Жанр: Научная фантастика
Мышегуб
Н. Красников
Мышегуб
Читателям предлагается сокращенный вариант повести.
ЗДРАВСТВУЙ, ДОРОГОЙ, ПРОВЕРЕННЫЙ ДРУГ! ЗАРАНЕЕ прости за объем и
бессвязность этого письма, а также за то, что начинаю столь сумбурно и
эгоистично, пренебрегая вежливыми вопросами и рассказами о новостях. Трудно
представить обстоятельства более странные, чем те, что привели меня сюда, на
этот горестный унитаз, в скрюченную позицию жалкого червя за экраном
лаптопа. Что случилось с памятью, силой воли и мировым порядком? Куда
девались ангелы-хранители и законы Ньютона? Я смотрю на свои руки - пальцы
дрожат и шевелятся сами по себе, как отравленные тараканы. Засохшая
коричневая кровь, пятна чернил, грязь под ногтями, успевшими как-то жутко и
проворно отрасти за последние сутки... Горячий солнечный свет валит в окно,
ломая все на пути. В воздухе плавают огромные бройлерные пылины, на них даже
видны детали, какие-то иглы и бахрома. Мне кажется, что я застрял, завяз в
отступающем мраке, я исчезаю в напоре света, как обрывок тумана, и чумазые
руки, вцепившиеся в спасательную плитку лаптопа, - это последняя реальная
вещь, единственный шанс удержаться на зеркальной лопасти безумия. И я пишу,
пишу, цокая по клавишам, в спешке роняя запятые и интимные признания,
чувствуя поникшей макушкой хлипкую, припертую шваброй дверь, за которой в
темноте, в слепом коридорчике, куда не проникает жаркий солнечный поток,
свистит и шлепает липким хвостом...
Нет, давай лучше по порядку, а то ты ничего не поймешь: Или, чего
доброго, примешь за выдумки, за пьяное недержание слов и брезгливо отложишь
в сторону, до будущих незагруженных времен, которые никогда не наступят.
Хотя - что значит по порядку? Какой может быть порядок у этой истории?
Составляющие ее событийные цепочки закручиваются в спирали, в
однообразно-бешеные вихри, отличающиеся лишь косметикой, подобранной под
контекст. Как их рассортировать, как отделить причины от следствий? Курицы,
разинув клювы, гонятся за яйцами, а яйца летят за курицами, и все это
одновременно несется по нескольким орбитам, сливаясь в клекочущую трехмерную
карусель, так что и не поймешь, где нанести удар, чтобы она остановилась.
Начать ли с памятного тебе каллиглифа? С этого
полупринципа-полуизобретения, идея которого со студенческих времен зудела
под плафоном моего черепа, как назойливый комар, пока рутина семейных ссор
не заставила прихлопнуть ее крышкой старого портфеля и задвинуть - увы,
ненадолго - под диван, к пыльным туфлям, укатившимся монетам и стопкам
незаконченных поэм?
Или рассказать о действительной части этой комплексной истории, о
нашествии проклятых мышей? Ты же знаешь, серые грызуны меня всю жизнь
преследуют: оскверняют посуду, портят обувь и провода, являются в образе
химер в простудном бреду и похмельных кошмарах. Я их с детства опасался,
ненавидел и истреблял, хотя душою болезненно к ним тянулся, изучал повадки и
даже оберегал от жестокости толстокожих людей, никогда при этом не
сомневаясь, подобно Вещему Олегу, от кого приму смерть... И вот - полюбуйся,
до чего меня довели эти существа! Вселенная ужалась до размеров заплеванного
туалета, а за его стенами танцует смеющийся хаос. И даже солнце, мой
единственный союзник, как-то уж слишком яростно припекает мне шею. Даже ему
уже нельзя доверять... И подумать, как ловко они меня поддели на удочку!
Заморочили голову напускной беспечностью, раззадорили скотским нахальством -
но лишь только я повелся и распустил губки, лишь только пристроил на носу
пенсне доктора Моро - они лукаво разбежались, кося черными глазенками, и
выпустили вперед этого неотесанного ублюдка, вцепившегося в мой бедный
рассудок, как в тряпичную куклу...
Но мыши тоже не главное, они лишь реакция системы на угрозу. На самом
деле начать нужно раньше, с проклятой аварии. Корни сегодняшнего кошмара
уходят туда, в серо-туманное болото, образовавшееся на месте трогательных
песчаных дворцов, смытых тяжелым валом.
