Мышегуб
Н. Красников
Мышегуб
Читателям предлагается сокращенный вариант повести.
ЗДРАВСТВУЙ, ДОРОГОЙ, ПРОВЕРЕННЫЙ ДРУГ! ЗАРАНЕЕ прости за объем и бессвязность этого письма, а также за то, что начинаю столь сумбурно и эгоистично, пренебрегая вежливыми вопросами и рассказами о новостях. Трудно представить обстоятельства более странные, чем те, что привели меня сюда, на этот горестный унитаз, в скрюченную позицию жалкого червя за экраном лаптопа. Что случилось с памятью, силой воли и мировым порядком? Куда девались ангелы-хранители и законы Ньютона? Я смотрю на свои руки - пальцы дрожат и шевелятся сами по себе, как отравленные тараканы. Засохшая коричневая кровь, пятна чернил, грязь под ногтями, успевшими как-то жутко и проворно отрасти за последние сутки... Горячий солнечный свет валит в окно, ломая все на пути. В воздухе плавают огромные бройлерные пылины, на них даже видны детали, какие-то иглы и бахрома. Мне кажется, что я застрял, завяз в отступающем мраке, я исчезаю в напоре света, как обрывок тумана, и чумазые руки, вцепившиеся в спасательную плитку лаптопа, - это последняя реальная вещь, единственный шанс удержаться на зеркальной лопасти безумия. И я пишу, пишу, цокая по клавишам, в спешке роняя запятые и интимные признания, чувствуя поникшей макушкой хлипкую, припертую шваброй дверь, за которой в темноте, в слепом коридорчике, куда не проникает жаркий солнечный поток, свистит и шлепает липким хвостом... Нет, давай лучше по порядку, а то ты ничего не поймешь: Или, чего доброго, примешь за выдумки, за пьяное недержание слов и брезгливо отложишь в сторону, до будущих незагруженных времен, которые никогда не наступят. Хотя - что значит по порядку? Какой может быть порядок у этой истории? Составляющие ее событийные цепочки закручиваются в спирали, в однообразно-бешеные вихри, отличающиеся лишь косметикой, подобранной под контекст. Как их рассортировать, как отделить причины от следствий? Курицы, разинув клювы, гонятся за яйцами, а яйца летят за курицами, и все это одновременно несется по нескольким орбитам, сливаясь в клекочущую трехмерную карусель, так что и не поймешь, где нанести удар, чтобы она остановилась. Начать ли с памятного тебе каллиглифа? С этого полупринципа-полуизобретения, идея которого со студенческих времен зудела под плафоном моего черепа, как назойливый комар, пока рутина семейных ссор не заставила прихлопнуть ее крышкой старого портфеля и задвинуть - увы, ненадолго - под диван, к пыльным туфлям, укатившимся монетам и стопкам незаконченных поэм? Или рассказать о действительной части этой комплексной истории, о нашествии проклятых мышей? Ты же знаешь, серые грызуны меня всю жизнь преследуют: оскверняют посуду, портят обувь и провода, являются в образе химер в простудном бреду и похмельных кошмарах. Я их с детства опасался, ненавидел и истреблял, хотя душою болезненно к ним тянулся, изучал повадки и даже оберегал от жестокости толстокожих людей, никогда при этом не сомневаясь, подобно Вещему Олегу, от кого приму смерть... И вот - полюбуйся, до чего меня довели эти существа! Вселенная ужалась до размеров заплеванного туалета, а за его стенами танцует смеющийся хаос. И даже солнце, мой единственный союзник, как-то уж слишком яростно припекает мне шею. Даже ему уже нельзя доверять... И подумать, как ловко они меня поддели на удочку! Заморочили голову напускной беспечностью, раззадорили скотским нахальством - но лишь только я повелся и распустил губки, лишь только пристроил на носу пенсне доктора Моро - они лукаво разбежались, кося черными глазенками, и выпустили вперед этого неотесанного ублюдка, вцепившегося в мой бедный рассудок, как в тряпичную куклу... Но мыши тоже не главное, они лишь реакция системы на угрозу. На самом деле