Жанр: Научная фантастика
Мышегуб
...ее смотреть. К чему лишние волнения? Суетун на
этот раз оказался коротким, затылок быстро заполнялся перегарной тяжестью.
Однако стихотворение (точнее, продолжение стихотворения) было уже готово, и
общая геометрия узора вытекала из него вполне однозначно. С этим у меня
никогда не возникало проблем.
Но вот придумать подходящий контейнер - это оказалось задачей
посложней. Я имел дело уже не с мелкой мышью! Даже по скромным подсчетам
выходило, что каллиглиф должен иметь в диаметре не менее полутора метров, и
я никак не мог сообразить, где взять такой мегастакан. Можно было, конечно,
осуществить трансформацию по частям, используя направленные пучки, но тогда
при сшивке фрагментов пришлось бы обеспечивать микронную точность, а чем я
мог ее обеспечить? Проще было выставить оконную раму и накрыть ею коробку от
телевизора, а дальше действовать по старой схеме.
Тебе, наверное, не терпится узнать, на каком же основании я столь
уверенно бросился спасать мышегуба? Что ж, попробую объяснить. В
действительности все очень банально. В решающий момент сработал фактор
красоты: я инстинктивно заступился за изящного мышегуба, которого тиранила
угловато-уродливая тварь... Сказать, что такая логика безупречна, было бы
преувеличением, хотя в мире животных, в отличие от пластмассового мира
людей, внешний облик явлений, как правило, коррелирует с внутренней сутью.
Но безупречность здесь и не нужна; достаточно уже того, что, руководствуясь
шкалою красоты в отсутствие более надежных ориентиров, ты рискуешь наделать
гораздо меньше ошибок, чем просто интеллигентно бездействуя.
А если и ошибешься, то, по крайней мере, обвинишь в этом не себя, а
наивный вспыльчивый характер, доставшийся в наследство от инфузорий и
неподотчетный разуму. Точнее, даже не обвинишь, а признаешь, что не понял
его мотивов. Ведь вспыльчивый характер отнюдь не дурак, и уж если посчитал
что-то красивым, то неспроста. Красота - понятие обобщенное; описывая с его
помощью какой-либо объект или явление, не надо забывать, что за кулисами при
этом перелопачиваются мегатонны информации, идет комплексный анализ массы
параметров и условий. Алгоритмы этого анализа чрезвычайно сложны, ресурсы
задействованы огромные, а времени отводится мало, и поэтому мы не можем себе
позволить такую роскошь, как интеллектуальный контроль. Подспудная работа
остается за кадром, и в перископы сознания попадает лишь верхушка айсберга,
то есть результат этой работы, или упрощенный ярлык, построенный по
критериям, на формирование которых ушли миллиарды лет бессчетных проб и
ошибок, пока мы учились распределять свои симпатии таким образом, чтобы
уцелеть в жестокой борьбе за существование. Поэтому, принимая решение по
принципу миловидности, мы опираемся на глубокую первобытную мудрость - и в
конечном счете приближаемся к первоначальному замыслу природы, к реализации
своего истинного предназначения.
Но почему же, спросишь ты, люди столь часто раскаиваются, отдав
предпочтение красоте? Почему так несчастливы браки с красавицами?
Ну, тут можно долго говорить об огне, мерцающем в сосуде, и о
косметических уловках лукавых человеческих самок. Но главная причина в том,
что сами выбирающие зачастую непоследовательны: пока ищут спутницу,
слушаются сердца, а как найдут, сразу переходят на сторону ума. И, конечно,
страдают от такого несоответствия. Ведь выбрав, например, очаровательную
болтунью с ласковой грудью, ты обязан, по задумке природы, создать
абсолютное средство от мышей в приливе вдохновенья, навеянного разрезом ее
попы, - или, на худой конец, зачать и выпестовать новую кинозвезду. А вместо
этого ты покупаешь своей избраннице трехзначное количество туфель, сажаешь
ее за мясорубку и потом до самой смерти пытаешься найти в бездонных водоемах
ее глуповатых очей проблеск сочувствия своему затюканному мачизму.