Я рад бы это сделать - ведь о многом я так и не смог тогда рассказать.
Ты же совсем ничего не знаешь о попытке трансформации, об издевательстве,
которому я подверг Изабель... Но память выкидывает странные штучки. Алкоголь
и ежедневные аутоподзатыльники сделали свое дело: я не помню ни самой
аварии, ни того, что происходило потом, когда утихла скорбная суета с
больницей и похоронами. Да если бы и помнил - к чему туда соваться? Чудовищ
хватает и здесь... А причины сейчас уже не важны.
Причины вообще никогда не важны!
Не знаю, что люди находят в изучении причин? Почему так самозабвенно в
них копаются? Подумай: любая жизненная ситуация на выходе проще, чем на
входе. Бесчисленное множество внешних воздействий перегорает в черном ящике
человеческой души и вырождается в пару-тройку затасканных эмоциональных
всплесков: энтузиазм, апатия, паника, облегчение... Из этих нот складываются
аккорды наших поступков, образующие жизненную мелодию, кроме которой, по
большому счету, ничего интересного нет. Но чтобы наслаждаться мелодией,
вовсе не обязательно понимать физику звука.
Моя реакция на аварию - не исключение. Интерес представляют следствия,
а не причины. На вход могло быть подано что угодно: желание начать жизнь с
нуля, ужас перед болью, железное чувство вины, наложившее запрет на черную
щель под диваном. Какая теперь разница? Главное, что на выходе сложился
весьма любопытный мотивчик. Поначалу он напоминал веселую плясовую, типичную
для таких ситуаций: я заключил кричащие воспоминания в бетонный саркофаг, а
сам ударился в общительную активность, в кружки различного рукоделия,
сомнительные дружбы и расточительное прилюдное пьянство... В общем, эта
часть тебе хорошо известна, и все что мог ты уже высказал, когда понял, что
затянулась она слишком долго: и про силу воли, и про ответственность перед
своим талантом. И про уважение к усилиям друзей, пытающихся помочь. Тогда-то
я, помнится, и перестал отвечать на твои письма...
Только, пожалуйста, не прими за упрек, за скрытое обвинение в
неблагородстве! Я ведь уже буксовал, подозрения выматывали мне душу, и
каждое упоминание о нерешительности лишь подливало масла в колею. Но забота
твоя понятна, и я еще раз пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить.
А заодно спешу обрадовать: непотребство все же прекратилось, плясовая
перешла в рабочий гимн. Дело не в ошибке - методика работала прекрасно,
бурелом нетрезвых эмоций надежно изолировал душу от липких лягушек
поставарийной апатии, однако с самого начала, несмотря на стильную прическу,
новую работу и обилие зиц-друзей, что-то было не так. Ощущение какой-то
нестыковки, уходящего впустую времени. Как будто выбил чек, отошел от
кассы - и забыл, какой товар тебе нужен. И бродишь по магазину, как дурак.
Конечно же, я упорно искал разгадку - не распечатывая саркофага, не
прекращая обезболивающих алкопроцедур, - колупался в бетонной поверхности,
зондировал микротрещины, пытался ответить на "Чернышевский" вопрос... Вокруг
шелестел призрачный листопад меняющихся служб, подруг и времен года, а
подспудная работа все продолжалась: во время вечерних прогулок, на скучных
планерках, в надрывных беседах со случайными собутыльниками. И однажды,
где-то месяц назад, я вдруг проснулся и понял. Я понял, где зарыта
полумертвая собака злосчастной нестыковки. И за что заплачена выбитая на
чеке чудовищная цена.
Было, как сейчас помню, воскресенье. За окном, повернувшись ко мне
спиной, сидело хмурое сентябрьское утро, по телу гуляла приятная щекотка, а
в голове кружились ажурные лепестки полурастаявшего сна.
Этот сон я постарался запомнить: он выдался густым и одновременно
динамичным. Сначала меня женили - обстоятельно, со знанием дела, на фоне
приглушенных промельков кошмара в виде взбухающих на невестином лице
гнойников, - а потом вдруг появилась Изабель. Она поправила шарфик, развела
розовый тюль и сказала: "Постарайся не забыть: ты свободен. Мишура лепит
тебе в глаза, но фактически - ты получил что хотел. И можешь опять заняться
делом. Только не поддавайся им. Только не поддавайся..."
