Жанр: Научная фантастика
Мышегуб
...своеобразный аккорд,
которому акустика фаянсового резонатора подбавила саркастической окраски.
Мысли от поноса тотчас поворотили в сторону Парнаса, и в голове
застрекотала рифмоплетная машинка, выстраивая монотонные анапестовые
цепочки:
Громыхает по городу злой грузовик, сотрясая подвалов утробы бетонные, и
желудочных газов печальные стоны в равнодушном очке так беспомощно тонут...
Дальше можно было закончить без затей, сухо и точно:
...вторя стуку стакана, накрывшего пшик.
А можно было срифмовать по-другому, более открыто, с перспективой
выхода на ироничную грандиозность:
...вторя стуку стакана, и горестный крик из скорбящей груди исторгают
поэты, созерцая ошибочность дерзких идей. В их красивых глазах полыхают
кометы, их отточенный разум находит приметы вырожденья морали в поступках
людей...
Но в последнем случае терялось очарование схваченного момента,
стихотворение начинало вылезать за рамки жанра, и оправдать его неуклюжий
пафос могло лишь введение вспомогательного героя, какой-нибудь невинной
девушки с суфлейным декольте.
Самым интересным было то, что графический оттиск обоих вариантов
практически не отличался - их, так сказать, топология выглядела одинаковой.
Обе концовки, если удерживать их в границах 15 строк, оказывались какими-то
неинтересными желтыми стрючьями, зато начало в обоих случаях недвусмысленно
записывалось в идентичный трехмерный полигон, в этакую объемную ломаную,
причем каждое слово четко подвязывалось к перемене направления и цвета. При
определенном освещении и душевном настрое можно было даже предположить, что
тень этого образования на плоскости будет сильно напоминать японский
иероглиф "терпение". Конечно, я мог и ошибаться - в уме эти завитушки не
так-то просто проследить.
Я в который раз пожалел, что не удосужился захватить лаптоп. Тут тоже
существует своего рода заколдованный круг: всякий раз либо подбегая к
унитазу, либо уже взобравшись на него, я вспоминаю о лаптопе и даю себе
слово, что в следующий раз обязательно его захвачу, пусть даже ценой лишнего
утробного спазма. Но проходит время, вызревает очередной понос, и
газированная желудочная слизь напирает на чувствительные, сросшиеся с душой
области тела, наглухо цементируя каналы, по которым обещания впрыскиваются в
рабочую память. Лаптоп остается лежать на столе, а твой покорный слуга,
добежав и выпустив первый пар, горько чертыхается и хватает с пола уже сто
раз прочитанный, сморщенный и забрызганный желтыми каплями номер
"Нью-Йоркера"...
Но, в конце концов, до лаптопа было всего два шага, а пример
неожиданной взаимозаменяемости исходных стихов следовало бы увековечить,
посвятить ему пару царапин на диске: тут, помимо упрощений и дополнительных
степеней свободы, виделись какие-то туманные перспективы, качались тени
мощностей совсем иного порядка. Правда, на стакан эту галиматью не стоило
проецировать, но в будущем она вполне могла пригодиться.
Стараясь не спугнуть из памяти любопытный узор, я оправился, спустил
воду и вернулся в комнату, разминая затекшие ноги.
С первых же секунд стало ясно: случилось что-то необычное. Все вокруг
было ново, свежо, все носило отпечаток работы одного из таинственных
оптимизаторов теории вероятности, которые мы обычно называем перстами
судьбы. В воздухе слабо пахло озоном. Подозрительный ветерок неизвестного
происхождения перелистывал на столе обрывки салфеток. На полу, рядом с
откатившейся монетой, стоял перевернутый стакан; заходящее солнце зажигало в
стеклянных гранях маленькие радуги. А под стаканом - у меня затряслись
колени - под стаканом, тыкаясь носиком и издавая еле слышный писк, кружила
маленькая серая мышь...
Сейчас, когда я пишу эти строки, когда истерика и мрак прошедшей ночи
отстоялись в белый осадок безнадежности, когда в окно влетает бодрое
бибиканье и смех, а воздух сочится гнилой свежестью бабьего лета, мне
кажется, что я снова превратился в подростка. С окружающих предметов
соскочила защитная пленка, каждый из них вернулся в фокус и всеми атрибутами
царапает душу, как незнакомец. Даже в моей истории, в этом клубке страха и
чертовщины я нахожу привкус острого наслаждения. Я вижу, что серый мир,
разбитый на скучные квадраты, на самом деле сложнее, ажурнее, чем кажется на
первый взгляд; он и взаправду, а не только в моих мечтах, пропитан красотой
и мудрыми задумками...
