Жанр: Научная фантастика
Сборник рассказов
...у что теперь у него другая, мирная жизнь. И
можно даже познакомиться с какой-нибудь девушкой. Если, конечно, она
захочет иметь с ним дело. А захочет ли?
Когда он задавал себе этот вопрос, ему вдруг становилось плохо,
хотелось плакать, пить вино, чтобы забыться, и стрелять в холодную,
мертвенно-бледную луну из крупнокалиберного пулемета, чтобы хоть кому-то
отомстить. За то, в чем были виноваты все. Все, кто - вокруг, кто спешил
по утрам на работу, рассеянно поглядывая на часы, думая о девушках и
танцах, которые будут вечером. А также те, кто возил своих детей в
колясочках по набережным и бульварам, рассеянно присаживаясь на скамейки,
небрежно покачивая маленькое, завернутое в пеленки, сопящее во сне чудо,
которого у него не было. А почему? Почему?
Уж не потому ли все знакомые при встрече с ним прятали глаза,
говорили дутые жизнерадостные слова и норовили поскорее от него
отделаться? Может быть, они чувствовали себя виноватыми? В чем?
А в том, что он был в Лемурии, а они нет. И потому для них он стал
живым напоминанием. А кому понравится напоминание о такой вещи, как
Лемурия?
Именно поэтому он и не мог познакомиться ни с одной девушкой. А
может, просто забыл, как это делается. С ней же надо о чем-то говорить. А
о чем? О рейдах, противопехотных минах, убитых товарищах и двух годах
юности, которые вырвали из его жизни напрочь, а оставшееся место заполнили
кровью, грязью и пороховым дымом?
И можно было только надеяться, что со временем все наладится. А пока
он ждал. Если бы его спросили чего, он бы не смог ответить. Просто была в
нем эта уверенность, что вот-вот что-то изменится, перевернется...
Так было до сегодняшнего утра, когда он, очнувшись от странного,
чужого сна, долго глядел в девственно чистый потолок, а потом повернулся
на правый бок и вспомнил о бабке Меланье.
Да, когда-то давно, тысячу лет назад, еще до Лемурии, он ездил к ней
каждое лето и подолгу гостил. Разглаживая ладонью скомканные за ночь
простыни, он вдруг вспомнил ее старую хижину, на пороге которой она так
любила сидеть, задумчиво глядя на волны, подкатывающие почти к самому
порогу, на суматошных чаек и еще на что-то, что должно было принести
рыбакам богатую добычу. Это у нее работа была такая, у бабки Меланьи -
глядеть на море, чтобы рыба ловилась лучше.
А еще у нее были теплые, шершавые руки, и когда она усаживалась на
пороге хижины, Ипат мог уходить куда угодно на целый день.
Что он и делал.
Поначалу он бродил по берегу моря, любуясь волнами и собирая все
интересное, что оно выбрасывало на песок. Но потом пристрастился к
"походам в глубь побережья". Происходило это так: он уходил как можно
дальше в дюны и садился на песок, в ожидании дождя. Иногда ему приходилось
ждать час, два, полдня, но рано или поздно дождь все же начинался и тогда
происходили удивительные вещи.
Под ударами тяжелых мутноватых дождевых капель ветки съеденных зноем
акманов оживали, покрываясь молодыми клейкими листочками. Из земли
мгновенно вырастали шары фумов. В подземных пещерах просыпались грогусы.
Они выскакивали наружу и, приветствуя дождь мощным ультразвуковым криком,
скакали по камням, безжалостно сдирая с них голубой мох. И пили, пили,
пили воду, раздуваясь, и достигнув предела - разлетались разноцветными
брызгами, которые тоже начинали поглощать воду и расти, расти... А боруны
уже выкапывались из песка и, разлепив огромные желтые глаза, осторожно
переступая десятью мохнатыми и костистыми лапами, набрасывались на
грогусов и жадно их поедали. Тотчас с них сползала старая шкура и,
свернувшись тугим комочком, убегала на поиски зеленого песка для
самообновления.
Дождь, собственно, был коротким, на полчаса, не больше. И когда он
кончался, в небо взмывали бледно-розовые нежнейшие бариморы. И
спинокостные размеры, почистив панцири внутренними щетками и выкинув
наружу лишний песок, пускались в путь, легко отталкиваясь от гибких
ложноножек охотников за летунами. Шаловливый ветер тем временем забрасывал
Ипата семенами размеров и хомоков, а также спорами драко. И поднимал на
недосягаемую высоту икру мудрахов, делительницы джоэдов и похожие на
точеные китайские пагоды колыбельки фамсов. Разглядывая все это, можно
было сидеть целый день, но когда наступала темнота, вся эта праздничная
жизнь умирала. Тогда Ипат возвращался в избушку бабушки Меланьи и,
устроившись у окна на твердом топчане, долго не мог заснуть, слушая
глухие, мерные удары моря...