начать нужно раньше, с проклятой аварии. Корни сегодняшнего кошмара уходят туда, в серо-туманное болото, образовавшееся на месте трогательных песчаных дворцов, смытых тяжелым валом. Я рад бы это сделать - ведь о многом я так и не смог тогда рассказать. Ты же совсем ничего не знаешь о попытке трансформации, об издевательстве, которому я подверг Изабель... Но память выкидывает странные штучки. Алкоголь и ежедневные аутоподзатыльники сделали свое дело: я не помню ни самой аварии, ни того, что происходило потом, когда утихла скорбная суета с больницей и похоронами. Да если бы и помнил - к чему туда соваться? Чудовищ хватает и здесь... А причины сейчас уже не важны. Причины вообще никогда не важны! Не знаю, что люди находят в изучении причин? Почему так самозабвенно в них копаются? Подумай: любая жизненная ситуация на выходе проще, чем на входе. Бесчисленное множество внешних воздействий перегорает в черном ящике человеческой души и вырождается в пару-тройку затасканных эмоциональных всплесков: энтузиазм, апатия, паника, облегчение... Из этих нот складываются аккорды наших поступков, образующие жизненную мелодию, кроме которой, по большому счету, ничего интересного нет. Но чтобы наслаждаться мелодией, вовсе не обязательно понимать физику звука. Моя реакция на аварию - не исключение. Интерес представляют следствия, а не причины. На вход могло быть подано что угодно: желание начать жизнь с нуля, ужас перед болью, железное чувство вины, наложившее запрет на черную щель под диваном. Какая теперь разница? Главное, что на выходе сложился весьма любопытный мотивчик. Поначалу он напоминал веселую плясовую, типичную для таких ситуаций: я заключил кричащие воспоминания в бетонный саркофаг, а сам ударился в общительную активность, в кружки различного рукоделия, сомнительные дружбы и расточительное прилюдное пьянство... В общем, эта часть тебе хорошо известна, и все что мог ты уже высказал, когда понял, что затянулась она слишком долго: и про силу воли, и про ответственность перед своим талантом. И про уважение к усилиям друзей, пытающихся помочь. Тогда-то я, помнится, и перестал отвечать на твои письма... Только, пожалуйста, не прими за упрек, за скрытое обвинение в неблагородстве! Я ведь уже буксовал, подозрения выматывали мне душу, и каждое упоминание о нерешительности лишь подливало масла в колею. Но забота твоя понятна, и я еще раз пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить. А заодно спешу обрадовать: непотребство все же прекратилось, плясовая перешла в рабочий гимн. Дело не в ошибке - методика работала прекрасно, бурелом нетрезвых эмоций надежно изолировал душу от липких лягушек поставарийной апатии, однако с самого начала, несмотря на стильную прическу, новую работу и обилие зиц-друзей, что-то было не так. Ощущение какой-то нестыковки, уходящего впустую времени. Как будто выбил чек, отошел от кассы - и забыл, какой товар тебе нужен. И бродишь по магазину, как дурак. Конечно же, я упорно искал разгадку - не распечатывая саркофага, не прекращая обезболивающих алкопроцедур, - колупался в бетонной поверхности, зондировал микротрещины, пытался ответить на "Чернышевский" вопрос... Вокруг шелестел призрачный листопад меняющихся служб, подруг и времен года, а подспудная работа все продолжалась: во время вечерних прогулок, на скучных планерках, в надрывных беседах со случайными собутыльниками. И однажды, где-то месяц назад, я вдруг проснулся и понял. Я понял, где зарыта полумертвая собака злосчастной нестыковки. И за что заплачена выбитая на чеке чудовищная цена. Было, как сейчас помню, воскресенье. За окном, повернувшись ко мне спиной, сидело хмурое сентябрьское утро, по телу гуляла приятная щекотка, а в голове кружились ажурные лепестки полурастаявшего