Жанр: Научная фантастика
Мышегуб
...не чувствуя дыма.
Беспорядок был ужасающий, какой-то безнадежный, наводящий на мысли о
хороводе пьяных гремлинов. Занавески куда-то исчезли, обгаженные стены
вызывали отвращение, мелкая мебель валялась на полу. Крупным предметам тоже
досталось: холодильник разинул дверь и напустил лужу, уже почти подсохшую;
подбитая раковина окривела и висела на одном болте; на плите, зачем-то
вывернутой из стены, налипла коричневая пакость. А рядом с тем местом, где в
привычном мире стояло мусорное ведро, линолеум был проплавлен, как будто там
крутился раскаленный смерч.
В сердце тоже хозяйничал хаос. Там вообще все странно разделилось:
эмоции и желания принадлежали новому миру, но их история и первопричины были
непонятны, ибо память осталась старая, из мира, где я валялся в прихожей,
наевшись водки и пельменей. Мне словно бы показывали кино о самом себе. Я
проник в душу альтернативной личности, как паразит: шпионил за окружающим
сквозь замочные скважины своих зрачков, подслушивал собственные мысли,
перехватывал летящие по нейронам пакеты, но это не давало абсолютно никаких
прав на что-либо влиять.
Я с кривой улыбкой топтался у окна, оглядывая замызганное жилище.
Почему-то было весело. Больная юродская веселость, бегущая в унисон с
дождливой погодой. Хотелось выпить. Для этого нужно было пойти в комнату,
потому что там осталась водка. Были еще и другие необъяснимые, автопилотные
позывы туда пойти. К тому же у меня-наблюдающего мелькнула шаловливая
мыслишка: кое-что проверить по пути, попытаться взглянуть на своего
двойника, сидящего на полу в коридоре с ботинком в руке. Правда, интуиция
подсказывала, что в его глазах я не увижу ничего, кроме собственной смерти,
но это почему-то не пугало. Я затянул абстрактную песню и вышел из кухни. В
дверях под ноги попалась влипшая в пол закопченная кастрюля, забитая
остатками обугленных книг. Я наподдал, она отклеилась и покатилась. Полетели
хлопья.
Двойника в коридоре не было. На его месте возилась крупная серая тварь.
Инерция новообретенных эмоций пронесла меня мимо, как будто это была не
тварь, а обычная табуретка. Очевидно, я ее уже не впервые видел.
В комнате нужно было передвигаться с осторожностью. Сначала я вынужден
был обогнуть убитый телевизор, лежавший ничком у дверей; затем пришлось
перепрыгивать провал, из которого торчали обломки дубового стула. Наконец,
распинав груду старого тряпья, я подобрался к дремучему столу.
Поверхность стола выглядела по-сказочному живописно. Из подлеска
окурков и объедков выступали стройные стволы прозрачных бутылок. Я нашел
полупустую и хорошенько приложился. Водка собралась в горле, обожгла
гортань, и секунду мое существо балансировало на грани тошноты. Потом все
пролилось само в себя, на лбу выступила испарина, и я плюхнулся на диван, в
какие-то газеты и коробки. От мертвого телевизора во все стороны побежали
мыши. Точнее, изначально это был серый пар, который по мере удаления от
эпицентра распадался на фрагменты и превращался в марширующих туда-обратно
мышей. Мыши двигались как на вычурном параде, сдвоенными шеренгами по
расходящимся лучам; ближе к периферии их контуры расплывались, а размеры
увеличивались. Процесс был стационарен и красив, картина чем-то напоминала
муравейник. Какое-то время я задумчиво смотрел на аритмично поднимающиеся
лапки, но потом понял, что это пьяные видения и решил не принимать близко к
сердцу.
Выпитая водка произвела ревизию в расстановке сил: паразит получил
больше прав, а хозяин ослабел и стушевался. Этим надо было воспользоваться,
чтобы разглядеть серую тварь - она меня-наблюдателя сильно заинтересовала.
Ее реальность в контексте нереального мира была несомненна, и в то же время
совершенно необъяснима. Слегка попререкавшись, мы с хозяином общими усилиями
поднялись с дивана, прихватили бутылку и пошли в прихожую, аккуратно
перешагивая через колонны мышей.
Тварь приветствовала нас игрой грубых форм и тихим свистом. Больше
всего она походила на упрощенную модель крокодила, вырубленную из серого
бревна: сочленения не сглажены, детали обозначены схематично. Крокодил,
стилизованный под Пикассо. Плоский глянцевый хвост казался липким, а
прямоугольные челюсти щерились игольчатыми зубами, как две гвоздастые доски.