Вспомнив все это, он встал с кровати и тщательно побрился. Так,
теперь остается только одеться и собраться в дорогу.
Застегнув последнюю пуговицу, он сунул в карман нераспечатанную пачку
сигарет, зажигалку в форме льва и толстый кожаный бумажник. Карман заметно
оттопырился, стал похож на хорошо набитый живот. Может быть, даже
слишком...
Наверное, поэтому, когда Ипат вышел на улицу, с твердым намерением
отправиться в аэропорт и сегодня же улететь к бабке Меланье, карман стало
пучить. Шагов через десять у кармана разыгрались колики. Так как без
сигарет обойтись было невозможно, Ипат вытащил бумажник и швырнул его в
ближайшую канаву.
Тотчас же тень какого-то проходящего мимо гражданина соскочила с
тротуара и метнулась туда, куда он упал. Но ее хозяин был очень
воспитанный. Он решительно взял тень за руку, и как она ни упиралась, как
ни протестовала, потащил ее в сторону. На перекрестке тень все же
зацепилась правой рукой за телеграфный столб, и пока гражданин пытался ее
от него отодрать, сумела вывести на ближайшей стене большим пальцем правой
ноги "свободу угнетенным..." Но тут гражданин изловчился и, скрутив ее
приемом "двойной нельсон", благополучно утащил за угол. Оттуда через
несколько секунд выскочила трехногая бабушка с диким криком: "Убили!
Убили!"
Кто кого из них там убил, Ипата не интересовало. Никак не
прореагировав на вопли бабуси, он пошел по улице дальше, рассеянно
поглядывая по сторонам, чуть прикрыв глаза и побаиваясь в глубине души
лишь того, как бы улица не возмутилась и не пошла в аэропорт по нему. Это
было бы не очень хорошо. Можно сказать даже, что не совсем удобно. Кроме
того, несомненно, в аэропорт он сегодня бы опоздал. А какой интерес
приходить в аэропорт не с утра! Так и мест хороших не получишь, и
потолкаться как следует не успеешь, да и последних новостей не услышишь.
Однако обошлось. Улица с утра, очевидно, была в хорошем настроении,
поэтому асфальт очень мягко, благожелательно ложился Ипату под ноги. И
даже не пробовал столкнуть его в ближайшую канаву.
На небе светило треугольное солнце. И время от времени лопоухий
медвежонок-панда вылезал из своей норы и тщательно протирал солнечный
треугольник мягкой замшевой тряпочкой, смахивая космическую пыль и мелкие
метеориты. Крупные он просто бросал вниз, на радость местным мальчишкам.
Еще бы, ведь у старьевщика на метеориты можно было выменять заржавленный
мушкет или проволочную саблю, а то и целую пригоршню орденов государства
Бульдонезии.
А на земле все шло своим чередом.
Возле киоска "Союзпечати" суетились продавцы счастья, раскладывая
свой товар на дощатые прилавки, поправляя полосатые тенты, прикрывавшие
его от солнца, и рассеянно обсуждали между собой вчерашний футбольный
матч. На устилавших прилавки вчерашних газетах вырастали кучки любовного
счастья, счастья творчества и счастья игроков. А также огромные кучи
счастья дураков.
Заспанные дворники гладили асфальт березовыми вениками. Очевидно,
асфальту это нравилось, потому что иногда он чуть заметно вздрагивал и
приглушенно хихикал. А по дороге шли дома, которых хозяева отпускали на
ночь за город - попастись. Резво скакали деревянные бараки. Весело
попыхивая трубами, валили трехэтажные общаги. И совсем уж солидно,
вперевалку, топали блочные пятиэтажки, тяжело помахивая подвалами,
забитыми по самые двери ароматным луговым сеном.
Ипат даже остановился, став одним из этих домов, почувствовав, как
приятно возвращаться обратно в город после ночи, проведенной на широком
лугу, где ты почти один и только иногда в ночном тумане мелькнет бок
какой-нибудь глупенькой одноэтажки, которой не сидится на месте, а хочется
побегать и полаять на луну. Просто так. То, что луна может ответить ей тем
же, такое несерьезное строение сообразить уже не может. А жаль...