сна. Этот сон я постарался запомнить: он выдался густым и одновременно динамичным. Сначала меня женили - обстоятельно, со знанием дела, на фоне приглушенных промельков кошмара в виде взбухающих на невестином лице гнойников, - а потом вдруг появилась Изабель. Она поправила шарфик, развела розовый тюль и сказала: "Постарайся не забыть: ты свободен. Мишура лепит тебе в глаза, но фактически - ты получил что хотел. И можешь опять заняться делом. Только не поддавайся им. Только не поддавайся..." На этом осмысленный сон оборвался, пошел какой-то перепляс. Цветные пятна на фоне узкого прямоугольника, перехваченного поперечной полосой. Бледнее, светлее... А потом прямоугольник содрогнулся от ветра, и я понял, что разглядываю спину осеннего утра, сидящего за окном. Воскресенье сулило ленивую свободу. Я сбросил одеяло, пошел в туалет, напился из-под крана. Улыбнулся тусклому отражению в зеркале. На подбородке вызревал точечный прыщок. Такое наслаждение - кокнуть его ногтями... В пустой голове звенела единственная фраза: мне разрешили. Насвистывая, я вернулся в комнату. Несмотря на почти дневное время, было сумрачно, узкое окно не справлялось с задачей. Включив настольную лампу, я нагнулся - голова к коленям, ноги прямые - и как бы невзначай заглянул под диван. Запретная черная щель уже не дышала жутью, из темноты весело подмигивали парные железки. Я улыбнулся: действительно разрешили. Старый портфель-бегемот, выволоченный на свет, клацнул стальными замками. Мои записи оказались в относительном порядке, идея выдержала испытание пылью и временем. Листая затхлые тетради, я с радостным удивлением обнаружил, а точнее, вспомнил, что сумел продвинуться достаточно далеко. Основополагающие концепции были сформулированы, их осталось только обтесать и упорядочить. Уравнения и таблицы практически не содержали противоречии. литературная часть была отполирована до тонкостей, а в списке неразрешенных проблем значились лишь математические нюансы да некоторые нестыковки в изометрическом аниматоре. Помню, от возбуждения у меня вспотели ладони, когда я понял, что рождение каллиглифа в действительности являлось только вопросом времени и усилий! Это был поворотный, даже пугающий момент. Передо мной, как в старые времена, в окружении мрака и клубящегося хаоса лежала тропа познания. Что было делать? Не отступать же! Я вдохнул теплый ночной воздух, бросил в траву винные фляги и, постепенно трезвея, потопал по этой тропе в звенящую цикадами волнующих загадок бескрайнюю черноту неизведанного, оставив за спиной малиновое зарево догорающих мостов... Однако все оказалось не так-то просто. Особенно с винными флягами. С первых же шагов выяснилось, что без любимого обезболивателя я обходиться решительно не могу. Вернее, могу - но только если не думаю о каллиглифе. Понимаешь, какая подлость? Смотреть телевизор, играть в "Квейк" - пожалуйста! Лепить банковские программы - пожалуйста! Но любая мысль о каллиглифе срывала с раненой души подсохшую корку, и густая кровь неизбытой боли заливала вселенную, и эта пытка длилась, длилась день за днем - пережидать было бесполезно, - и прекращалась лишь после того как я хватался за спасительную влагу. С первых же глотков! Я перепробовал множество вариантов, пытаясь нащупать оптимальную дозу, которая бы нейтрализовала боль и в то же время позволяла работать. Все напрасно! Посадка внатяг - помнишь такой термин? Диаметр втулки меньше диаметра вала с учетом всех погрешностей. Чтобы связно работать, темп потребления не должен превышать 50 граммов водочного эквивалента в час, а чтобы держать боль в узде, требуется минимум 75. Снова нестыковка! Ответ нашелся неожиданно - в том же портфеле. Несколько слов, написанных на свернутой в рулончик бумажке. В