Длины в ней было метра полтора, и пахла она какой-то микстурой.
Движения твари поражали: когда она изгибалась, грани рубленого тела
неуловимо меняли рисунок, мгновенно застывая в новом положении - как в
кукольном мультфильме, где вместо пластилиновых фигурок задействован набор
струганных буратин.
Наш интерес привлекла пуповина: шестигранная трубка выходила из-под
брюха и соединялась с расфокусированным участком плинтуса, на котором
невозможно было задержать взгляд - он тут же соскальзывал в сторону. По
трубке ходила нехорошая дрожь, но смотреть на нее было приятно, это как-то
успокаивало. Выходило, что крокодилица на привязи. При желании можно было
даже бочком, по стеночке протиснуться мимо нее к входной двери.
Мы склонились, разглядывая граненую кожу на спине. Тварь хрюкала и
косила глазами. Между лопатками на гладкой поверхности выделялось рыхлое
углубление, подрагивали капилляры; несомненно, это был некий порт для ввода
жидкостей в организм. Перспектива им воспользоваться показалась нам
волнующей. Мы подняли бутылку и пролили туда струйку водки. Углубление
съежилось, потом стало ритмично пульсировать, а тварь свистнула и прижмурила
глаза. У нее на лапах взбугрились угловатые мышцы, и все тело сделалось
визуально толще, плотнее. Мы хотели плеснуть еще, но вдруг заметили, что
пуповина напряглась и потрескалась.
Мы внезапно почувствовали очень серьезный страх. Огромный мир застыл, в
его глубинах что-то застрекотало. Изображение на миг потемнело, а затем
поменялась перспектива, упоительный симбиоз личностей рассыпался, и я уже
смотрел сверху и чуть справа, а действие раскручивалось внизу, в
запаздывающем ритме, словно игрушка, которая тормозит на медленной машине.
Тварь извернулась, как заправский крокодил, и сделала кусательный
выпад. Он повалился на спину и проворно отполз, толкаясь ногами. Затылок
уперся в стену. Тварь металась на привязи, ерзала на боку, жадные зубы
клацали у самого его носа. Он улучил момент, пнул ее справа по башке
(маваши-гири) и на четвереньках умчался в туалет. Там тотчас погас свет -
очевидно, он надеялся спрятаться в темноте. А может, готовил засаду. Тварь
свернулась кольцом, злобно перегрызла пуповину и пошла к туалету, стуча
хвостом и оставляя липкий след на паркете.
Я вдруг заметил, что дверь в комнату - это вовсе не дверь, а одна из
моих старых курток. А то, что я считал полом, было на самом деле потолком. Я
снизу вверх смотрел на нишу с одеждой. Необычный ракурс объяснялся
характерной позицией тела - я лежал на боку у стены, как давеча лежала эта
сволочь. Во рту пересохло. Усталость была безгранично-былинная, как у
богатыря на печи. Любая мысль о движении причиняла муку. Я решил, что, в
конце концов, здесь у стены ничем не хуже, чем где-нибудь в другом месте.
Глаза мои освобожденно закрылись, и наступил пьяный сон...
В какой-то момент мне, очевидно, все же удалось погасить свет и
добраться до дивана, потому что проснулся я именно на нем и именно в
темноте. По лицу бежал пот, суставы дрожали. Все прелестные атрибуты раннего
похмелья были налило. Я со стоном отшвырнул одеяло: мне приснился кошмар, в
котором давешняя тварь, воспользовавшись условностью границ между
галлюцинациями и снами, проникла в комнату и, дождавшись, когда я выпростаю
из-под одеяла голую ногу, с размаху хряпнула ее остроигольными зубами.
Несколько минут я приходил в себя. Шустрый ум, конечно, сразу во всем
разобрался, определил, где сон, а где реальность. Но инертный животный страх
продолжал упорно цепляться за ребра, а сердце прыгало в груди, как мышь под
стаканом.
Горящую боль в прокушенной пятке тоже не удалось истребить простым
давлением мысли. Пришлось задрать ногу и посмотреть.
Даже в темноте было видно, что щиколотка измазана кровью. А на подошве
вообще творилось плохое: под пальцами пульсировал очаг глубокой боли, и на
ощупь было мокро. Сами пальцы, впрочем, шевелились без проблем, сухожилия не
пострадали.