Наконец, последний дом свернул за угол. Ипата отпустило. Он снова был
человеком. (Рост: метр восемьдесят шесть. Лицо открытое, спокойное. На
подбородке небольшой шрам. Без определенных занятий.) Он даже улыбнулся
молоденькой продавщице "пепси-коки), которая в ответ ему тоже улыбнулась.
И, наверное, поэтому Ипату совсем расхотелось улетать.
Собственно говоря, почему бы не остаться? Можно даже познакомиться с
этой девушкой. Вечером сходить с ней на танцы. А там глядишь и... Но нет.
Одно дело просто улыбаться, другое - знакомиться. И скорее всего она
его отошьет. А потом, часа через два, город скроется в оболочке сажи и
копоти. Станет другим. Тем временем утро будет упущено, и он уже не
улетит. А завтра еще черт его знает, что случится. Может, инопланетяне
нападут! Да и пройти-то, собственно, осталось совсем немного. Рукой
подать. Вот только завернуть за угол. Так, а теперь нырнуть в этот
проходной двор. Слегка переждать, чтобы не попасть под копыта
индрикотериев. Прошли. Ну вот, можно и дальше. Поворот. А сейчас прямо...
Вот он, аэропорт.
Все же он немного опоздал. Десятка два энтузиастов уже отирались у
касс, радостно похихикивая, и для разминки требовали у кассирши билет до
Альфа-Альдебарана или до загадочной планеты Силэб. Кассирша вяло от них
отмахивалась, хорошо понимая, что это так - семечки, и сладко позевывала в
ожидании утреннего чая.
Ипат протиснулся к кассе и попросил, чтобы ему дали самый большой
билет до бабушки Маланьи. С раздражением отложив в сторону помаду, которой
подкрашивала нос, кассирша извлекла из стола пачку бланков, ножницы,
пистолет марки "кольт", баллончик слезоточивого газа и, с ожесточением
взявшись за работу, ровно через минуту и тридцать семь секунд вручила
Ипату билет.
Где-то невдалеке натужно ревел совершающий посадку самолет. Ипат
отошел от кассы и увидел, что пока он получал билет, людей в зале ожидания
набилось столько, что яблоку негде упасть. Сквозь толпу продирались
озабоченные мороженщицы. Возле ног Ипата уселся какой-то грязный, в
телогрейке и кирзовых сапогах тип и, вытащив из уха гитару, ударил по
струнам. По-блатному растягивая слова, да так, что некоторые с треском
лопались, он запел старинную дворовую песню. Тотчас же толпа вокруг него
уплотнилась. Ипата стиснули, и он понял, что попал в ловушку. А гитарист
заливался соловьем, вкусно выводя: "А я тебя и-эх, да поцелую, а потом и -
эх, да зарублю!"
И ничего другого не оставалось, как пройти по головам. Иначе так у
кассы и прокукарекаешь до самого вечера.
Ипат ухватился руками за плечи своих соседей, подтянулся и забросил
сначала одну ногу, потом другую. Выпрямившись, он вытянул для равновесия
руки в стороны и пошел, пошел, пошел туда, где народу поменьше. Он шел по
головам и внимательно смотрел под ноги: не дай бог попадется лысый. Тогда
все - неминуемо поскользнешься. Но мог миловал, и через минуту он уже
спрыгнул на пол в противоположном конце зала и зачем-то вытер руки.
Эх-ма! Ну вот и все. С билетом покончено. До самолета еще уйма
времени. Можно и поразвлечься.
Он прошелся по залу и, остановившись возле девушки, которая бойко
распродавала свежие номера "местной сплетницы", подмигнул ей. Та не
осталась в долгу и ответила тем же. И некоторое время они молча смотрели
друг другу в глаза, а потом Ипату подмигнул очередной номер "местной
сплетницы", и пришлось идти дальше.
Возле центрального фонтана он остановился и, усевшись на его
мраморный край, закурил. Рядом, тоже присев на краешек, судачили две
бабуси. Сначала они говорили о погоде и засолке грибов, потом придвинулись
друг к другу ближе, и одна из них громким шепотом сообщила:
- А вчера-то что было! На молокановской улице оборотня милицайты
подстрелили...
- Да что ты! - выдохнула вторая бабуся.
- Истинный крест! Вот как бог свят... Иду я, значит, за молочком
очередь занимать. Внучек, понимаешь, молочка требует. Уросливый пацаненок,
надо сказать, но я к нему уже приспособилась. Главное, что молоко любит. А
это для здоровья первейшее дело. Так вот, иду я, значит, за молоком.