Да и она тоже хороша - бегает со своей красотой, как дебилка с бритвой,
и об истинном своем предназначении даже не задумывается. А ведь красотой,
как и любым другим талантом, надо еще уметь обладать! Ведь это огромная
ответственность и дисциплина практически на каждом шагу, в ситуациях, когда
другие могут себе позволить попить пивка или поиграть в тетрис. Поэтому
красавицы гордые, заносчивые, сознающие свою исключительность, для нас так
притягательны. Они не едят жареной капусты с портвейном, не стирают мужниных
кальсон и не клюют на заскорузлые крючки кудрявых грубиянов. В них дрожит
драгоценное пламя первичных принципов, и чтобы заполучить это пламя, чтобы
слить его с таким же пламенем, мерцающим в глубинах наших собственных душ,
мы готовы на многое пойти: и на безрассудство, и на преступление. И
окружающие нас поймут, будут нашему порыву сочувствовать. Даже в уголовном
суде состояние аффекта, вызванное роковой страстью, признают смягчающим
обстоятельством, потому что общество тоже реализует дарвиновский принцип и
заботится о собственном выживании, симпатизируя древним природным
программам, которые заслуживают гораздо больше доверия, чем скороспелые
нравственные схемы, порожденные беспринципным и самоуверенным человеческим
умом.
Вот видишь, не так уж и неправа оказалась психоаналитическая сволочь!
Ее призывы к спонтанности опираются на весьма солидный диалектический
фундамент. И пусть ее цель неблаговидна и мелка, а убеждения зависят от
оплаты, пусть она только и делает, что выдавливает из душевных гнойников
своей паствы низменные потребительские желания, - убожество цели ничуть не
умаляет грандиозности средств, и модель homo naturalis, очищенная от
мерзостного контекста задачи, которую с ее помощью пытаются решить, может
служить достойным эталоном любому рефлексирующему интеллектуалу.
Так что, бросившись давеча на выручку мышегубу, я доказал, что даже мне
свойственны внезапные порывы, даже в таком некондиционном экземпляре, как я,
живет здоровая способность сначала действовать, а потом рассуждать, и эта
мысль сейчас, на унитазе, наполнят мое сердце тихой радостью.
А несколько часов назад я и подавно чувствовал себя на коне, продолжая
упрямо рваться к цели сквозь чертополох похмельных симптомов. Но по мере
того как окружающий пол устилали обрывки неудачных контейнеров, мое
физическое состояние продолжало ухудшаться. Гадкое скребучее чувство в
затылке становилось нахальней, а загустевшая кровь бежала медленней, и
взгляд мой все чаще норовил повернуть направо, к нерасчищенному участку
стола рядом с мышегубом. Очень меня этот участок интересовал. Там стояла
недопитая бутылка.
В обычных обстоятельствах я похмеляться не люблю, потому что
остановиться потом очень трудно, да и смысла нет. Точнее, сначала он есть,
но потом куда-то исчезает. Однако сейчас случай был особый, медицинский, и
расхлябанную машину организма нужно было химически поддержать, ведь кроме
нее у меня в арсенале ничего не было, никаких творческих инструментов.
Какое-то время я колебался, но жгучее желание выпить становилось
нестерпимым. Как будто под пьяной мышцей, в самом гнездилище души, засел
мускулистый кукушонок, убивший и выпихнувший светлые порывы, которые я столь
любовно вспаивал водкой, - и теперь каждый глоток проливается ему в хайло, в
ненасытную черную утробу, а он порыгивает и требует еще. Повинуясь его
бесшумному крику, я дотянулся до бутылки, где оставалось еще два хороших
глотка, и с нарочитой лихостью отхлебнул. Сам себе я в тот момент казался
этаким романтическим персонажем, одухотворенным и беззаветным
гением-пропойцей, красиво сгорающим в бесцветном этиловом огне на алтаре
большой науки во имя божественной истины.
Водка упала как-то буднично, не хорошо и не плохо; обожженное
вчерашними количествами горло осталось равнодушным к новым граммам. Запах,
конечно, выворачивал кишки, но это надо было просто перетерпеть. Я почмокал
губами и собрался сделать добивающий глоток.