На этом осмысленный сон оборвался, пошел какой-то перепляс. Цветные
пятна на фоне узкого прямоугольника, перехваченного поперечной полосой.
Бледнее, светлее... А потом прямоугольник содрогнулся от ветра, и я понял,
что разглядываю спину осеннего утра, сидящего за окном.
Воскресенье сулило ленивую свободу. Я сбросил одеяло, пошел в туалет,
напился из-под крана. Улыбнулся тусклому отражению в зеркале. На подбородке
вызревал точечный прыщок. Такое наслаждение - кокнуть его ногтями...
В пустой голове звенела единственная фраза: мне разрешили.
Насвистывая, я вернулся в комнату. Несмотря на почти дневное время,
было сумрачно, узкое окно не справлялось с задачей. Включив настольную
лампу, я нагнулся - голова к коленям, ноги прямые - и как бы невзначай
заглянул под диван. Запретная черная щель уже не дышала жутью, из темноты
весело подмигивали парные железки. Я улыбнулся: действительно разрешили.
Старый портфель-бегемот, выволоченный на свет, клацнул стальными
замками. Мои записи оказались в относительном порядке, идея выдержала
испытание пылью и временем. Листая затхлые тетради, я с радостным удивлением
обнаружил, а точнее, вспомнил, что сумел продвинуться достаточно далеко.
Основополагающие концепции были сформулированы, их осталось только обтесать
и упорядочить. Уравнения и таблицы практически не содержали противоречии.
литературная часть была отполирована до тонкостей, а в списке неразрешенных
проблем значились лишь математические нюансы да некоторые нестыковки в
изометрическом аниматоре.
Помню, от возбуждения у меня вспотели ладони, когда я понял, что
рождение каллиглифа в действительности являлось только вопросом времени и
усилий!
Это был поворотный, даже пугающий момент. Передо мной, как в старые
времена, в окружении мрака и клубящегося хаоса лежала тропа познания. Что
было делать? Не отступать же! Я вдохнул теплый ночной воздух, бросил в траву
винные фляги и, постепенно трезвея, потопал по этой тропе в звенящую
цикадами волнующих загадок бескрайнюю черноту неизведанного, оставив за
спиной малиновое зарево догорающих мостов...
Однако все оказалось не так-то просто. Особенно с винными флягами. С
первых же шагов выяснилось, что без любимого обезболивателя я обходиться
решительно не могу. Вернее, могу - но только если не думаю о каллиглифе.
Понимаешь, какая подлость? Смотреть телевизор, играть в "Квейк" -
пожалуйста! Лепить банковские программы - пожалуйста! Но любая мысль о
каллиглифе срывала с раненой души подсохшую корку, и густая кровь неизбытой
боли заливала вселенную, и эта пытка длилась, длилась день за днем -
пережидать было бесполезно, - и прекращалась лишь после того как я хватался
за спасительную влагу. С первых же глотков!
Я перепробовал множество вариантов, пытаясь нащупать оптимальную дозу,
которая бы нейтрализовала боль и в то же время позволяла работать. Все
напрасно! Посадка внатяг - помнишь такой термин? Диаметр втулки меньше
диаметра вала с учетом всех погрешностей. Чтобы связно работать, темп
потребления не должен превышать 50 граммов водочного эквивалента в час, а
чтобы держать боль в узде, требуется минимум 75. Снова нестыковка!
Ответ нашелся неожиданно - в том же портфеле. Несколько слов,
написанных на свернутой в рулончик бумажке. В детстве я часто писал себе
такие записки, экспериментируя с предсказанием будущего, но однажды
произошла неприятность с любопытной тетушкой, и переписку пришлось
прекратить.
Совет, содержавшийся в записке, был прост - любой поклонник Кобо Абэ
мог бы догадаться, тем более после разрешительного сна. Компенсируя боль,
нужно себя наказывать. Короткие надрезы, определенным образом нанесенные на
правую половину лица, позволяют удерживать зверя на цепи в течение одного
дня. Сложность в том, что надрезы нужно постоянно обновлять. С хождением в
кружки и на работу это плохо сочеталось. Я начал было прикидывать
тактические уловки - накладная борода, пластырь, легенда о хроническом
нарыве, - но быстро понял, что бодаю стену рядом с открытой дверью.
Затворничество - вот единственно правильный ответ! Достаточно просто
затаиться, оборвать связывающие с миром провода и спокойно, без помех
создать необходимые для работы условия...