Петровну встретила. Покалякали о том о сем. Ну, пошли каждая в свою
сторону. И только я за угол свернула... Вдруг: бах, тарарах - шум,
выстрелы. И потом два милицайта волокут его, сердешного, за ноги по
асфальту. Как есть оборотень. Все человеческое, а голова волчья. Ужас! Я
так и обомлела. Стою ни жива ни мертва. Где-то, знаешь, только в селезенке
у меня екает. Ну, думаю, дожилась. А один из милицайтов обернулся и
говорит мне этак, знаешь ли, с усмешечкой: "Ты, бабуся, не волнуйся. Это
один из Лемурии пробрался. Пользуются, гады, что война, вот и лезут". И
потащили они его. Страх-то какой, господи! А я постояла да и дальше за
молочком пошла...
Ипат усмехнулся.
Ведь как пить дать врет, старая. Делать ей нечего, вот и врет.
Он выкинул окурок в фонтан и, резко вскочив, быстро пошел к выходу из
вокзала. За спиной хлопнула дверь, и Ипат, окунувшись в жару привокзальной
площади, остановился.
Мимо шли и бежали люди. Вот торопится маленький старичок, помахивая
длинной белоснежной бородой. За спиной у него огромный рюкзак, из которого
высовывается головка огнетушителя. За дедом шествовала элегантная парочка.
Провожавшие их родители плакали навзрыд и совали молодым в карманы пачки
потертых денег. Какой-то жулик ловил всех за руки и предлагал прокатиться
по городу. Совсем дешево, но зато какие красоты, а еще есть женщины... И
еще... И еще... Кто-то кричал, а кто-то истерически смеялся. И все это
людское море двигалось, шумело, торговалось, схлестывалось и рассыпалось в
стороны, а потом снова собиралось в шевелящиеся комки.
Махнув рукой, Ипат вернулся в здание вокзала и протиснулся к
телевизору. Передавали последние новости.
Сначала показывали обычный винегрет. Кто-то кого-то лупил резиновой
дубинкой по голове, а над всем этим танцевали полуобнаженные красавицы,
тут же прораставшие пшеницей и клонившиеся к земле тугими колосьями, по
которым барабанил грибной дождичек, падавший обильным потом с плеч двух
дюжих негров, безостановочно танцующих самбу на могильных плитах,
украшенных витиеватой надписью "колониальное рабство", из-под которых во
все стороны расползались жуки-рогачи, мгновенно взмывавшие в воздух и с
утробным воем устремлявшиеся к Антарктиде, неся под своими надкрыльями
атомные бомбы, готовые в любую минуту распуститься жгучими тюльпанами,
чтобы устроить на всей земле на веки вечные всеобщую тишину.
Потом мелькнули голубые полосы, и вдруг показали Верховного
Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего
Созвездие Павлина. Он давал напутственное слово новобранцам, тем, что
должны были отправиться служить в Лемурию. Два мужика с квадратными лицами
стояли возле него и бережно держали на шелковых подушечках напутственное
слово. Оно было большое, затейливое и сверкало самоварным золотом. Из
карманов Верховного Предводителя, как черти из коробочки, выскакивали
фотографы и снимали его в фас и в профиль, сверху и снизу, на трибуне и
возле... Снимали то, как он, вытянув руку вперед, увешанный наградами, как
рождественская елка, чуть хлябая нижней челюстью, особенно когда
употреблял длинные слова, пережевывал заученную жвачку, которую говорил и
год, и два, и три, и пять лет назад. О демократии и международном долге. О
том, что мы не должны оставить в беде маленькую страну Лемурию, где никак
не может установиться демократия и где она должна быть, так как без нее не
могут восторжествовать великие идеалы. А они неминуемо должны победить. И
это невозможно, пока в Лемурии не существует даже правительства, а так,
вече какое-то. Поэтому там некому командовать и некому исполнять, а также
рапортовать и отчитываться. И что это такое, как не попрание демократии,
когда простой лемурский народ лишают самых элементарных прав управлять и
подчиняться. И они, те, кто туда идут, являются истинными носителями
прогресса и гуманности. Они смело протягивают руку помощи маленькой,
заблудившейся в прошлых веках, стране...