Но тут тварь издала ужасающий звук. Как будто вскрикнула женщина, как
будто произнесла мое имя чуть хрипловато и неразборчиво, но очень
встревоженно. Меня прострелила ледяная молния испуга. Бутылка выскользнула
из вареных пальцев и упала на пол. Я вскочил, отшвырнув тяжелый стул, а
проворная тварь подбежала к бутылке и жадно всосала пролившуюся водку углом
рта. Рыхлое пятно у нее на спине тотчас же набухло, вскипело белыми
пузырями.
Я сразу понял, что случилось плохое. Затея с опохмелом была грубой и
глупейшей ошибкой. Еще не понимая, чем грозит новый поворот, я на всякий
случай подшагнул к столу и сгреб в охапку лаптоп и полотенце с мышегубом.
Тварь застыла, раскорячила ноги и испустила скрипучий вибрирующий стон.
Обозначились кристаллические мышцы, побелели глаза, и дрожь ее тела
разбежалась по полу мелкой рябью, заставив задрожать окружающую мебель.
Паркет под ее лапами размылся, она стала погружаться, как и песок.
Завернутый в тряпку мышегуб разом сделался тяжелее и жестче; под тканью
неуютно обозначились его локти и крючки.
Нельзя было терять ни минуты: тварь, без сомнения, пыталась придвинуть
свою реальность к моей, чтобы сподручнее было кусаться. Нужно бежать,
убираться прочь из квартиры!
Прижав к груди лаптоп и мышегуба, я зайцем брызнул в коридор, ко
входной двери. Но злокозненная мерзавка поджала лапы и каким-то дьявольским
движением занырнула прямо в разжиженный пол - паркет с хлюпаньем сошелся и
застыл, как ни в чем не бывало. Это было неожиданно, я замер, тупо озираясь.
Мышегуб котом брыкался под тряпкой, удерживать его стало непросто. А спереди
из коридора опять донесся скрипучий стон: она уже стояла на пути, в узком
проходе, скаля тонкие зубы, и белые квадраты ее глаз не сулили ничего
хорошего. Даже на вид она стала как-то массивней, шире, и от этого еще
безобразнее. И опять пуповинка, на этот раз очень тонкая, соединяла ее живот
с нечетким участком плинтуса, которым она, очевидно, воспользовалась как
выходом из туннеля.
Путь оставался один - туалет. Только там дверь закрывалась на крючок и
можно было отсидеться. Я неловко подпрыгнул, споткнулся об упавший стул и
помчался туда, припадая на плохую ногу, натужно всхлипывая, чувствуя, что
все равно не успею... А по пятам, сдирая лак с паркета, рванула эта мразь.
Добежав до поворота, я прищурился от ударившего в глаза света. Дверь в
туалет была открыта, и солнце валило оттуда сквозь матовый квадрат
закрашенного окна, давило в лицо, поднявшись, как спрут над заливом,
протиснув раскаленные щупальца в проем между черными домами, одновременно и
притягивая к себе, и пугая. И я ринулся вперед, как в пруд после бани,
головой в этот размытый свет, каждую секунду ожидая почувствовать под
коленом злые зубы. Но вместо этого за спиной раздался визг тормозящих когтей
и неуверенное хрипение.
В дверях я обернулся: твари не было. Судя по звукам, она переминалась
за углом, не решаясь высунуться. Размышлять было некогда; я заскочил в
туалет, положил лаптоп и набросил крючок. Снаружи тотчас донеслось
топотание: она подбежала к двери и принялась озабоченно хрюкать.
Теперь можно было перевести дух. Я аккуратно уложил завернутого
мышегуба в ванну, уселся на унитаз и попытался проанализировать положение.
Ничего утешительного мой анализ не выявил. Я находился в тупике, в
кафельном карцере, задрапированном несвежими полотенцами. Тот факт, что
тварь не переносила солнечного света, был счастливой отдушиной, но это
давало лишь временную отсрочку. Через несколько часов солнце должно было
спрятаться за соседним домом, а на хлипкую дверь рассчитывать не
приходилось.