детстве я часто писал себе такие записки, экспериментируя с предсказанием будущего, но однажды произошла неприятность с любопытной тетушкой, и переписку пришлось прекратить. Совет, содержавшийся в записке, был прост - любой поклонник Кобо Абэ мог бы догадаться, тем более после разрешительного сна. Компенсируя боль, нужно себя наказывать. Короткие надрезы, определенным образом нанесенные на правую половину лица, позволяют удерживать зверя на цепи в течение одного дня. Сложность в том, что надрезы нужно постоянно обновлять. С хождением в кружки и на работу это плохо сочеталось. Я начал было прикидывать тактические уловки - накладная борода, пластырь, легенда о хроническом нарыве, - но быстро понял, что бодаю стену рядом с открытой дверью. Затворничество - вот единственно правильный ответ! Достаточно просто затаиться, оборвать связывающие с миром провода и спокойно, без помех создать необходимые для работы условия... Проклятая нечисть снова что-то задумала. Зачем-то пошла в коридор... Ну вот - опять я упустил шанс! Даже обидно. Даже хочется наподдать по липкой раковине и с криком выскочить из туалета. Ну почему, почему постоянно одни и те же грабли?! Тварь только что вернулась и опять шебуршит под дверью. А до этого она отходила на пять минут и, судя по звукам, что-то делала в коридоре. Трещала какими-то нитями, скрипела, свистала. Казалось бы, чего проще - выскочить и попробовать вооружиться. Или телефон включить, в конце концов. И прихватить с собой. Да мало ли что! Но вместо этого я сидел и прислушивался, поочередно поднимая затекшие ляжки, чтобы восстановить циркуляцию. Обычное дело: трусость, нерешительность. Вечные спутники комплексующего интеллигента. А виновата все та же чертова авария! Именно после нее я перестал доверять своим нравственным инстинктам! И, как следствие, окончательно утратил способность поступать спонтанно. Конечно, я и раньше не отличался импульсивностью, но в последние месяцы это стало особенно нестерпимым. Очевидно, крах эксперимента меня чему-то научил, открыл новые экзистенциальные горизонты, и разум, будучи системой более подвижной, сумел перестроиться и подкорректировать таблицы приоритетов. Однако базовые алгоритмы поступков, открытые на запись лишь в доверчивом детстве, оказались устойчивее - и возникла очередная нестыковка. Чувство, доложу тебе, омерзительное. Например, попадаешь в ситуацию, когда нужно сделать какой-нибудь нравственный выбор, пусть самый безобидный. Если есть время и желание трезво подумать, то поступаешь, в общем, достойно. Но если оказываешься в цейтноте или ослабляешь интеллектуальный контроль из-за перепоя, недосыпа и прочего поноса, если доверяешься естественным течениям души, как рекомендует вся эта психоаналитическая сволочь, - то выходит сущая срамота и сопли. Приходится все время быть начеку, а такое напряжение внимания неизбежно приводит либо к перепою, либо к поносу, и получается заколдованный круг с обратной связью. И вот чтобы этот круг порвать, стратегия затворничества подходит как нельзя лучше. Элементарным образом затаиться, ничего не предпринимать, ни с кем не общаться - а просто дать инстинктам передышку, позволить им приспособиться к смещению приоритетов. Иными словами, избавить их от необходимости что-то решать. Ведь должен же быть в их замкнутом, недоступном для внешних воздействий коллективе какой-то внутренний командир! Некий контроллер, который их постоянно строит и перетасовывает. Надо просто дать ему время, вот и все! Но я опять отвлекся: говорю не о том, что произошло, а о том, что просится наружу. Не знаю, как объяснить такое малодушие в столь пронзительный момент. Может, мне просто стыдно и страшно? Может, я прячусь за браваду, пытаясь оправдаться перед внутренним