведю, от которого пришлось спасаться бегством. Правда, Харлам испытывал
сильное беспокойство. Ему все казалось, что оборотни где-то близко. Однако
днем напасть они не посмеют, а до ночи еще далеко.
Поэтому они все шагали и шагали вперед, временами перелезая через
кучи кирпича и цементных блоков. Раз чуть не утонули в небольшом
силлурийском болотце, на краю которого беспечно грелись гигантские
черепахи.
Потом потянулась саванна. Солнце перевалило за полдень, и, когда
Харлам уже стал присматривать место для привала, они наткнулись на ЭТО...
Куб метров десяти высотой из желтоватого твердого света лежал на
границе между саванной и пустыней, уютно спрятавшись в тени нескольких
кокосовых пальм.
Загадочные голубоватые блики плясали на его гранях. Харлам как-то
сразу понял, что именно это он искал. Оставалось только нажать красную
кнопку на боку компаса - и все. Прилетит пара тяжелых хрокамболей, которые
сделают свое дело: сотрут в порошок эту странную штуку. А потом можно
будет повернуться и уйти навстречу деньгам и отпуску.
Катрин села на траву, он примостился рядом и стал смотреть на эту
штуковину, хорошо зная, что другого случая увидеть настоящее чудо уже не
будет. Тут не было никаких сомнений. Ну разве не чудом возникла эта вещь?
А может, она все-таки инопланетная? Вряд ли. Зачем чужим тарелочникам наша
насквозь отравленная планета? Он вдруг ясно вспомнил вонючее озеро
отходов, утренний удушливый смог и дожди, от которых листья деревьев
покрывались пятнами, словно ожогами, мертвые, без птичьего пения леса,
реки, в которых никогда больше не заведется рыба.
Здесь, в новом мире, все еще можно переделать. Можно даже создать
что-то свое, что будет жить в согласии с природой.
А вообще, может быть, природа имеет некий защитный механизм, который
время от времени, когда ей грозит бесповоротное уничтожение, включается и
убирает причину? Может быть, куб - последняя попытка защитить себя от
людей, призвав на помощь прошлое? А по моему - "рокамболями"?
Все может быть. А ты изволь получать деньги, отпуска и все, что
полагается. Да на черта мне деньги, если через десять, двадцать лет на них
не купишь глотка чистой воды?
Ему вспомнились кадры из какого-то фильма.
...Серое полотнище леммингов катилось к обрыву. Вот передние
свалились в пустоту, потом другие, третьи, сотые. Пена серых голов и спин,
перехлестывавшаяся через край обрыва и летевшая вниз, в воду.
Не похожи ли мы сами на леммингов? А природа вовремя включила
защитный механизм, предложив нам выход из положения. Мы же хотим его
уничтожить, не понимая, что тогда может включиться другой, более страшный,
который заставляет леммингов бросаться в воду.
Он посмотрел на Катрин и увидел ее испуганные глаза. Его рука уже
тянулась нажать кнопку на корпусе компаса. Тогда из него полезет тоненькая
антенна и заработает передатчик. И даст пеленг, на который прилетят
крокамболи. Достаточно начать...
- Ишь ты - пеленга захотели, - сказал Харлам и зашвырнул компас
подальше, в траву.
- Вот так, - сказала Катрин и улыбнулась Харламу. Они встали и пошли
прочь от этой бело-розовой глыбы.
Харлам шел и думал о том, что, похоже, это единственный выход. Потому
что мы, современные люди, отравлены. Мы отравлены нашим пренебрежением к
природе, желанием урвать от нее как можно больше и любой ценой. Когда
хроноклазм захватит всю планету, нас будет, по сравнению с теми, кто
вернулся из прошедших веков, не так уж и много. И вообще на Земле настанет
хаос, который, конечно, со временем снова вернется к порядку. Но есть
шанс, что за это время возникнет что-то новое, какое-то другое отношение к
окружающему миру. Не может всепланетный хроноклазм пройти без следа.