Но увидев зверька под стаканом, я ни о чем таком не думал. Погасив
первичное потрясение, я просто начал действовать - как робот, как контуженый
солдат, как пустоглазый голем на службе всемогущего рока. Факты расселись по
местам, стремительно сложилась очередная головоломка, и я помнил только, что
испокон веку бреду в небеса по этой лестнице, поднимаюсь на ледяную пирамиду
мирозданья, к ненасытному костру, танцующему на одинокой вершине.
Подсунув под стакан листок бумаги, я бережно перенес пойманную мышь на
стол и задернул занавески, защищаясь от закатного света. Лаптоп дремал, я
разбудил его легким подзатыльником. Зазудел диск, на экране проступили
знакомые таблицы. Можно было начинать. Пленница вела себя нервно: пищала,
прыгала на стенки, разбрасывая дробь черного кала. Ее, конечно, можно было
понять, но эмоции сейчас роли не играли.
Я приготовил две настольные лампы, покрасил одну из них оранжевым
фломастером и старательно выставил нужный свет. В комнате стало уютнее.
Проверив кисти, я принялся размешивать силикатный клей. Процедура росписи
захватила меня и понесла вперед - тут я чувствовал себя как дома, мне не
нужно было ни кофе, ни беготни, ни чьих-либо советов. Какие, вообще, могли
быть советы? За спиной осталась лишь пресловутая природа. Да и та, скорее
всего, занималась организацией заката и не обращала внимания - я уже не
оглядывался, чтоб посмотреть. Телефон был отключен, входная дверь заперта на
цепочку. Рисунок рождался на ходу, без мук и суеты, уже в окончательной
форме: мне казалось, что я скольжу на плоту по медленной реке, а необходимые
действия наплывают из тумана неторопливо и увесисто, как черные утесы.
Короткими тщательными мазками, тонкой кисточкой из барсучьего меха я
наносил клей на сверкающие грани и формовал прозрачные наросты деревянной
зубочисткой, выстраивая нужный узор. Многострадальный изометрический
аниматор, несмотря на некоторые сбои в воспроизведении границ, сильно
облегчал задачу. Не зря я вложил в него столько труда! Первоначальные стихи
практически не приходилось корректировать. Тот факт, что вместо верхней
плоскости был доступен весь цилиндр, нисколько не ограничивал, а напротив,
расширял мои возможности. Единственным деликатным моментом был переход от
прямоугольного периметра к окружности: тут надо было кое-что пересчитать, и
в конце концов все даже упростилось. Центральная симметрия, как-никак!
Я работал лихорадочно, но очень аккуратно, не позволяя себе ни одного
небрежного движения. Время проходило незаметно, за шторами уже погасло
свечение дня. Короткие отлучки на кухню и в туалет проскакивали, как в
бреду. Окружающих вещей я не замечал, перед глазами вертелись и
перенакладывались сверкающие стеклянные разводы. Наверное, состояние мое в
те часы вполне подходило под определение счастья.
Чем больше усложнялся узор, тем спокойнее, заторможеннее становилась
моя пленница. Лучи разноцветных ламп, преломляясь и фокусируясь в прозрачных
неровностях, блуждали по ее бархатному телу, ласково трогали полукружья
розовых ушей, повисали на кончиках усов ослепительными звездочками. Думаю,
ей было любопытно. Время от времени она поднимала трепещущий нос и
обнюхивала сгущения света, щуря антрацитные глазки. Таинственный хмель
красоты, похоже, начал подбирать ключи к ее дремучему сердцу: она
перерождалась, превращалась в светоносного мышегуба, и зарницы грядущих
подвигов уже качались на горизонте ее сознания, окрашивая примитивные эмоции
в тревожные алые тона.
В какой-то момент я поймал в потоке ощущений скользкий хвост очень
диссонансной и раздражающей мыслишки, которая нарушала гармонию и царапала,
как сорина в глазу, однако в словах никак не выражалась. По эмоциональному
отпечатку это больше всего походило на чувство, что я забыл сделать что-то
важное - например, не закрыл входную дверь. И теперь туда заглядывают
циничные соседские детишки. Я попытался эту мысль заблокировать, тем более
что угловой фрагмент требовал полной концентрации внимания; но она
становилась громче и даже геометрически приближалась к столу, находясь уже
не в прихожей, а где-то за спиной. Дальше терпеть было невозможно. Я решил,
что сосчитаю до десяти и резко обернусь.