гордецом... Многие из нас имеют такую привычку - отвлеченно петушиться, когда позорно проиграна важная битва, когда нет сил поднять глаза и встретить лазерный взгляд победителя. Но если не победителю - то хотя бы жертве я могу заглянуть в глаза? Жертве, которую так и не смог защитить? Вот, пожалуйста: я стряхиваю наваждение страха, мысленно приподнимаю полотенце и гляжу в эти удивительные зрачки, в черные бусинки, окруженные жестким мехом. В них есть разум и красота, в темницах их таинственных глубин плавают искры пойманного света - но нет ни капли теплой жалости... Хотя подожди: это же просто мираж, плоское изображение, а сквозь него - я приглядываюсь и вижу - проступает унылое пространство, разбитое на клетки, расчерченное прямыми линиями, уходящими в бесконечность. Клетки заполнены серым туманом, одни гуще, другие жиже, так что на расстоянии все сливается в черно-белый узор. Но какой же чудовищный стих, какие механические, безобразные рифмы нужны, чтобы создать такой узор! В лабиринте этих клеток так легко заблудиться - невозможно не заблудиться! Невозможно не забыть, где ты находишься и куда идешь. Но они - не забудут. Они следят, они всегда знают, в какой из них ты оказался... А может, это просто кафельные квадраты на туалетном полу? На полу, заляпанном кровью? Может, нет никакого чудовища, а есть только похмельная блажь, груда грязных тряпок да злое солнце, буравящее затылок? Может, все объясняется гораздо прозаичнее: например, я свихнулся с ума от одиночества и пьянства. Я очень, очень хотел бы в это верить! О, как бы мне хотелось, чтобы этот бред оказался зацикленным, чтобы он монотонно и нескончаемо повторялся с легкими вариациями, как и полагается нормальному бреду! Но поступательное движение событий налицо - они приближаются к финалу, летят вразнос, как старые черные качели, и я с ужасом думаю о последнем взмахе, когда сорвутся ржавые болты... Но давай будем последовательны, давай вернемся к моему добровольному затворничеству - и к роковому решению вытащить из небытия заброшенный каллиглиф. Время для этого было выбрано удачно, обстоятельства ложились одно к одному. Рукодельные кружки как по команде закрылись на ремонт, самые рьяные из новых собутыльников, повинуясь брожению осенних гормонов, протрезвели и расползлись по гнездам подруг, а наше начальство после памятного взрыва, уничтожившего главное здание, отправило программистов работать на дому, первой задачей положив восстановление утраченных программ. В моей ситуации, сам понимаешь, это было равносильно оплаченному отпуску: копии исходников я сохранил на лаптопе, а запудрить головы тупомозглым банковским сержантам, раз в неделю взять под козырек и отрапортовать о проделанной работе - на это уходило не более пятнадцати минут. Стоит ли говорить, с какой благодарностью я принял подарок судьбы, с каким энтузиазмом закупил в магазине макарон, пива и пельменей и сколь трепетно приготовился нырнуть в очищающее одиночество! Телефон был отключен, черновики и расчеты рассортированы по папкам, и в мгновение ока твой друг, отбросив маску веселого, сорванного с резьбы захлебухи-экстраверта, превратился в самого настоящего отшельника. Да-да, не удивляйся! У меня действительно хватило выдержки, чтобы привести в исполнение свой план - последний месяц я провел в неистовой работе над каллиглифом. Организм, повинуясь язвящему его в зад стальному стимулу творческой воли, быстро нашел правильный режим. Я просыпался часов в 10, будоражил желудок кружкой обжигающего кофе, освежал защитные порезы и усаживался за лаптоп, за работу. Где-то в три наступал обеденный перерыв или, как здесь принято выражаться, "ланч брейк". Я готовил макароны, поджаренные с морковью, луком и помидорами, посыпанные перчиком и сыром. Можно