Голубая птичка размером с колибри уселась Катрин на плечо и нежно
ущипнула мочку уха. Катрин засмеялась и дунула на нее, а потом долго
смотрела на голубую точку, медленно исчезавшую в безоблачном небе.
Харлам и Катрин вдруг почувствовали себя хозяевами своего нового,
удивительного мира. И он стал щедр и ласков, укрывая их в тени аллей,
отгораживая непроходимыми стенами от хищных зверей, подсовывая, как только
они захотели пить, источник с чистейшей в мире водой. А когда они захотели
есть, сам собой поблизости от них отыскался маленький трактир. Им
понравилась его полутьма, выцветшие гобелены, изрезанные временем и ножами
столы, старый хозяин с потным лицом и толстым брюхом.
Хей-гоп! Они ели и ели, только сейчас ощутив, насколько
проголодались, не обращая внимания, что именно им подавали. Лишь бы есть,
блаженно улыбаясь, глядя друг на друга влюбленными глазами, запивая
поцелуи крепким темным пивом.
А потом, когда все кончилось, они вышли на улицу, хотя хозяин и
говорил им, что у него есть задняя, уютная-уютная, почти королевская
комната, где такие мягкие ковры, подушки и широкая кровать, куда можно
улечься хоть всемером. Но они отказались.
Холодный ветерок обдул их разгоряченные лица.
- Куда теперь? - спросила Катрин. - И не пора ли нам выбрать для
жилья дом?
Харлам ей в ответ улыбнулся и вдруг подумал, что с таким же, как у
него, заданием могли послать еще нескольких человек. И если хоть один
доберется до куба...
Он резко вскинул голову и увидел в небе след "рокамболя".
Через полминуты на горизонте вспухло что-то круглое, черное, похожее
на шляпку гриба-дождевика. Оно росло и вытягивалось вверх. Вот уже
показалась сужающаяся резко вверх ножка. Вспышка - и на месте облака
закрутился гигантский смерч.
Холодный ветер ударил им в лицо. Земля шевелилась и корчилась у них
под ногами, а потом, пока еще медленно, поползла в ту сторону, где был
куб.
К этому времени Харлам и Катрин уже бежали в противоположную сторону,
отчаянно, задыхаясь и поминутно спотыкаясь. А движение земли все
ускорялось и ускорялось.
Харлам понимал, что хроноклазм схлопывается. Еще немного - и он
исчезнет совсем, провалившись в бездны времени, из которых возник. А он,
Харлам, останется здесь. Но что будет с Катрин? Нет, это невозможно. Нужно
что-то сделать. Но что?
Боль терзала его огромное тело, но главное было не в ней, а в том
сожалении, которое охватывало Друхха, когда он понял, что это - все! Он
чувствовал, как внутренняя энергия, словно вода из дырявого таза,
выливается из его тела, лишая силы и возвращая тем самым в человеческий
облик.
Было очень странно ощущать вместо невидимых энергетических щупальцев
человеческие руки. Былое могущество казалось уже странным воспоминанием,
но все же в нем оставалось немного энергии, чтобы что-то сделать. Он
вспомнил о тех двоих, которые приходили к нему совсем недавно. Поначалу,
наблюдая за ними, он хотел их прихлопнуть, но потом, когда понял, что они
любят друг друга, не стал этого делать, и оказался прав. Они не причинили
ему зла, и теперь, вспомнив о них, Друхх последним чудовищным усилием
выплеснул из себя остатки энергии, чтобы их спасти.
Потом рухнул в темноту, чтобы через некоторое время очнуться и
увидеть синее небо, в котором парили горные орлы, белоснежные вершины и
склоны, вдохнуть полной грудью свежий воздух и громко крикнуть восходу,
долине и пещере, что он вернулся...
Харлам открыл дверцу и прыгнул на место пилота. Катрин влетела на
другое, как белка. Вертолет был старенький. Каким-то чудом он оказался
здесь, а вокруг на несколько сот метров - пространства неподвижной земли.