Но при счете четыре случилось нечто странное: на четкий рисунок мира
упала капля воды и визуальная картинка поплыла - я как бы лишился сознания.
Через секунду резкость вернулась. Я вздохнул и помотал головой, думая о
переутомлении. В воздухе почему-то пахло медициной, будто где-то рядом
пролили спирт.
Из-под стакана донесся писк: мышь встала на цыпочки и вытянула шею,
высматривая что-то за моим плечом. То, что она увидела, должно быть, очень
сильно ее напугало - она сделала буквально круглые глаза и стремительно
сиганула по диагонали. Ее голова ударила в линию, соединяющую дно и стенки.
Массивный стакан чуть не опрокинулся. Я осторожно, стараясь не помять свежий
узор, придержал его руками и оглянулся.
Сзади никого не было. Чернел дверной проем. Определенно пахло спиртом.
Принюхиваясь, я зашмыгал носом - и в это время стакан под руками снова
подскочил. Я повернул голову и захолодел от страха: стакан был пуст, а
проклятая мышь сидела рядом, на свободе, как-то неуверенно шевеля хвостом -
очевидно, удары о стекло ее слегка оглушили.
Дальнейшее произошло молниеносно. Схватив липкий стакан, я грохнул по
столу, пытаясь ее накрыть. Мышь сделала обманный выпад, увернулась и
стрельнула прочь, к дальнему краю. Я распластался над столом, повалив при
этом одну из ламп, которая погасла в сиреневой вспышке. Стакан снова ударил
по дереву, но звук был уже мягче, и в тусклом оранжевом свете я с ужасом
увидел красный рот, черную икринку мертвого глаза и перемолотое, вывернутое
тельце - я краем стакана перебил ей хребет.
Что тут можно сказать? Шок - это такая штука, которая практически не
поддается самодиагнозу. Только потом понимаешь, что это был именно он. Меня
будто выдернули из розетки: все застыло, и некоторое время я просто сидел,
криво улыбаясь. Но нашлись запасные ресурсы, в затылке что-то щелкнуло, и я
начал двигаться, кряхтеть, расчищать последствия катастрофы. Бумажной
салфеткой подобрал пролитый клей, сгреб осколки разбитой лампы, свалил все
это в склизкий, омерзительный стакан. Туда же отправилась и раздавленная
мышь, у которой еще дергалась лапка. Тщательно сложив кисти и бумаги, я
завернул мусор в целлофановый пакет и отнес его в помойное ведро.
Входная дверь оказалась недвусмысленно запертой на цепочку. Да и вообще
все мысли о присутствии в квартире посторонних растворились без следа.
Руки я мыл очень основательно, наверное, минут пять. Потом меня
стошнило: ничего существенного, разбавленная кофейная жижа. Потом я долго,
тупо смотрел телевизор. Происходящее проваливалось сквозь меня прямо в Лету.
не задевая никаких записывающих устройств. За окном делалось темнее,
холодный ветер бродил у горизонта, стуча случайными предметами, задувая
звезды и фонари. Несмотря на тяжелое нервное истощение, уснуть мне, судя по
всему, не светило. Одинаковые мысли неторопливо плавали в голове, как
обрывки разваренной моркови. Среди них время от времени всплывала и начинала
энергично толкаться не то чтобы мысль, а какая-то эмоция, похожая на крутое
яичко. Ее присутствие становилось все более ощутимым, она захватывала
ресурсы вялого внимания, как давеча захватывал меня страх чужеродного
вторжения. После некоторых усилий я эту эмоцию расшифровал. Она оказалась
обычным голодом.
Все сразу стало на места. Я вспомнил, что ничего не ел с самого утра,
если не считать кофе и дюжины редисок, машинально уничтоженных в процессе
росписи стакана. А между тем часы показывали начало двенадцатого, и голод,
довольный, что его, наконец, назвали по имени, принялся с утроенной энергией
пинать истерзанный поносом желудок.
Я с какой-то жалкой радостью ухватился за эту соломинку и начал думать,
чего бы пожрать. А из еды у меня в доме - что же у меня было из еды?
Последние макароны вышли еще вчера. Остались сметана, лук и три ломтя
засохшего хлеба. Особо не попируешь. Ах, да - еще пачка пельменей в
морозилке. Как же я мог забыть! Мясные сибирские, из русского магазина -
совсем другой разговор!