Я потянулся к выключателю. Ночная лампочка долбанула ослепительно,
тихим хлопком - и тут же погасла, залив комнату чернильным мраком.
Перегорела. Под веками остался жесткий фотографический снимок: белые
простыни, запачканные яркой кровью, загаженный стол, разбросанная одежда,
драгоценный блеск опасных осколков у окна...
Я мучительно сглотнул вязкую слюну. Сушняк обметал носоглотку, в голове
бегемотом топталась тяжелая боль. Нужно было выпить воды и чем-то залепить
порезанную ногу. Хлопая нокаутированными глазами, я свесился с дивана и
начал шарить в поисках тапочек. Все необходимые предметы - пластырь, вода,
запасная лампочка - находились на кухне, а разгуливать босиком по усеянному
осколками полу, сам понимаешь, было бы глупо.
Первый тапок нашелся легко, но со вторым возникли проблемы:
неосторожным взмахом я загнал его глубже под диван, а совать туда руку
как-то не хотелось. Приходилось - ха! - довольствоваться доступным. На
минуту мне пришлось прилечь, чтобы справиться с закипевшей тошнотой. Зрение
приходило в норму, очертания мебели становились яснее. Рассвет, судя по
всему, был уже недалек.
И тут на кухне раздались странные звуки. Что-то там происходило,
какая-то подозрительная возня. Доносился прерывистый писк, шорох
целлофана... Потом оглушительно повалилось мусорное ведро.,
Я замер в неудобной позе, стуча зубами от похмельного озноба. Сказать,
что мне было страшно, значило бы допустить неточность - это не был давешний
неизмеримый ужас, парализовавший сердце при виде окровавленной ноги. Я уже
отдалился от берегов нереального и не сомневался, что на кухне бедокурили
банальные мыши. Озабоченность вызывало лишь неумение вообразить, с какой
целью, а главное - при помощи каких непостижимых орудий они ухитрились
опрокинуть тяжелое ведро.
Тем временем к хаотичному скребу и писку прибавился новый звук -
равномерное шлепанье чем-то мягким и плоским, напоминавшим мухобойку. Я
собрался с духом, подлез к задней спинке дивана и выглянул в коридор.
Картина, отразившаяся в настенном зеркале, заставила меня отпрянуть и
изо всех сил, до звона в ушах, зажмурить глаза. Секунду я даже пытался
самообмануться, вообразить какую-нибудь маловероятную, но все же житейскую
причину. Например, соседскую собачку-"акробачку", взобравшуюся но
громоотводу на пятый этаж и запрыгнувшую в форточку, чтобы полакомиться
объедками колбасы. Но было уже поздно. Промельк тусклого отражения
просочился в сознание и намертво сцепился со звуком, словно отвердитель со
смолой, за секунду до того, как я захлопнул веки. и теперь эта смесь
твердела наперекор моей слабой воле: озвученное изображение наливалось
трехмерностью и цветом, превращаясь в законченную композицию, в центре
которой находилось лежащее на полу бледное существо - как бы небольшая
остромордая лошадка с пленчатыми крыльями. Я почему-то сразу узнал
несчастного мышегуба, хотя внешнее сходство с изначальной мышью начисто
отсутствовало, если не считать характерного излома в облает спины, где
ударил стакан. Мышегуб был жив, он судорожно загребал лапами и шлепал
помятым крылом.
Не знаю, сколько я просидел с закрытыми глазами. Когда я их открыл, в
комнате было уже светло, а на губах у меня шевелилась дурацкая улыбка. В
голове что-то повернулось - немного, буквально на одно деление. Я понял, что
наступил важнейший момент моей осмысленной жизни: в затхлый мир вместе с
окрепшим сиянием рассвета пришло бесспорное трепетное чудо.
Это было ни на что не похожее чувство. Организм наполнился эйфорической
заторможенностью, и даже отряд похмельных болей отступил, не говоря уже о
недавних страхах, которые вообще растаяли без остатка. Я спустился с дивана
и босиком побрел на кухню, припадая на пробитую ногу, словно
гальванизированный мертвец.
Уже не надо было зажигать лампу: утреннего света хватали, чтобы все
разглядеть. Ситуация на кухонном полу чем-то напоминала вчерашние пьяные
грезы. Белое искалеченное существо беспомощно копошилось рядом с опрокинутым
ведром, а вокруг, не обращая ни на что внимания, сновали зачарованные мыши.