Руки Харлама забегали по рычагам, ручкам и кнопкам. Взревел мотор, и
вертолет рванул вверх.
...Все, что было внизу - джунгли, льды, реки, моря, тайга, болота,
города и деревушки - бледнело и истаивало, становясь прозрачным и
нереальным.
Налетел ветер и неудержимо понес вертолет к черному колоссу смерча,
возникшего в том месте, где находился центр хроноклазма. Харлам скрипнул
зубами и попытался выжать из мотора все, что тот мог дать. Но даже это не
помогло. Их неудержимо сносило в смерч.
Черная стена заслонила полгоризонта. Вертолет швырнуло, а потом
раздался резкий хлопок, как будто лопнула огромная елочная игрушка. Их
опять подкинуло, но тотчас же аппарат выровнялся, и Харлам с Катрин
увидели, что смерч исчез.
Внизу расстилался самый обычный пейзаж без малейшего следа
хроноклазма. Но им было не до этого. Сейчас они просто радовались, что
уцелели.
Харлам кричал что-то бессмысленное, а Катрин хохотала и цеплялась за
его рукава. А потом, когда она поцеловала Харлама, вертолет клюнул носом,
резко выпрямился и стал набирать высоту, деловито карабкаясь на невидимую
воздушную горку, все выше и выше. Маленькая серебристая точка в глубоком,
безоблачном небе. Маленькая, постепенно исчезающая точка...
А ровно через неделю включился следующий защитный механизм, и старый
Мак Кэй, проснувшись ночью, подумал о том, что все на свете грязь,
безобразие, суета и гнусность, а человек вообще никчемное создание. И,
окончательно осознав все это, старый Кэй поднялся на крышу своего дома для
того, чтобы, шагнув через ее край, ринуться к безжалостной мостовой,
щерившей навстречу щербатые зубы брусчатки.
Впрочем, он был не единственный. Ровно через пятнадцать минут то же
самое пришло в голову каждому человеку на Земле...
Леонид КУДРЯВЦЕВ
И ОХОТНИК...
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Почему я решился написать этот рассказ?
Точно - не знаю. Наверное, потому, что мир самых лучших прочитанных
нами книг, когда ты перелистываешь последнюю страницу, - не умирает. Он
остается жить внутри нас - я имею в виду тех, кто способен получать от
настоящей, хорошо написанной книги наслаждение. А потом ты сам начинаешь
писать, и этот мир, он словно бы хочет, требует, чтобы ты в него хоть
что-то добавил. Пусть даже какую-нибудь мелочь, безделушку. В знак
уважения, в знак того, что ты о нем, этом мире, помнишь, в знак
благодарности, за то, что он тебе дал.
А книги Стругацких таким свойством обладают. Давать что-то
неуловимое, но в то же время вполне реальное. Может быть, частицу
вложенной в них души? И еще... каждый из нашего поколения пишущих
фантастику (я имею в виду тех, кому сейчас от тридцати до сорока пяти)
когда-то в детстве или юности прочитал свою первую книгу братьев
Стругацких. Конечно, для каждого она была разной, и обязательно вслед за
ней последовали другие, но главное, что сделала эта первая книга, - она
показала, какой интересной, захватывающей, мудрой, смешной и грустной
может быть фантастика, какой она может быть настоящей.
Думаю, с этого момента все и началось.
Конечно, мы очень разные, и большинство пишет совсем по-другому,
по-своему. И это хорошо. Просто мне кажется все-таки: каждый из нас в
глубине души понимает, откуда все началось.
Да, с "Понедельник начинается в субботу", с "Пикника на обочине", с
"Улитки на склоне" и т.д. и т.д. Началось со Стругацких. Мы из их книг, мы
родом из Стругацких, и никуда от этого не денемся. Им удалось то, что до
этого не удавалось никому. Воспитать своими книгами целое поколение
писателей, причем, я еще раз это подчеркиваю, по большей части абсолютно
друг на друга не похожих.