А внизу сдавленно дышала толпа новобранцев. Ипат же, забыв обо всем,
внимательно в нее вглядывался и искал в ней себя, такого, каким он был два
года назад. Наголо остриженного пацаненка, которого выловили на улице,
остригли и снабдили новеньким автоматом. Да, тогда-то он верил в эти слова
и благоговел. А потом, действительно, пошел защищать демократию. Еще бы не
пойти, когда в руках автомат. Всамделишный. Из него даже можно стрелять. И
патронов сколько угодно. С серебряными пулями...
А сейчас, два года спустя, Ипат глядел на этих будущих "защитников" и
думал о том, что же с ними будет дальше. А что там думать? Дальше -
просто. Загрузят в машины и повезут.
Ипат закрыл глаза и, опершись о стену вокзала, оказался снова в
Лемурии...
Они ехали по самой обыкновенной дороге. Но чем ближе к кордону, тем
она становилась чуднее. А после кордона - одни лишь сгоревшие становища и
бескрайняя пустыня. Голубой песок. Тишина, покой и безмолвие. А еще
длинная колонна машин. И в каждой из них солдаты, солдаты... И каждый
думает сейчас о своем. И вспоминает... Может быть, старый дом, знакомый с
детства двор и маму. Безусловно, какую-нибудь девчонку с расцарапанными
коленками, которая будет писать ему поначалу каждый день, но уже через
полгода забудет напрочь...
А потом на горизонте мелькнет гигантская мохнатая тень, да из кустов
вылетит отравленная стрела и вопьется в горло твоему товарищу. Считай -
повезло. И не только потому, что остался цел. Просто теперь ты знаешь, что
едешь не к теще на блины, а действительно воевать. И это понимание даст
тебе пусть мизерный, но все же добавочный шанс выжить. И вернуться...
А впереди, там, куда уходила колонна, бушевал закат. Иначе и не
скажешь. Лучи заходящего солнца странным образом искажались в воздухе
Лемурии и теперь походили на тысячи кровавых рук, которые тянулись к
цепочке двигавшихся им навстречу машин. Это было странно и боязно. А еще
существовала дорога. И на закате она начинала что-то нашептывать, и
поначалу едва слышно, но чем темнее становилось, тем громче. Когда же
наступала ночь, шепот переходил в явственное бормотанье. И так до самого
рассвета, пока не вставало мрачное, всклоченное солнце. И тогда
становилось видно, как туго приходится передним машинам. Об этом говорили
то и дело мелькавшие на обочине дороги еще дымящиеся, полусожженные трупы.
И чем дальше в глубь Лемурии, тем этих трупов становилось больше...
Временами казалось, что это будет продолжаться вечно, что они
миллионы лет будут вот так ехать, ехать... ехать... миллионы лет...
ехать...
И каждые два часа у какого-нибудь новобранца сдавали нервы. Тогда он
начинал палить по дороге или же заливался идиотским смехом, колотя чем
попало по головам своих товарищей. Колонна останавливалась, новобранца
успокаивали и снова трогались в путь... путь... путь... И угрюмое
молчание. Потому что говорить не о чем. И только иногда кто-нибудь
сплевывал на дорогу и вздыхал:
- Эх, самолетом бы...
Но все уже столько раз это слышали, что даже не поднимали глаз на
говорившего, и только если он повторял это как заведенный снова и снова,
кто-нибудь лениво говорил:
- Заткнись...
И опять ехать... ехать... ехать...
И думать о том, что действительно самолетом все было бы проще. Но
нельзя. Так уж устроено небо Лемурии, что ни один самолет не может в нем
летать. Камнем падает вниз на границе. Говорят, будто в старину какой-то
великий маг наложил на Лемурию проклятье. Это, безусловно, чепуха,
бабушкины сказки. Но самолеты, между тем, не летают. Падают. И поэтому
путешествовать по Лемурии можно только пешком или на автомобиле...
Ипат отвернулся от телевизора и, присев на край кадки, в которой
стояла худосочная пальма, подумал, что из-за невозможности летать над
Лемурией она так долго и была страной, о которой в прессе упоминают раз в
год, да и то как о каком-то курьезе. Дескать, есть вот даже и такая. Ну и
черт с ней.