- Ну, а рядом с пельменями? - воскликнул я по-ерофеевски
экзальтированно, обращаясь к себе во втором лице. - Вспомни, что стоит в
морозилке рядом с пельменями? В углу, среди белых ледяных наростов? Отчего у
тебя запрыгало сердце, а на щеках появился трогательный грешный румянец, как
у четырнадцатилетней школьницы, укравшей у отца сигарету? Что заскользит как
нельзя лучше под свежесваренные ароматные пельмешки, приправленные перчиком,
сметанкой и горечью депрессии? Что сумеет минусом на минус зачеркнуть
последствия катастрофы, что прогонит сколопендру холодной бессонницы и
поможет забыться теплым сном?
Я открыл морозилку и медленно извлек из тумана заиндевевшую
драгоценность. Ледяное стекло обжигало руки, густая прозрачная жидкость
перекатывалась, как глицерин. В литровой бутылке оставалось чуть больше
половицы, где-то граммов 600 - в моем теперешнем состоянии, учитывая
расхлябанность нервов и желудка, этого должно было хватить с головой.
Тут я должен отвлечься и уточнить, что давно не отношу себя к тем
богатырям, которые без запивки шарашат стакан за стаканом, округляют выпитое
до литров, а закусывают лишь после первой и девятой, чтобы не очень тошнило.
Конечно, и у меня были звездные моменты - а у кого их не было? - когда я
находил верный ритм, переводил организм на альтернативный источник энергии и
начинал с пугающей методичностью опустошать бокалы, только трезвея, или
прозревая, как говорил классик, от каждой новой порции. В такие минуты
границы возможного раздвигались, и остановить роковой полет могло лишь
истощение запасов спиртного в радиусе 20 метров, после чего график нарушался
и наступал болезненный обморок. Но время дерзких выкрутасов, увы, прошло,
организм поистрепался, и волшебные ритмы уже не входят в рабочий диапазон
его частот. Не осталось ни жажды познания, ни аудитории, способной по
достоинству оценить беззаветную героику этого внутреннего альпинизма:
пол-литра, выпитые в течение трех-четырех часов под жирную закуску, - вот
убогий потолок моих сегодняшних притязаний.
Все это, конечно, теория. Помимо голых граммов существуют еще такие
факторы, как случайная пара пива, фазы луны и интегральный тонус духа,
поэтому все попытки предсказать развитие и финал грядущего ужина исходя из
количества имеющейся водки заведомо бессмысленны, тут надо не думать, а
действовать. Не теряя времени зря, я прошел на кухню, энергично грохнул на
плиту кастрюлю с водой и начал нарезать салатик: в холодильнике помимо лука
нашелся крепкий желтоватый помидор.
Через каких-нибудь двадцать минут комната драматически преобразилась. В
воздухе качались запахи перца и лаврового листа. Тяжелый стол был убран
газетами и передвинут в пространство межу диваном и телевизором. Звук я
покамест выключил - так было уместнее, - и очкастый диктор, не в силах
вымолвить ни слова, завистливо шевелил губами, разглядывая соблазнительную
снедь. У самого его носа, чуть справа, если смотреть с дивана, дымилась
черная кастрюля, где плавали разваренные толстые пельмени. Ближе к центру
застыла в ожидании первой порции стеклянная миска с торчащим половником, а
рядом выстроились, как гвардейцы-близнецы, солонка с перечницей. Между ними
торчал расхлябанный рулон салфеток, за которым прятались ломтики черного
хлеба. А далее - диктору приходилось уже вытягивать шею, чтобы разглядеть у
противоположного края тарелку помидорного салата, обильно заправленного
сметаной, и примостившиеся в его тени разночинные склянки с уксусом, хреном
и горчицей.
И горделиво стояла бутылка, как декадентствующая красотка: снизу, где
водка, - белая шубка, голые плечи в чистом поту, по животу - этикетки
обрывки. А оттеняли ее красоту рюмка-пузан да стакан для запивки...
Должен признаться: этот стакан, близнец прототипа проклятой ловушки,
торчал в поле моего внимания, как рыболовный крючок, живо напоминая о жутких
событиях последних часов. На его стенках, казалось, вот-вот начнут
проступать роковые узоры, а из воды появится зыбкий фантом загубленной
мыши - закровяненный, с монеткой в зубах и с мутным укором в мертвом
взгляде. Чтобы отогнать назойливый кошмар, я решил отвлечься приятным и
прикинул в уме режим предстоящей пьянки.