Их было немного, штук пять или шесть. Траектории их осцилляций напоминали
вытянутые восьмерки. Попискивая, зверьки приближались к мышегубу,
принюхивались и медленно брели назад. Удалившись на пару метров, они
разворачивались и начинали новый цикл. Их движение наводило на мысль о
каком-то примитивном, базовом процессе - из тех, что, подобно вращению
электронов в атоме, не предназначены для прямого наблюдения, а дают о себе
знать лишь опосредованно, через явления более высокого порядка.
Конечно, это был не тот результат, на который я изначально рассчитывал.
При виде моего детища грызуны должны были не кружиться, подобно дикарям, в
глупом хороводе. И не ликовать, забросив все дела. Они должны были ощутить
под сердцем предынфарктную тоску, и зарыдать от безысходности, и обратиться
в бессмысленное бегство, и умереть на бегу, сложив лапки и ляпнувшись лицом
о линолеум. Но с учетом того, что это был первый блин, да и то недопеченный,
я имел полное право считать эксперимент успешным.
Неловко отклячив больную ногу, я присел на корточки и стал глядеть -
жадно, пристально, стараясь закрепить в памяти каждую деталь, словно
опасаясь, что происходящее может оказаться сном или видением.
Но опасения были напрасны, мышегуб выглядел не менее реальным, чем
валявшийся вокруг мусор. Его морфология была поистине удивительной. Черты
исходной мыши еще угадывались в заостренной мордочке и общих пропорциях
тела, но в целом это было новое, нигде до сих пор не описанное существо.
Назвать его миловидным я бы не рискнул; скорее просто красивым. Гармония
хорошо продуманного плана проявлялась во всем: и в перепончатых крыльях, на
вид таких хрупких, но, судя по площади, вполне способных выдержать вес
своего хозяина, и в размере грудных мышц, приводящих эти крылья в движение,
и в грациозном изгибе безволосых тонких ног. Эти ноги понравились мне больше
всего - они смотрелись совсем как лошадиные, но оканчивались не копытами, а
изящными пятипалыми лапками, похожими на человеческие ладони.
Можно было лишь догадываться, для чего предназначались эти прелести и
какое отношение они имели к необычному поведению мышей, но неясность
функциональных аспектов не мешала мне восхищаться декоративными следами
работы магического резца.
Однако самыми удивительными были не анатомические метаморфозы. Их-то
моя теория отлично объясняла, в этом и заключалась главная идея каллиглифа -
в трансформации материальных объектов посредством красоты. Правда,
оставалось непонятным, откуда взялись чертежи, по которым был изготовлен
такой красавец. Уж, по крайней мере, не из моего слабого воображения, для
которого даже мышеловка оказалась непосильной задачей. Но, в конце концов,
неопределенность присуща любому творческому процессу, и рассудок художника -
лишь транзистор, управляющий огромными мощностями, о природе которых он и не
догадывается. Так что изменения формы я мог если не понять, то хотя бы
классифицировать как узнаваемое белое пятно, прекрасно вписывающееся в
картину известных фактов.
Другое дело - масштабные изменения. Мышегуб вышел по крайней мере
вчетверо длиннее и во столько же раз толще оригинала, а значит, весить
должен был как минимум в шестьдесят раз больше, если предположить, что
плотность его мяса осталась неизменной. Выходило, что для его создания
потребовался хороший кусок дополнительного вещества. Откуда взялось это
вещество? Из другого объекта? Из какого? А если просто ниоткуда, то дело
оказывалось гораздо серьезнее и пахло уже не перестановкой атомов, а
нарушением закона сохранения, чего я в своих опытах отнюдь не добивался.
Так или иначе, постулат о сохранении плотности мяса надлежало
проверить, да и вообще, пора было узнать, каков этот голубчик на ощупь. Я
подвинулся ближе (одной из мышей пришлось изменить траекторию, чтобы
обогнуть мою ступню) и осторожно протянул руку. Мышегуб заметил мое движение
и попытался отпрянуть, но не очень успешно: задняя часть была парализована,
да и передняя двигалась плоховато.
Я вдруг с тревогой осознал, что зверь серьезно ранен и, должно быть,
находится при смерти. Ну конечно, вот о чем надо было подумать в первую
очередь! Даже странно, что столь простая мысль до сих пор не пришла мне в
голову. Ведь я сам, своими руками его покалечил! Откуда же взялась эта
черствость, этот холодный цинизм, с которым я неторопливо рассматривал его
поджилки, пока он корчился, мучался и нуждался в помощи?