Вот это да!
А рассказ... честное слово, в знак уважения и благодарности... не из
гордыни...
Капитан Квотерблад неторопливо шел по краю Зоны.
Под ногами у него шуршал кошачий мох. Здесь, на асфальте, он тоже
рос, но почему-то быстро высыхал, становился ломким, а потом крошился в
пыль. Как только пыль уносил ветер, асфальт тотчас же зарастал кошачьим
мохом снова.
Капитан остановился и прислушался. Где-то в Глубине Зоны зародился
звук, похожий на скрип старой, с насквозь проржавевшими петлями двери. И
был он таким тоскливым, таким безнадежным, что Квотерблад вздрогнул и
остановился, замер, словно превратившись в деревянного истукана,
пережидая, когда же этот звук кончится. Он и в самом деле кончился, и на
Зону опять опустилась тишина. Капитан вытащил из кармана сигарету, покатал
ее в пальцах и, вдруг вспомнив о том, зачем они здесь, выкинул.
Вот так-то. Нельзя.
Тяжело вздохнув, он прошел еще с десяток шагов, остановился и снова
прислушался. В Зоне было тихо. Квотербладу даже стало казаться, что тот
скрип, который он только что слышал, на самом деле был всего лишь плодом
его воображения, слуховой галлюцинацией.
- Врешь! - пробормотал капитан. - Врешь, меня не обманешь. Не выйдет.
Четко, как на плацу, он повернулся на каблуках и пошел к машине,
которую оставил за самым последним, стоявшим почти вплотную к границе Зоны
домом.
В машине горел свет. Еще в ней сидел сержант и, сжимая в руках
автомат, глядел на приборный щиток. Глаза у него были отрешенные, словно
он думал о чем-то постороннем, далеком.
Когда капитан открыл дверцу, сержант испуганно, пискнул и попытался
передернуть затвор автомата. Поскольку автомат стоял на предохранителе,
затвор не передергивался. Окончательно ошалев, сержант рванул
Предохранитель. В этот момент капитан и врезал кулаком по его пухлому, еще
не знавшему бритвы лицу.
- Ты что, сдурел? - прошипел Квотерблад.
- О господи, - быстро забормотал сержант. - О господи. Я думал... А
это вы... О господи... И звук тут... я такого еще не слышал.
- Много чего ты не слышал, - проворчал капитан, забираясь в машину. -
Ты почему свет включил? Совсем от страху рехнулся?
- Так ведь звук. Так жутко мне стало. Я подумал, что с вами...
- Не дрейфь, - уже примирительным тоном сказал капитан. - От звуков
здесь еще никто не умирал. Вот если свет, когда не нужно, в кабине
включали, от этого - сколько угодно. Я же тебе говорил, что так ты виден
всем и не видишь никого. А иначе как бы я к тебе подкрался?
Он выключил свет и прикурил сигарету.
Рядом шебуршился и вроде бы даже едва слышно всхлипывал сержант.
А Квотерблад, откинув голову на спинку сиденья, думал о том, что
ошибиться он не мог. Охотничье чутье не подводило его еще ни разу. Сталкер
в Зоне, и возвращаться будет именно здесь, в этом месте. Только попозже,
ближе к рассвету. А пока можно покурить, пока еще рано.
- Я рапорт на вас напишу, когда вернемся... - наконец пробормотал
сержант.
- Что? - переспросил капитан.
- Рапорт, говорю, подам, - уже громче сказал тот.
- А-а-а, ну это сколько угодно... Только не забудь, это ты сделаешь,
когда мы вернемся. И укажи, что мои действия были вызваны твоей же
халатностью, которая неминуемо должна была привести к срыву всей операции.
И также учти, на ближайшие полгода ты у меня будешь бледным, очень
бледным. Понял? Кстати, сколько тебе осталось до возвращения домой? Год?