Проклятая нечисть снова что-то задумала. Зачем-то пошла в коридор...
Ну вот - опять я упустил шанс! Даже обидно. Даже хочется наподдать по
липкой раковине и с криком выскочить из туалета. Ну почему, почему постоянно
одни и те же грабли?!
Тварь только что вернулась и опять шебуршит под дверью. А до этого она
отходила на пять минут и, судя по звукам, что-то делала в коридоре. Трещала
какими-то нитями, скрипела, свистала. Казалось бы, чего проще - выскочить и
попробовать вооружиться. Или телефон включить, в конце концов. И прихватить
с собой. Да мало ли что! Но вместо этого я сидел и прислушивался, поочередно
поднимая затекшие ляжки, чтобы восстановить циркуляцию. Обычное дело:
трусость, нерешительность. Вечные спутники комплексующего интеллигента.
А виновата все та же чертова авария! Именно после нее я перестал
доверять своим нравственным инстинктам! И, как следствие, окончательно
утратил способность поступать спонтанно.
Конечно, я и раньше не отличался импульсивностью, но в последние месяцы
это стало особенно нестерпимым. Очевидно, крах эксперимента меня чему-то
научил, открыл новые экзистенциальные горизонты, и разум, будучи системой
более подвижной, сумел перестроиться и подкорректировать таблицы
приоритетов. Однако базовые алгоритмы поступков, открытые на запись лишь в
доверчивом детстве, оказались устойчивее - и возникла очередная нестыковка.
Чувство, доложу тебе, омерзительное. Например, попадаешь в ситуацию, когда
нужно сделать какой-нибудь нравственный выбор, пусть самый безобидный. Если
есть время и желание трезво подумать, то поступаешь, в общем, достойно. Но
если оказываешься в цейтноте или ослабляешь интеллектуальный контроль из-за
перепоя, недосыпа и прочего поноса, если доверяешься естественным течениям
души, как рекомендует вся эта психоаналитическая сволочь, - то выходит сущая
срамота и сопли. Приходится все время быть начеку, а такое напряжение
внимания неизбежно приводит либо к перепою, либо к поносу, и получается
заколдованный круг с обратной связью.
И вот чтобы этот круг порвать, стратегия затворничества подходит как
нельзя лучше. Элементарным образом затаиться, ничего не предпринимать, ни с
кем не общаться - а просто дать инстинктам передышку, позволить им
приспособиться к смещению приоритетов. Иными словами, избавить их от
необходимости что-то решать. Ведь должен же быть в их замкнутом, недоступном
для внешних воздействий коллективе какой-то внутренний командир! Некий
контроллер, который их постоянно строит и перетасовывает. Надо просто дать
ему время, вот и все!
Но я опять отвлекся: говорю не о том, что произошло, а о том, что
просится наружу. Не знаю, как объяснить такое малодушие в столь
пронзительный момент. Может, мне просто стыдно и страшно? Может, я прячусь
за браваду, пытаясь оправдаться перед внутренним гордецом... Многие из нас
имеют такую привычку - отвлеченно петушиться, когда позорно проиграна важная
битва, когда нет сил поднять глаза и встретить лазерный взгляд победителя.
Но если не победителю - то хотя бы жертве я могу заглянуть в глаза?
Жертве, которую так и не смог защитить? Вот, пожалуйста: я стряхиваю
наваждение страха, мысленно приподнимаю полотенце и гляжу в эти удивительные
зрачки, в черные бусинки, окруженные жестким мехом. В них есть разум и
красота, в темницах их таинственных глубин плавают искры пойманного света -
но нет ни капли теплой жалости... Хотя подожди: это же просто мираж, плоское
изображение, а сквозь него - я приглядываюсь и вижу - проступает унылое
пространство, разбитое на клетки, расчерченное прямыми линиями, уходящими в
бесконечность. Клетки заполнены серым туманом, одни гуще, другие жиже, так
что на расстоянии все сливается в черно-белый узор. Но какой же чудовищный
стих, какие механические, безобразные рифмы нужны, чтобы создать такой узор!
В лабиринте этих клеток так легко заблудиться - невозможно не заблудиться!
Невозможно не забыть, где ты находишься и куда идешь. Но они - не забудут.
Они следят, они всегда знают, в какой из них ты оказался...