Мне стало стыдно. Я съежился от набежавшего порыва режущей жалости и
поглядел на мышегуба уже по-другому, с чувством, похожим на любовь, впервые
заметив, как страшно ввалились болезненно блестящие глаза, как пульсирует
жилка на боку и с какой безысходностью свисает нитка серебряной слюны из
приоткрытой пасти. Он лежал, подвернув правое крыло, дыша неглубоко, но
очень часто. Было видно, что ему больно и нехорошо, что внешний мир кажется
незначительным по сравнению с внутренним страданием. Спина его действительно
была перебита, но перелом не вышел наружу, кожа осталась цела. Я снова, уже
гораздо бережней, потянулся к нему, бормоча утешительные слова, не зная
толком, что собираюсь делать.
Мои пальцы коснулись его груди - и я испуганно отдернул руку. Мышегуб
оказался мягким! Да, как это ни смешно. Мягким и пушистым. Если закрыть
глаза, то можно было поклясться, что трогаешь комочек пыли: пальцы
погружались, практически не встречая преграды, оставляя на тельце медленно
распрямляющиеся вмятины. Но в то же время визуально мышегуб воспринимался
безусловно твердым, как и должен восприниматься небольшой мускулистый
зверок, покрытый короткой шерстью. От такого несоответствия поступающей по
разным каналам информации начала кружиться голова; объясняя одни вещи, оно
еще больше запутывало другие.
Но обдумать парадокс я не успел: из прихожей донеслось злобное хрюканье
и цоканье когтей. Передернувшись от испуга, я застыл в дурацкой скрюченной
позе - как говорится, уже догадываясь, "кто пришел, зачем пришел", но не
решаясь обернуться. Мышегуб тоже заметил опасность и среагировал очень
нервно. Очевидно, приоритет внешней угрозы стоял для него выше, чем
приоритет боли, и страх придал силы. Отчаянно упираясь передними лапами,
помогая крылом, он сумел повернуться лицом к опасности и разинул шипящую
пасть - бледно-розовую, с двумя сплошными белыми скобками, не разбитыми на
отдельные зубы. Мыши как по команде брызнули прочь и загасились под мебель.
А я продолжал сидеть как истукан. Шаги приближались, и вместе с ними цепким
пиратом карабкался по позвоночнику холодный ужас.
Мышегуб зашелся в шипении, и я с содроганием почувствовал, что моей
ноги что-то коснулось - очень легко, как будто котенок проехал хвостом.
Выплюнув ругательство, я отскочил в сторону. Порезанная пятка
приземлилась неудачно, ногу прошил заряд боли. Я даже ухом не повел. У меня
перед глазами происходила невероятная, чудовищная вещь: к мышегубу, поприсев
на угловатых лапах, подступала тварь из вчерашнего кошмара!
В реальности она выглядела так же искусственно и грубо, как и в моем
видении. Те же грани, неуловимо меняющие рисунок, тот же липкий хвост, и
даже огрызок пуповины волочился, подтекая бурой кровью. Только размером она
оказалась чуть больше, где-то с гитарный футляр. Квадратный глаз равнодушно
мазнул лягушачьим взглядом - очевидно, до меня еще не дошла очередь. Ее
целью был мышегуб.
Примерившись, тварь прянула вперед и вцепилась ему в основание крыла.
Мышегуб прижмурился, захрипел, раскрыл рот шире. Тварь перехватила зубами и,
пятясь, потащила его в коридор. Мышегуб напрягся, передние лапы заскользили.
Из его пасти выскочила голубая искра и ударила ей в нижнюю челюсть. Мерзавка
хрюкнула, встряхнула его, как бульдог. В ответ он еще раз стрельнул искрой -
на этот раз удачней, над точкой попадания появился дымок. Разжав зубы, тварь
отпрыгнула и стала возить по полу обожженным местом. Запахло горелым рогом.
Мышегуб переступил передними лапами, из прокушенного крыла выступила кровь.