Мило. Это здорово. Это просто прекрасно... просто прекрасно...
Капитан вылез из машины, кинул на землю окурок и тщательно его
затоптал.
На секунду ему показалось, что он очутился на другой планете, в
чужом, враждебном мире. А разве не так? Да и чем иным является эта Зона,
как не украденным неизвестно кем и неизвестно с какими целями кусочком
территории Земли? Не надо снаряжать звездные экспедиции, строить могучие
фотонные корабли. Чужой мир здесь, под боком, в двух шагах. Бери,
исследуй, делай выводы. Раздолье. Ученым. А нам как? Каково этому
парнишке, который сжимает в потных ладонях автомат, готовый стрелять во
все, что движется, во все, что покажется хоть мало-мальски опасным? Каково
тому же сталкеру, который лезет в эту Зону, как проклятый, чтобы вытащить
из нее какую-нибудь вещь, назначения которой он не понимает, которая либо
облагодетельствует, либо уничтожит этот мир? Каково ему, капитану
Квотербладу, вместо того чтобы дома смотреть телевизор или завалиться к
Михаэле, торчать здесь, в засаде, только для того, чтобы подстрелить этого
сталкера, который в силу своей ограниченности даже и не понимает, что
делает, который и думать-то не может ни о чем, кроме денег. И чем этот
сталкер, как человек, отличается от него, Квотерблада? Да почти ничем. Вот
разве что только - капитан имеет право стрелять в него из автомата. И если
убьет, то никакого наказания за это не последует.
Потому что он всего лишь выполнит свой долг.
Капитан сунулся в машину, вытащил из зажима над ветровым стеклом
короткий, со складывающимся прикладом, десантный автомат и закинул его на
плечо.
- Сиди здесь, - коротко бросил он сержанту, осторожно прикрыл дверцу
и бесшумно двинулся от машины прочь.
Устроившись за упавшим набок фанерным, насквозь прогнившим ларьком,
он осторожно высунул из-за него голову и стал ждать.
Почему-то вспомнился тот толстый, какой-то весь расслабленный,
похожий на большую резиновую игрушку джентльмен, побывавший у него дома в
прошлый понедельник. Приехал он не один, привез его Клаузен, которого пару
лет назад отправили в отставку. Какая-то там была история, то ли с
деньгами, то ли с молоденькой, несовершеннолетней дурочкой. Короче,
Клаузена чудом не посадили. Потом болтали, что в деле был замешан кто-то
из высшего командования, и Клаузен вышел сухим из воды только благодаря
этому.
Приехали они к Квотербладу вечером. Клаузен был уже порядочно
навеселе, а вот джентльмен - тот был трезв как стеклышко. Квотерблад хотел
было их выгнать сразу, а потом передумал, решил узнать, что это им от него
надо. Уж больно важен был этот джентльмен, да и запонки у него стоили
никак не меньше, чем жалование Квотерблада лет за двадцать.
Он провел их в гостиную, сунул им по стаканчику и стал ждать, чем все
это кончится.
Они не спешили. Джентльмен помалкивал, все оглядывался, и на лице у
него временами явственно читалось презрение к убогой, облезлой гостиной,
старому продавленному дивану, на который их усадили, и мерзкому, по его
понятиям, виски, которое ему налили. Вот только уходить он не собирался,
все чего-то ждал. А Клаузен заливался прямо соловьем. Он болтал о чем
угодно, о бывших сослуживцах, знакомых, о погоде, о скачках в Сиднее... Он
был какой-то неестественный, даже учитывая опьянение, и то и дело зачем-то
самым дурацким образом подмигивал.
Наконец терпение у Квотерблада лопнуло, и он довольно сухо
осведомился, чем, собственно, вызван такой неожиданный визит.
Вот тут и началось.
Оказалось, что Клаузен не так уж и пьян. Он бросил на джентльмена
трусливый взгляд и, зачем-то понизив голос, словно их могли подслушать,
заговорил:
- Дело есть. Вот это мистер...