Конечно, можно было не дожидаться Магомета, а самому нанести первый
удар. Однако, не имея под рукой никакого оружия, я даже подумать не мог о
том, чтобы в честном бою встретиться с налившимся материальностью животным.
Но высиживать на унитазе тоже не имело смысла, даже если противник не
решится на прямую атаку. Сколько я мог выдержать осаду? День? Три дня? У
твари, судя по всему, достало бы терпения и на больше, ведь в ее
распоряжении находилась целая квартира, с мышами и объедками, не говоря уже
о ресурсах параллельного мира. А вот у меня - без пищи, без медикаментов -
шансов было немного. Единственное, что мне не грозило, так это смерть от
жажды.
И еще, как ни странно, одиночество. Ведь со мною был, во-первых,
спасенный мышегуб, а во-вторых - верный лаптоп, который я наконец-то, после
стольких бесплодных потуг, ухитрился захватить в туалет.
Лаптопом-то я и решил первым делом воспользоваться: написать
единственному человеку, который всегда умел попять, а зачастую и обезвредить
мистическую рябь. вызванную моими творческими выкрутасами. Но надежды не
оправдались, первый короткий призыв, отправленный несколько часов назад, до
сих пор остается без ответа... Что ж. значит, придется выкручиваться самому.
Так или иначе, круг замкнулся, я вернулся к тому, с чего начал свой
рассказ. Повествовательное время поравнялось с реальным, два мира
совместились, письмо превратилось в дневник. Теперь мы оба - свидетели конца
этой драмы, ты знаешь столько же, сколько знаю я, и беспомощно наблюдаешь
приближение печального финала.
Сока в батарейке осталось часа на полтора, и надо бы закруглять песню,
но прежде чем закупорить послание в электронную бутыль и бросить в океан
Интернета, я должен еще кое-что уточнить, разобраться с неприятным
впечатлением, которое криво выпирает из контекста.
Впечатление это - престарелый стул. Бурый клубок дубовых брусьев, о
который я давеча споткнулся на бегу. Увязнуть в нем ногами означало как
минимум громыхающее падение и синяки на коленях, а при моей координации еще
и открытые переломы берцовых костей, сотрясение мозга и вылетевшие от удара
мордой об порог передние зубы.
А на деле что получается? Получается, что такого страшного препятствия
я практически не заметил! Конечно, натолкнувшись на него, я слегка
прибуксовал, как прибуксовал бы, скажем, в охапке сена, но на
вышесмоделированное несчастье это никак не походило. И главное, звука
соответствующего не было: ни стука надкостницы о дуб, ни деревянного
грохота. Был лишь странный шелест, когда тяжелая мебель отлетела прочь. По
ощущениям это больше всего напоминало отважный пинок, которым я угостил
бесплотную тварь, спасая мышегуба.
Остается только набраться отваги и объяснить размягчение стула (извини
за каламбур)... Ну конечно! Этого стула уже не было в привидевшемся мне
мире. В жутком мире, откуда пришла проклятая тварь. Там от него остались
лишь палки, торчавшие, помнится, из пролома в полу. (Пролом, кстати,
находился как раз там, где зверюга поднырнула под паркет, - но это уже
ерунда, механизм дешевого трюка.)
Выходит, не тварь стала более материальной - это было бы еще полбеды.
На самом деле ситуация похлеще: это я утрачиваю связь с реальным миром и
становлюсь частью мира, так сказать, иного. Просачиваюсь в прорехи
реальности, ухожу в склизкое болото эфемерных кошмаров. Поэтому тварь и
мышегуб, первоначально практически бестелесные, кажутся все более твердыми,
а предметы, не имеющие двойников в потустороннем мире (такие, как дубовый
стул), воспринимаются как сгусток воздуха.
Что же такое этот странный мир, это печальное, вечно пасмурное место?
Какая роль отведена ему в положении вещей? Может, это шлюз? Предбанник?