Часы показывали полночь, в мою стопку помешалось 50 граммов, а
следовательно, чтобы оприходовать положенные 600 без критического ущерба для
сна, мне предстояло в течение трех часов заглотить 12 порций. Я расположил
эти порции во времени любовно и продуманно, как педантичный хирург
раскладывает на салфетке блестящие инструменты. Особое внимание следовало
обратить на быстрое начало и плавную середину, поэтому первые три я решил
разделить десятиминутными интервалами, следующие пять принимать с разницей в
двадцать минут, а на оставшихся четырех разогнаться до пятнадцати. То есть
пьянствовать, выдерживая следующее соотношение промежутков:
2х10+5х20+4х15= 180 мин = 3 ч,
где двойка в первом члене указывает на то, что нулевую надлежит вогнать
незамедлительно, не отвлекаясь на раскладку пельменей.
Так я, в общем-то, и поступил, зажевав хлебцем с помидорками. Нулевая
промелькнула солнечным зайчиком, всосавшись еще в пищеводе, на подлете к
желудку: больной ноздреватый организм впитал ее без остатка, как впитывает
случайную каплю дождя пересохшая глина. Я слегка прибавил звук - как раз до
порога слышимости - и принялся выпрастывать в миску безвольные распаренные
пельмени, удобряя их тела перцем-уксусом. Угроза лишних граммов (предстояло
выпить поболее, чем привычные пол-литра) меня ничуть не тяготила, и даже
совесть не мучила оттого, что вот опять надираюсь в одиночку, заезжая,
согласно кодексу чести пьющего интеллигента, в нравственный тупик бытового
алкоголизма. Я вообще был парадоксально бодр и агрессивен, ощущал какую-то
злую бесшабашность в мыслях и движениях. Аппетит брыкался и зашкаливал, а
под сердцем уже начала расправлять лепестки затекшая пьяная мышца - эта
особенная, непонятно для чего предназначенная мышца, которая в трезвом
состоянии постоянно напряжена, и расслабить ее невозможно ни йогой, ни сном,
ни эротическим массажем, и только когда загрузишь в желудок добрую дозу
холодной водочки, она распускает мертвый захват, и движение горячей крови
проецируется волной внутриутробного тепла на желудок и диафрагму.
Пельмени вышли на редкость удачно, из них выбрызгивал обжигающий
говяжий сок. Я чавкал и урчал. Диктор в телевизоре бубнил и горячился,
нагнетая горькие морщины на залысый лоб. За его спиной елозили черные танки,
иногда выдергивались и тихо орали небритые арабы. Я увеличил громкость,
чтобы можно было расслышать их слова. Власть над собственной судьбой
показалась мне безграничной, а сухая правильность давешних расчетов вызывала
снисходительную улыбку: свободному индивидууму, истребляющему пошлых химер
посредством красоты своих творений, не пристало подсчитывать секунды и
трусливо выжидать. Я немедленно налил и бабахнул вторую (то есть формально -
первую, так как начал я с нулевой), хотя прошло всего каких-нибудь три
минуты. Она прошелестела, как детский сон, - еще легче, чем предыдущая...
Дальше события разматывались по давно накатанной схеме, и тебе как
человеку, пьющему редко, мало и с отвращением, ни к чему ковыряться в
мешанине малопонятных эмоций. Я ограничусь лишь изложением ключевых
эпизодов, имеющих отношение к моему бегству в туалет, в солнечный тупик, из
которого есть лишь один выход, но и тот слишком тесен и вонюч, чтобы им
воспользоваться.
Таких эпизодов всего два. Первый - это слепок настроения, летучая
зарисовка, стоп-кадром застрявшая в памяти на исходе второго часа. Знаешь,
как воспоминания о пьянке бегут расфокусированным потоком, с этаким
подвывающим аккомпанементом, и ничто не стоит на месте? Наверное, не знаешь.
Ну, бог с ним. В общем, бывает, что среди потока натыкаешься на островок, на
неподвижную сцену, детали которой можно разглядеть.