еще добавить яйцо. Изумительно вкусное и ненадоедливое блюдо. Затем, по настроению, часа полтора резался в "Квейк" или смотрел телевизор, а когда тяжесть в желудке рассасывалась, возвращался к работе. Ближе к вечеру приходила усталость: я начинал дрожать от невротической тоски и выбегал на обязательную прогулку, а заодно прикупал шестистволку пива и шайбу какой-нибудь колбасы. Эти прогулки - отдельная история. Они здорово разбалтывают мне шарниры, я их ненавижу, но и жить без них не могу. Особенно когда дождик моросит. Тогда все химикаты - и погода, и настроение - смешиваются в едкий коктейль, и с первых же глотков перехватывает дыханье, и мысли слипаются в колтун, и начинаешь бессмысленно метаться в паутине улиц, как ошалевший автомат. Поэтому рулишь на набережную - там хоть пространство открытое, там на воде и на небе изменяются узоры, и ветер разгоняет облака, обнажая свежие звезды... Хотя ветер тоже палка о двух медалях. В сентябре он четко дуст в сторону океана, гонит мусор в холодную пучину, жесткий, как железная метла. А ты спешишь вдоль парапета, уши отмерзли, стрекочешь ботинками по склизкому асфальту, и через какое-то время начинает казаться, что тебя сейчас тоже унесет. Прямо как этот мусор. Сорвет с набережной, растреплет курточку, как порванные крылья, - и полетишь вверх тормашками над водой, над волнами... А никто и не заметит. И искать не пошлют. После таких прогулок возвращаться домой - как мочиться в засоренный вокзальный унитаз: вроде и облегчение, и противно до тошноты. Заходишь в тепло, в тишину, щелкаешь выключателем... Ну, мою квартиру нетрудно представить. Узкий длинный коридор, по левую руку две двери: первая на кухню, вторая в комнату. Справа, ближе к концу, дверь в туалет. Ниша с крючьями - туда я вешаю одежду. Желтая краска, трясущийся свет. Скинув ботинки, прохожу на кухню ставить чай. Хотя нет, ботинки - это потом. И кухня тоже потом. Первым делом - телевизор, серебристый циклоп с плоским экраном, самая дорогая и негармоничная из моих вещей, не считая лаптопа. Он щелкает, наливается светящейся кровью, и в неживом сиянии выступают на сцену предметы жалкой обстановки, нелюбимая истрепанная мебель, купленная еще тогда и оставленная из какой-то самотерзательной насмешки. Синий расхлябанный диван, на ночь одевающийся постелью; письменный стол, где навалены пыльные провода и прочие игрушки; настольные лампы - штук шесть или семь (ты знаешь, как важен яркий свет, когда я работаю). Остальное - хлам по углам, пустые коробки и пищевая грязь. Убогая, безжизненная картина. Маски масками, а чтобы целыми днями просиживать в таком карцере - на это у человека должны быть серьезные причины, какая-нибудь небытовая обида или великая цель. В моем случае такой целью, такой обидой на неуступчивость природы стал злосчастный каллиглиф. Я работал неистово: буквально на одном дыхании дописал изометрический аниматор, нормализовал и отредактировал базовые уравнения (для этого пришлось изобрести оригинальную систему обозначений) и составил словарик переходных рифм. Основа была заложена. Дальше можно было заняться приведением теории в читаемый вид, оформить тезисы в виде реферата или статейки. Или не забивать голову пустяками, а подумать, помолясь, об эксперименте с физическим объектом. Но тут свалилась новая напасть: начались вылазки проклятых мышей... Не знаю, помнишь ли ты письмо, где я рассказывал о нахальной мыши, о том, как я ее прищучил в китайской ловушке. Она еще исхитрилась улизнуть, а потом стала являться мне в кошмарах. Так вот, тот инцидент по сравнению с теперешним бедламом - все равно что насморк по сравнению с гангреной заднего прохода. А началось ведь с мелочей: с чувства легкого дискомфорта, с шелеста на кухне, с узнаваемых