А может, это просто кафельные квадраты на туалетном полу? На полу,
заляпанном кровью? Может, нет никакого чудовища, а есть только похмельная
блажь, груда грязных тряпок да злое солнце, буравящее затылок? Может, все
объясняется гораздо прозаичнее: например, я свихнулся с ума от одиночества и
пьянства. Я очень, очень хотел бы в это верить! О, как бы мне хотелось,
чтобы этот бред оказался зацикленным, чтобы он монотонно и нескончаемо
повторялся с легкими вариациями, как и полагается нормальному бреду! Но
поступательное движение событий налицо - они приближаются к финалу, летят
вразнос, как старые черные качели, и я с ужасом думаю о последнем взмахе,
когда сорвутся ржавые болты...
Но давай будем последовательны, давай вернемся к моему добровольному
затворничеству - и к роковому решению вытащить из небытия заброшенный
каллиглиф.
Время для этого было выбрано удачно, обстоятельства ложились одно к
одному. Рукодельные кружки как по команде закрылись на ремонт, самые рьяные
из новых собутыльников, повинуясь брожению осенних гормонов, протрезвели и
расползлись по гнездам подруг, а наше начальство после памятного взрыва,
уничтожившего главное здание, отправило программистов работать на дому,
первой задачей положив восстановление утраченных программ. В моей ситуации,
сам понимаешь, это было равносильно оплаченному отпуску: копии исходников я
сохранил на лаптопе, а запудрить головы тупомозглым банковским сержантам,
раз в неделю взять под козырек и отрапортовать о проделанной работе - на это
уходило не более пятнадцати минут. Стоит ли говорить, с какой благодарностью
я принял подарок судьбы, с каким энтузиазмом закупил в магазине макарон,
пива и пельменей и сколь трепетно приготовился нырнуть в очищающее
одиночество! Телефон был отключен, черновики и расчеты рассортированы по
папкам, и в мгновение ока твой друг, отбросив маску веселого, сорванного с
резьбы захлебухи-экстраверта, превратился в самого настоящего отшельника.
Да-да, не удивляйся! У меня действительно хватило выдержки, чтобы
привести в исполнение свой план - последний месяц я провел в неистовой
работе над каллиглифом. Организм, повинуясь язвящему его в зад стальному
стимулу творческой воли, быстро нашел правильный режим. Я просыпался часов в
10, будоражил желудок кружкой обжигающего кофе, освежал защитные порезы и
усаживался за лаптоп, за работу. Где-то в три наступал обеденный перерыв
или, как здесь принято выражаться, "ланч брейк". Я готовил макароны,
поджаренные с морковью, луком и помидорами, посыпанные перчиком и сыром.
Можно еще добавить яйцо. Изумительно вкусное и ненадоедливое блюдо. Затем,
по настроению, часа полтора резался в "Квейк" или смотрел телевизор, а когда
тяжесть в желудке рассасывалась, возвращался к работе. Ближе к вечеру
приходила усталость: я начинал дрожать от невротической тоски и выбегал на
обязательную прогулку, а заодно прикупал шестистволку пива и шайбу
какой-нибудь колбасы.
Эти прогулки - отдельная история. Они здорово разбалтывают мне шарниры,
я их ненавижу, но и жить без них не могу. Особенно когда дождик моросит.
Тогда все химикаты - и погода, и настроение - смешиваются в едкий коктейль,
и с первых же глотков перехватывает дыханье, и мысли слипаются в колтун, и
начинаешь бессмысленно метаться в паутине улиц, как ошалевший автомат.
Поэтому рулишь на набережную - там хоть пространство открытое, там на воде и
на небе изменяются узоры, и ветер разгоняет облака, обнажая свежие звезды...
Хотя ветер тоже палка о двух медалях. В сентябре он четко дуст в сторону
океана, гонит мусор в холодную пучину, жесткий, как железная метла. А ты
спешишь вдоль парапета, уши отмерзли, стрекочешь ботинками по склизкому
асфальту, и через какое-то время начинает казаться, что тебя сейчас тоже
унесет. Прямо как этот мусор. Сорвет с набережной, растреплет курточку, как
порванные крылья, - и полетишь вверх тормашками над водой, над волнами... А
никто и не заметит. И искать не пошлют.