А потом что-то изменилось в окружающем мире. Почему это случилось,
так никто и не понял, но достоверно известно, что в один прекрасный день
Верховный Предводитель, бессменный борец за демократию, человек, укравший
Созвездие Павлина, имел пятичасовую беседу с министром внешней политики. А
на следующее утро весь мир узнал, что в Лемурии, оказывается, большие
беспорядки. И все газеты стали об этом писать. Подробно и красочно. А
потом Великий Предводитель повелел ввести в нее войска. В целях защиты
демократии. И наступил покой. Правда, по ночам стали приходить цинковые
гробы да на улицах появились молоденькие увечные парни, у которых на груди
поблескивали совсем новенькие ордена. И тогда по всей стране пошли гулять
слухи. Они множились, мгновенно обрастая невероятными подробностями, и в
скором времени никто уже не мог понять, где правда, а где вранье. А тем
временем с экранов телевизоров упитанные дяди и тети-красавицы продолжали
твердить, что все нормально, обстановка стабилизируется и вообще вся
Лемурия с восторгом встречает войска, которые пришли ее освободить... и,
может, даже спички в магазинах подешевеют...
А по ночам, гулко шлепая деревянными ножками по мостовой, приходили
цинковые гробы и стучались в чьи-то двери. И все делали вид, будто их на
самом деле нет. И все отлично. Многие в это даже верили. Год, два, пять...
За это время обстановка в Лемурии стала еще лучше. И даже слухи утихли. К
чему слухи, если и так все ясно? Даже гробы стали восприниматься как нечто
привычное...
Ипат очнулся и ошарашенно посмотрел по сторонам.
Эх!
Он оттолкнулся от стены и пошел прогуляться по зданию вокзала,
рассеянно перешагивая через ребятишек, которые прямо на полу играли своими
прошлогодними снами. А их мамаши сидели на скамеечках и монотонно вязали
длинные, скучные сплетни, тщательно отсчитывая петли и стараясь не
пропустить ни одной достоверной подробности. Время от времени какая-нибудь
из них поднимала то, что у нее получилось, повыше и спрашивала у своих
подруг:
- Ну как?
И те одобрительно кивали, не отрываясь от работы, чтобы, не дай бог,
не пропустить свою очередь похвастаться сделанным. Иногда самая толстая из
них просовывала ногу под скамеечку, на которой сидела, и, тщательно
прицелившись, пинала в корму собственного крохотного мужа, который с
такими же мужьями других женщин прятался там. Мужик мгновенно летел вверх
тормашками, но уже через пять минут, всласть наматерившись, снова
присоединялся к тесному кружку таких же, как и он, обездоленных браком,
чтобы спокойно попить пивка, посудачить о женщинах и перекинуться в
картишки.
Ипат уже сворачивал за угол, к буфету, когда сквозь шум вокзала
пробился крик: "Проворонили, гады!" Наступила мертвая тишина. И в этой
тишине все услышали отчетливый шум мотора взлетающего самолета, который
постепенно перешел в клекот и стал удаляться.
Вокзал охнул и встал на дыбы. Воспользовавшись этим, Ипат проскочил
под стеной в том месте, где она приподнялась над полом метра на два,
кстати - вовремя. Стена мгновенно опустилась. А в зале аэропорта поднялись
душераздирающие вой и крик. Сквозь обширные окна можно было видеть, как
толпа ринулась к окошечкам касс. Несколько человек подскочили к служебному
входу и стали палить в него из старинных дуэльных пистолетов.
Прямо из стены вдруг выпрыгнула группа милицайтов, закованных в
старинные рыцарские латы и вооруженных дубинками и ночными горшками. Толпа
встретила их нестройным залпом, который, впрочем, не причинил милицайтам
никакого вреда. А из дверей багажного отделения и буфета, видеокооператива
и комнаты отдыха лезли уже другие вооруженные штакетинами милицайты.
Напрасно седой мужчина в лиловом парике размахивал веревкой и кричал:
"Линч!". Напрасно худая девица, одетая в штормовку с протрафареченной на
спине надписью "Беломорканал", щедрой рукой рассыпала по сторонам бомбочки
из магния и бертолетовой соли. Напрасно двое десятилетних пацанов швыряли
с верхней галереи цветочные горшки, подбадривая друг друга индейским
улюлюканьем. Напрасно...
Толпу быстро и организованно смяли, и она побежала. Под напором
людских тел входные двери были сорваны с петель, послышался звон стекла.
Словно паста из тюбика, толпа выдавливалась на улицу, где побоище сейчас
же прекратилось. Милицайты занялись патрулированием пустого зала, а те,
кто оказался вне вокзала, стали искать автоматы для продажи газированной
воды.
- А что, собственно, произошло? - спросил Ипат у одного из
пассажиров, одетого в штаны из мешковины. Больше ничего на нем не было,
если не считать майки, нарисованной масляной краской прямо на голом теле.
- "
...Закладка в соц.сетях