россыпей кала на полу. Меня это поначалу не очень беспокоило. Даже наоборот, радовал тот факт, что в квартире орудует живность - ведь прошло уже полторы недели с начала моего затворничества, и молчание желтых стен начало давить на сердце. Но позже, когда я закончил основные уравнения и приступил к опытам по трансформации текста, все стало серьезнее. Шалости обрели размах и превратились в ожесточенную диверсию, реально мешающую работе. Мыши обнаглели, начали визгливо драться по ночам, перегрызли принтерный кабель, а один раз даже притащили и бросили посреди комнаты какую-то липкую дрянь, похожую на собачье горло. Вонь от нее держалась двое суток, а на паркете осталось темное пятно. Это переполнило чашу терпения. Я откопал топор войны, сбегал в китайскую лавку и опять, как в старые времена, расставил по квартире пластмассовые квадраты, помазанные ядовитой приманкой. Но мыши были уже не те, что год назад, - над моими попытками они просто смеялись. Безобразия нарастали, а ловушки оставались пустыми. Лишь однажды я обнаружил в одной из них усохший трупик, лежавший почему-то на спине: тощее, местами плешивое существо, безвременно угасшее от гнета дурных болезней и осознания собственного ничтожества. Мне его подкинули уже умершим - очевидно, для издевки. Эта выходка поставила меня в тупик. Замелькали тусклые подозрения. Ехидные бестии, которых я принимал за мышей, вполне могли оказаться экзотической породой карликовых крыс, или еще хуже - каким-нибудь неизвестным видом живых существ, продуктом мутации дерьма в зловонных недрах городской канализации! Я понял, что старые методы в новых условиях не годятся: вместо того, чтобы воевать с симптомами, нужно сделать исключение и подумать о причинах столь сфокусированной враждебности. Тут, однако, меня поджидало неприятное открытие. Главной причиной оказалась моя собственная неопрятность! С первого дня затворничества вместе с необходимостью бриться и пользоваться будильником для меня каким-то странным, но непротиворечивым образом пропала необходимость делать уборку. Квартира быстро превратилась в безнадежную помойку. Липкая плесень на полу, обрывки макарон, сахарные надолбы засохшего чая - эти достопримечательности служили мышам неодолимым магнитом, подвигали их на риск и бесчинства. Следуя своей бесхитростной природе, животные табунами эмигрировали из стерильных соседских квартир в этот оазис, переполненный провиантом. Но и меня можно было понять: грязь и объедки появились неспроста. С юных лет я крепко усвоил, что бесстыжие стихи растут из сора, а танцующую звезду рождает тот, у кого в душе гнездится хаос. Нечистоплотность в быту, отсутствие манер, пренебрежение гигиеной - все это я считал непреложными атрибутами творческого процесса, а к лукавым заявлениям о мыслях, одежде и красе ногтей относился с угрюмой подозрительностью. И вот теперь, когда, дожив до двадцати восьми лет, я нащупал наконец что-то стоящее, когда новорожденная звездочка каллиглифа, встав на пуанты, робко выходит из захламленного мрака моей души на скрипучие подмостки мирозданья - в этот момент мне припасают жестокий сюрприз. И кто же? Природа, единственный зритель, для которого я создаю свои таблицы и стихи, мнением которого действительно дорожу, вдруг принимается свистать в четыре пальца и швырять в меня пригоршнями злобных мышей! И это вместо поддержки, вместо ободряющего кивка под маской бытовой удачи, вместо гонорара романтической встречи на вечерней прогулке! От таких мыслей сделалось обидно - в ситуации угадывался не совсем приличный намек на мою бездарность. Не мог же я допустить, что природа страдает недостатком вкуса, что ей не хватает утонченности и ума, чтобы оценить истинный размах моих замыслов? Нет, она их внимательно