Служебная прослойка между вселенной платоновский идей и вселенной их
материальных воплощений? Своеобразный технический этаж, полулегальная
каптерка, в которой не соблюдаются привычные правила и даже статические
классы иногда инстанциируются, превращаясь в конкретные объекты: пьянство
становится похабной тварью, а творческий порыв обретает черты грациозного
мышегуба...
Что ж, значит, так оно в скорости и случится. Мне предстоит
превратиться в идею, в собирательный образ спившегося таланта. Ведь именно
это происходит с погибшими индивидуальностями: они утрачивают личные
свойства и становятся частью теории, иллюстрируя своими судьбами правоту
житейских законов. И только в памяти друзей какое-то время трепещет слабое
эхо неповторимого аккорда...
Коварный враг все точно рассчитал. Лишь только солнце исчезнет за
углом, кристаллическая мразь ворвется в туалет, сокрушив сопливую дверь.
Подойдет, ухватит за живот железными зубами и утащит через плинтусную дыру в
свое Зазеркалье.
А может, низвержение будет выглядеть иначе, более незаметно? В тот
момент, когда она войдет, все исчезнет: и мышегуб, и кровь на ноге, и сама
крокодила. А я окажусь один в расхлябанной квартире. Один на обезлюдевшей
Земле. Снаружи стихнет звон, вымрут яркие краски, зарядит бесконечный дождь,
пахнущий плесенью. Откуда ни возьмись появятся бессчетные бутылки водки. И я
пойму, что переход произошел и остается только досидеть до конца в этом
транзитном зале, неуютном и заплеванном, как привокзальный буфет... Я начну
ждать, разгоняя одиночество и сырую скуку. Разобью телевизор, сожгу в
кастрюле парочку книг. Что еще может делать непутевый пассажир, застрявший в
ночи на маленьком вокзале? Надо же убивать время! Пить, развлекаться с
тварью, играть с ней в догонялки. В какой-то момент меня навестит нетрезвый
"я" из прошлой реальности. Посмотрит на этот бедлам сквозь дырочки моих
зрачков, не поймет ни беса и улепетнет назад, возиться со своим мышегубом. А
я усмехнусь и продолжу пить-попивать, пока не придет, свистя поршнями,
светозарный состав, следующий в невыразимое.
Да, уели-таки меня зловредные мыши. А я так и не понял, чем умудрился
им досадить. Очевидно, спровоцировал защитную реакцию системы, пересек
черту, случайно забрел на запретную территорию. И пропал, как бестолковый
папуас, напавший с голыми пятками на стальную махину.
Но в загашнике у меня еще кое-что осталось! Остался каллиглиф, как
последняя граната у смертельно раненного бойца. Правда, до сих пор не решен
вопрос с контейнером, а в рамках туалета и вовсе не ясно, как его решать. Но
теоретически с помощью каллиглифа можно обратить процесс, удержать
расползающуюся материальность. Да, именно так! Залатать брешь в защите,
довести до конца процедуру, которой я собирался подвергнуть мышегуба. Но
только объектом буду я сам! Я хитрым бароном вытяну себя из болота - назад в
реальность. Вот только придумаю контейнер, подредактирую пару последних
строф - и ускользну из лап проклятой твари.
Подожди, надо кое-что посчитать...
Ну да, все сходится! Должно получиться. В роли каллиглифа выступит весь
туалет! Мне это буквально сейчас пришло на ум. Матовое окно, лучи света -
остается только подобрать параметры. Конечно, оптика примитивна, два плоских
стекла, но при определенном угле падения этого должно быть достаточно. Жаль,
каллиглиф получится однозарядный - свет будет падать под нужным углом всего
несколько минут. Так что права на ошибку у меня нет. Вот уж, поистине,
последняя граната! Хорошо еще я вовремя додумался. Солнце только подбирается
к расчетному азимуту. Правда, без приборов я не могу точно определить
момент, но прямые лучи облегчают задачу. Даже если допустить погрешность
плюс-минус три градуса, у меня еще остается где-то полчаса. В самый раз,
чтобы подработать стих, наскрести на стекле узоры и закончить это письмо.
Ну, и попрощаться с мышегубом. Да, бедняга все же попадет ей в зубы.
Так и не сумел я уберечь свое единственное стоящее творение. Не вышло...