Тварь присвистнула, взяла разбег и повторила атаку. Но в этот раз
мышегуб не позволил себя укусить. Зажмурив глаза, он собрал последние
крупицы воли (это было видно) и применил свой приемчик - да так ловко, что
я, несмотря на боль и испуг, даже усмехнулся. Он задрал хвост, поддернул
задом и сделал вид, что хочет погадить. Отовсюду тотчас же раздался шум и
скрежет, словно все соседи одновременно решили передвинуть шкафы. Визуально,
однако, ничего не изменилось, лишь пол под ногами чуть вздрогнул. А
нападающая тварь была отброшена в сторону, будто наступила на невидимый
вращающийся диск - кристаллообразное тело ударилось о батарею и рикошетом
вылетело в коридор. Мышегуб обессиленно обмяк; только бок слегка
пульсировал, да подрагивало пострадавшее крыло.
Пару секунд было тихо, а потом в коридоре зацокали когти, и тварь снова
явилась в дверях - злая и невредимая, как зацикленный кошмар...
В выжженной пустыне моей души взметнулся и опал короткий вихрь
внутреннего спора, оставив на песке единственно верное решение. Я шумно
вздохнул и начал действовать.
Первым делом торопливо напился из-под крана, чтобы затушить тлеющий
сушняк. Затем уверенно сорвал с крючка посудное полотенце. Оба животных
посмотрели на меня удивленно. Подступив к мышегубу, я набросил на него
полотенце, в которое он тут же плюнул своей искрой. Тварь с визгом бросилась
в ноги, но я не растерялся и дал ей хорошего пинка по зубам. Это было все
равно что наподдать кусок поролона: она врезалась в дверь и упала на спину.
Брюхо у нее оказалось светлым, с продольными широкими гранями - огромный
стакан, обтянутый кожей. Переворачиваться она не спешила - наверное,
ударилась головой, или лапы были слишком короткими.
Я закутал мышегуба в тряпку, бережно взял на руки. Он сразу же
успокоился и выключил враждебность - очевидно, разобрался что к чему. Такое
зыбкое, невесомое тельце! Держа его снизу за живот, чтоб не потревожить
позвоночник, я направился прочь из кухни, слегка покачиваясь от рецидивного
опьянения, вызванного выпитой водой.
Эксперимент нуждался в завершении, я должен был окончательно перетащить
мышегуба в свою реальность, чтобы зубастая сволочь перестала его обижать! И
сделать это можно было только с помощью каллиглифа. Причем я точно знал, как
именно - схема высветилась в мозгу сама собой, без видимых усилий. В этой
схеме учитывалось все: и вчерашний задел, и фактор времени, и даже
поломанная спина, которую легко можно было поправить парочкой симметричных
метафор. Такая проницательность меня ничуть не удивила. Главным было
решиться, а об остальном уже позаботилась дрессированная сообразительность,
всегда готовая услужить. Но прежде надо было отыскать лаптоп, который вчера
весь вечер путался под ногами, и быстренько прикинуть порядок рифм и
расположение соответствующих узоров.
В комнате царил печальный утренний кавардак, мутный свет брызгал на
предметы убогой обстановки. Объедки, осколки стекла, посуда в засохших
потеках жира... Окровавленные простыни придавали натюрморту оттенок
больничной безысходности. Но унывать было некогда: мышегуб, покусанный и
изломанный, мог отдать богу душу в любой момент. Я аккуратно положил его на
стол, предварительно расчистив небольшой пятачок, и начал лихорадочно
ворошить мусор в поисках лаптопа. У меня очень кстати наступил похмельный
суетун - счастливый билет алкоголика, состояние редкое, но весьма
характерное для ранних стрессовых пробуждений. Этот шанс нельзя было
упускать: при всей непродолжительности суетун, или всплеск болезненной
активности, позволяет пьющему человеку начать день продуктивно и даже
заняться трудоемкими делами, на которые в трезвом состоянии не хватает духа.
Обычно я трачу его на чистку газовой плиты, но в это утро у меня были задачи
поважней.
Лаптоп нашелся под обувной коробкой, среди старых фотографий. Включив
его, я уселся за стол и стал торопливо рисовать на салфетке схему
трансформации, пытаясь учесть вчерашний опыт. Сзади опять послышалось
цоканье когтей, но на этот раз я уже не испугался. Тварь, очевидно, сумела
перевернуться и теперь собиралась как-то помешать, но что она, бесплотная,
могла сделать?
Я, помню, даже удивился мимоходом, что от нее исходит так много шума.
Как, впрочем, и от мышегуба. Очевидно, в их мире тоже имелся какой-то пол,
какие-то мебеля, расположение которых совпадало с моим, и звуки долетали
оттуда.
В любом случае, повредить тварь не могла. Разве что отвлечь от работы.
Поэтому я даже не стал на н
...Закладка в соц.сетях