Яркий электрический свет, время - начало третьего. В телевизоре гремит
молодежная программа: выхоленная блондинка, закинув на стол
умопомрачительные босые ноги, фальшивым голосом распускает пустые сопли,
хотя лучше было помолчать. Два одинаковых пуэрториканца механически кивают и
поддакивают. В моей бутылке еще водки на полтора дюйма (полтора дюйма - это
значит, скоро конец). Стол богато украшен объедками, на диване громоздятся
грязные тарелки. Я стою у открытого окна, глотая, черный воздух. В руках
почему-то томик Набокова.
По небу неподвижно летит овальная луна. Я покачиваюсь - не потому, что
трудно держать равновесие, а потому, что качаться приятно. В организме
плещется сытая гармония. Я лениво думаю, что противостояние мяса и ума
завершилось их полным взаимопроникновением: мясные соки проникли в
расширившиеся капилляры материального носителя ума, а ум, в свою очередь,
проникся уважением к физиологическим запросам телесного мяса.
В бархатном бульоне таких мыслей острые углы недавнего убийства тонут и
растворяются. Водка сыграла свою роль, меня уже не корчит тошнота при
воспоминании о каллиглифе, я могу смело отмотать стрелки памяти и по деталям
разобрать происшедшее. Ничего бесповоротного не случилось, просто в
эксперименте возник сбой - случается с каждым! Напившись, я это ясно увидел.
В сущности, с гибелью мыши ничего не кончается, теория по-прежнему верна.
Завтра, протрезвев и умывшись, я поймаю новую мышь и начну все сначала. Да и
первую, убитую, не стоило так опрометчиво выкидывать. Процесс уже пошел, это
было заметно, и результаты должны были как-то проявиться. Надо будет утром
достать труп из помойки, посмотреть, поискать видимые следы изменений. Жаль,
не догадался взвесить животное перед началом работы...
К приятному чувству вдруг примешивается посторонний диссонанс. Причем
характерно то, что он посторонний - внутренних причин нет, в моих нетрезвых
рассуждениях объективно отсутствуют изъяны. Продолжая улыбаться, я перевожу
взгляд вниз - и сердце окружает тоска. На полу рядом с парой пыльных
пельменей блестят осколки разбитого стакана. Опять этот стакан! Топорщатся
стеклянные клинья в алмазной россыпи мелких кусков. По оскаленным граням
стекают капли рассеченного света...
Мне становится холодно и неуютно. Знакомая квартира перестает быть
убежищем и превращается в неприятное общественное место - будто в темноте
открыл коробку с тараканами, и они брызнули в разные стороны, зашуршали по
картону, с омерзительной легкостью пробежали по рукам... Ну да, пробежали
мурашки! Я захлопываю окно. Пропадает уличный шум, завывания блондинки
становятся яснее. Я хватаю со стола нож и начинаю ковырять вслепую по старым
порезам. Три вертикально, два горизонтально... Тут все опять трогается с
места, начинает расплываться и гудеть, и уже ни черта не разберешь в этой
каше.
Второй эпизод гораздо интереснее (тут я, конечно, лицемерю - не
интереснее, а просто страшнее) и относится уже к постпопойному периоду,
когда я утомился и начал уезжать в липкий сон. Перед этим происходило
обычное непотребство, небрежная стенограмма которого сохранилась благодаря
мастерству памяти, отточенному многолетней практикой. Помню, я вяло и
бессмысленно кружил по квартире, словно игрушка, у которой кончается завод.
Кривлялся, плакал, разбрасывал нестерпимые фотографии... А потом на полном
серьезе собрался выйти за пивом, наперекосяк заклеил пластырем щеку и долго
пытался обуться, сидя в коридоре на полу.
И вот тут - когда я отдыхал после неудачных попыток, откинувшись
головой на стену, - мне привиделся фрагмент соседней реальности. Это видение
еще не было сном в привычном понимании: затылком я ощущал шершавую побелку,
а пьяный взгляд слонялся по противоположной стене, ощупывал висящие в нише
одежды. Но все же я жил - непостижимым образом - в другом мире, где у меня
уже вторую неделю продолжался тяжелый запой.
В этом мире был осенний полдень, за окном висел серый дождь, а я стоял
на кухне, опершись на подоконник и разглядывая свое отражение в мокром
стекле. Сквозь текучие контуры опухшего лица проступали черные башни
соседних домов, на которые накладывались силуэты знакомых одежд, висящих в
нише, а больной затылок чесался, как будто его царапала шершавая побелка.
Мои щеки заросли дикой щетиной, во рту торчал мертвый окурок. Я нашел в
кармане зажигалку и прикурил,
...Закладка в соц.сетях