Правда, можно решить по-другому. Вместо того чтобы спасать себя, я
могу, как и собирался, спасти свое детище. Положить его вот сюда, на крышку
унитаза, и отойти в сторонку. И последнюю строфу не придется редактировать,
и вообще ничего не надо менять. Угол падения лучей не зависит от высоты
объекта. И мышегуб уцелеет, останется жить в реальном солнечном мире, а я,
как и предначертано судьбой, отправлюсь в дождливый отстойник дожидаться
распада. Жаль, нельзя подобрать универсальный стих, который сгодился бы и
для меня, и для мышегуба! Опять мне предстоит выбирать...
Хотя на первый взгляд тут не может быть двух мнений. Принести себя в
жертву во имя спасения мышегуба - это же элементарная глупость, все равно
что зарезать курицу, несущую золотые яйца. В конце концов, я сам его
породил!
Но, с другой стороны, эта дилемма обычно решается с точки зрения
хозяйки курятника. А вы попробуйте хоть раз встать на позицию курицы!
Представьте: приходит баба в резиновых сапогах и забирает золотое яйцо. Вы
его растили под сердцем, придумывали имя, прогнозировали судьбу, мучительно
проталкивали сквозь тесную клоаку... А она, понимаешь, хвать! - и понесла в
комиссионку. И плевать хотела на ваше никудышное кудахтанье.
А ведь именно в позиции курицы я сейчас нахожусь. Причем курицы слабой,
выпивающей, для которой это единственное снесенное яйцо может оказаться
последним. Правда, золотым его назвать трудно, да и вообще непонятно, кому и
зачем оно нужно. Но кому-то очень нужно, чтобы его не было. А значит, выбор
все-таки предстоит.
И решать надо быстро, времени почти не осталось. Я снова попал в
цейтнот, и на рассудок рассчитывать не приходится. Вся надежда на
нравственные инстинкты.
И сердце мое пропитывается печалью, потому что результат уже ясен.
Инстинкты, в отличие от рассудка, работают мгновенно, они сразу нашли
ответ - как, в общем-то, и делали все это время. С самого начала, без
перебоев. Железо и в Африке железо. Проблема была не в инстинктах. Проблема
всегда не в них. А в трусливости рассудка, который боится поступать, как
подсказывают инстинкты, и поэтому делает вид, что не понял подсказки, что
вообще разучился их понимать. Рассудок берет бразды в свои руки и начинает
мудрить, лихорадочно перебирать варианты возможного поведения... Но за
интеллигентской нерешительностью, за попытками сознательной эмуляции
нравственного закона скрываются лукавые поиски другого, не столь пугающего
решения, с последствиями которого было бы легче примириться. А решение, если
оно правильное, бывает только одно.
И поэтому я должен попрощаться, поставить точку в письме. Солнце уже
почти доползло до места, да и батарейка скоро кончится. Долгих прощаний я не
люблю, напутствий и пожеланий не имею. Все, что касается житейских дел,
кажется тусклым, незначительным: сделанный выбор сразу расставил приоритеты.
Лишь одна просьба, несмотря на всю нелепость, согласуется с
происходящим: если когда-нибудь, в силу самых невероятных обстоятельств, в
твоих руках окажется судьба мышегуба - позаботься о нем! Если в ненастную
ночь он поскребется в окно - не гони его, дай отдохнуть и поесть. Если
увидишь его во сне - не спеши просыпаться, узнай, зачем он пришел. Если
услышишь, что злые люди хотят его обидеть, - не отворачивайся. Постарайся им
помешать.
И давай будем вместе надеяться, что я ошибся, не разглядев давеча в его
очах печальных слез обреченной жертвы. Давай надеяться, что, избежав смерти,
он не станет больше злиться и сотрясать мир кручеными приемчиками. Не
хотелось бы утащить за собой в небытие еще и эту гирю, эту
ответственность...
Красников Н. Мышегуб // Реальность фантастики (Киев). - 2005. - № 09
(25). - С.7-46.
Сканирование, распознавание, вычитка - Глюк Файнридера
Закладка в соц.сетях