Джентльмен обеспокоенно заерзал по дивану, и Клаузен осекся. По лицу
его пробежала судорога, глаза стали словно у побитой собаки. Судорожно
сглотнув, он продолжил:
- Итак, этот джентльмен, а я тебе скажу, что он один из самых
известных в мире охотников на крупную дичь, прослышал, что ты тоже
являешься в некотором роде охотником. Он бы хотел с тобой познакомиться.
- Охотником? - удивился Квотерблад. - Как это?
- Ну, все же знают о твоих одиночных охотах на сталкеров.
- Ах вот как?
- Да, именно так, - неожиданно твердым и спокойным голосом сказал
Клаузен и снова зачем-то подмигнул.
- А дальше что? - все еще не понимая, куда он клонит, спросил
капитан.
- Ну разве не понятно? Он охотник, и ты охотник. Причем тебе повезло
больше, поскольку ты охотишься на необычную, повторяю, очень необычную
дичь. Мы знаем, что по инструкции ты обязан брать с собой еще одного
человека. Как правило, это бывает какой-нибудь сопляк - сержант, а то и
рядовой. Его ты оставляешь в машине, а сам охотишься в одиночку. Но ты
ведь можешь взять с собой на эту охоту и кого-нибудь другого. Согласен,
такое... сафари... сопряжено с большими неудобствами, но зато на нем можно
и неплохо заработать. Кстати сказать, за это будет заплачена огромная, я
бы даже сказал, сказочная сумма. Подумай, тебе скоро на пенсию. А велика
ли она будет?
Тут он их и выпроводил. Клаузен еще пытался ему что-то доказывать,
снова сулил деньги, заклинал старой дружбой, говорил, что погряз в долгах
и для него организация этой охоты вопрос жизни и смерти. Под конец в
разговор включился даже и сам джентльмен. Голос у него, как ни странно,
оказался тонким, с какими-то повизгивающими интонациями. Он сказал, что
польщен знакомством с таким великим охотником за людьми, как капитан, что
жаждет перенять у него хотя бы крупицу опыта, что согласен заплатить за
этот опыт просто гигантскую сумму.
И вот тут капитан осатанел. Все, что говорил или делал в последующие
пять минут, он запомнил плохо. Почему-то в памяти остались лишь плачущий
навзрыд Клаузен и все такой же невозмутимый джентльмен, который, надевая
свое роскошное пальто, никак не мог попасть в рукава, да то, как он
закрывает за ними дверь и потом плетется обратно в гостиную.
Тем вечером он напился, сильно напился, пошел в "Боржч", но по дороге
все же передумал, направился к Михаэле и устроил у нее жуткий, с битьем
посуды, скандал.
Капитан поежился.
Там, впереди, в Зоне, все словно бы замерло, не было ни малейшего
движения. И капитану показалось, что он видит мастерски написанный холст,
что, попытавшись сделать шаг вперед, упрется в этот холст носом, и тогда
наваждение спадет, мир изменится, станет иным, и он сам уже будет не
капитаном Квотербладом, а кем-то другим, ничуть на него не похожим.
А потом на этом холсте шевельнулась какая-то точка, какой-то бугорок,
и капитан забыл обо всем. Ничем иным, кроме как возвращавшимся с хабаром
сталкером, эта точка быть не могла.
Квотерблад затаился. Теперь ему оставалось только ждать и ждать,
чтобы в нужный момент... ох уж этот нужный момент!
И тут он услышал шорох, который доносился с противоположной стороны,
и, оглянувшись, проклял все на свете. Это был сержант. Совершенно не
скрываясь, он ломился к его будке, так, словно прогуливался по бульвару
какого-нибудь курортного городка. Остановить его не было никакой
возможности, поскольку крик или свист могли бы испортить все дело
окончательно.
Капитан скрипнул зубами и стал ждать, пока этот сосунок не подойдет,
уповая лишь на то, что тот сдел
...Закладка в соц.сетях