После таких прогулок возвращаться домой - как мочиться в засоренный
вокзальный унитаз: вроде и облегчение, и противно до тошноты. Заходишь в
тепло, в тишину, щелкаешь выключателем... Ну, мою квартиру нетрудно
представить. Узкий длинный коридор, по левую руку две двери: первая на
кухню, вторая в комнату. Справа, ближе к концу, дверь в туалет. Ниша с
крючьями - туда я вешаю одежду. Желтая краска, трясущийся свет. Скинув
ботинки, прохожу на кухню ставить чай. Хотя нет, ботинки - это потом. И
кухня тоже потом. Первым делом - телевизор, серебристый циклоп с плоским
экраном, самая дорогая и негармоничная из моих вещей, не считая лаптопа. Он
щелкает, наливается светящейся кровью, и в неживом сиянии выступают на сцену
предметы жалкой обстановки, нелюбимая истрепанная мебель, купленная еще
тогда и оставленная из какой-то самотерзательной насмешки. Синий
расхлябанный диван, на ночь одевающийся постелью; письменный стол, где
навалены пыльные провода и прочие игрушки; настольные лампы - штук шесть или
семь (ты знаешь, как важен яркий свет, когда я работаю). Остальное - хлам по
углам, пустые коробки и пищевая грязь. Убогая, безжизненная картина. Маски
масками, а чтобы целыми днями просиживать в таком карцере - на это у
человека должны быть серьезные причины, какая-нибудь небытовая обида или
великая цель.
В моем случае такой целью, такой обидой на неуступчивость природы стал
злосчастный каллиглиф. Я работал неистово: буквально на одном дыхании
дописал изометрический аниматор, нормализовал и отредактировал базовые
уравнения (для этого пришлось изобрести оригинальную систему обозначений) и
составил словарик переходных рифм. Основа была заложена. Дальше можно было
заняться приведением теории в читаемый вид, оформить тезисы в виде реферата
или статейки. Или не забивать голову пустяками, а подумать, помолясь, об
эксперименте с физическим объектом.
Но тут свалилась новая напасть: начались вылазки проклятых мышей...
Не знаю, помнишь ли ты письмо, где я рассказывал о нахальной мыши, о
том, как я ее прищучил в китайской ловушке. Она еще исхитрилась улизнуть, а
потом стала являться мне в кошмарах. Так вот, тот инцидент по сравнению с
теперешним бедламом - все равно что насморк по сравнению с гангреной заднего
прохода. А началось ведь с мелочей: с чувства легкого дискомфорта, с шелеста
на кухне, с узнаваемых россыпей кала на полу. Меня это поначалу не очень
беспокоило. Даже наоборот, радовал тот факт, что в квартире орудует
живность - ведь прошло уже полторы недели с начала моего затворничества, и
молчание желтых стен начало давить на сердце. Но позже, когда я закончил
основные уравнения и приступил к опытам по трансформации текста, все стало
серьезнее. Шалости обрели размах и превратились в ожесточенную диверсию,
реально мешающую работе. Мыши обнаглели, начали визгливо драться по ночам,
перегрызли принтерный кабель, а один раз даже притащили и бросили посреди
комнаты какую-то липкую дрянь, похожую на собачье горло. Вонь от нее
держалась двое суток, а на паркете осталось темное пятно. Это переполнило
чашу терпения. Я откопал топор войны, сбегал в китайскую лавку и опять, как
в старые времена, расставил по квартире пластмассовые квадраты, помазанные
ядовитой приманкой.
Но мыши были уже не те, что год назад, - над моими попытками они просто
смеялись. Безобразия нарастали, а ловушки оставались пустыми. Лишь однажды я
обнаружил в одной из них усохший трупик, лежавший почему-то на спине: тощее,
местами плешивое существо, безвременно угасшее от гнета дурных болезней и
осознания собственного ничтожества. Мне его подкинули уже умершим -
очевидно, для издевки.
Эта выходка поставила меня в тупик. Замелькали тусклые подозрения.
Ехидные бестии, которых я принимал за мышей, вполне могли оказаться
экзотической породой карликовых крыс, или еще хуже - каким-нибудь
неизвестным видом живых существ, продуктом мутации дерьма в зловонных недрах
городской канализации! Я понял, что старые методы в новых условиях не
годятся: вместо того, чтобы воевать с симптомами, нужно сделать исключение и
подумать о причинах столь сфокусированной враждебности.
Тут, однако, меня поджидало неприятное открытие. Главной причиной
оказалась моя собственная неопрятность! С первого дня затворничества вместе
с необходимостью бриться и пользоваться будильником для меня каким-то
странным, но непротиворечивым образом пропала необходимость делать уборку.
Квартира быстро превратилась в безнадежную по
...Закладка в соц.сетях