проштудировала - и отправила, поморщившись, в корзину для бумаг. И распорядилась насчет травли мышами. Она ведь меня отчасти жалела и хотела объяснить, что пора уже оставить глупые прожекты и заняться тем, для чего я был инстанциирован в этом мире: собственно жизнью, борьбой за личное счастье, воспитанием будущих детей, незамысловатым трудом на благо прогресса. И по-хорошему я должен еще спасибо сказать за такую подсказку. Это был серьезный удар. Даже тогда, после непостижимой аварии, после кладбища, я не был так разочарован. Тогда хоть можно было все списать на неисповедимость путей, на жестокую помощь провидения, хирургически устраняющего помехи. Но сейчас - это уже ни в какие ворота не лезло! Даже припомнились, грешным делом, Стругацкие с их миллиардом лет, хотя в самотормозящуюся вселенную я не очень-то верю, а верю скорее в американские горки, устроенные с таким расчетом, чтобы выкроить как можно больше кувырков из начального перепада. Впрочем, все получилось как раз по этой схеме - никто мне крылышки не подшибал, и подшибать-то было нечего! Наоборот, сработали некие фильтры, защита от графоманского сора. Было от чего прийти в уныние! Мой кураж рассыпался, как холодный пепел; я был морально раздавлен, отброшен с шоссе прогресса и заживо погребен в свальной канаве истории, среди таких же потных и незадачливых изобретателен вечного двигателя. У меня была отнята цель... Следующие полторы недели прошли в сонном отупении, в потоках теплого пива и без единой попытки завершить начатую классификацию значимых узоров. Серые мерзавки резвились уже среди бела дня, практически не прячась. Солнце вставало и падало, как позолоченный йо-йо, а я безвольно болтался в струящемся времени под звуки телевизора, упиваясь собственной никчемностью и позором, пока наконец не наступил яркий рассвет вчерашнего дня - рокового дня, открывшего мне ослепительную правду. Все произошло почти так же, как месяц назад. Только утро на этот раз было не хмурым, а свежим и радостным. Рапиры солнечных лучей отразились в плоскостях соседских стекол и распороли пыльный мешок моего сна - я осознал, что напрасно гнал на природу. Вряд ли она станет заниматься такой ерундой, как разбор и оценка чьих-либо полумистических изыскании, размышлял я, путаясь в несвежих одеялах. Слишком много чести для изыскателей. Да и почерк не тот. Мыши, грязь... И вообще, почему чуть что - сразу природа? Помимо природы существует масса других трансцендентных сущностей, у которых наверняка найдутся причины мне докучать. Я же работаю на стыке двух способов познания, я стараюсь усидеть одновременно и в науке, и в искусстве. А в щель между этими стульями - мало ли какая нечисть может туда заползти! Мало ли чье потустороннее внимание могут привлечь алхимические попытки красотой повлиять на сущность предметов! Такой поворот сильно упрощал положение. Одно дело - спорить с многомудрой матерью материи, и совсем другое - с мелкими гоблинами, ни черта не смыслящими в творчестве и таланте. Тут я еще ох как мог за себя постоять! Мою апатию смахнуло как рукой. Инфернальные мыши? Это же прекрасно! Прямо как в школьные времена, когда самоуверенные бездари плевали в меня жеваной бумагой за то, что я лучше всех запоминал стихи. Только теперь я уже не буду краснеть и заикаться. Я стал сильней, я тоже могу в них кое-чем доплюнуть. Например, именно тем, за что меня травят. Ну конечно! Заодно будет возможность на практике проверить воздушные построения. Я вскочил с дивана, наскоро расковырял щеку и побежал заваривать кофе. Солнышко сверкало в окнах окружающих домов, голова была хрустально-ясной, а мысль работала суперлегко, как процессор последней модели. К вопросу следовало подойти смело и изящно. Жалкий противник, какой-нибудь незадачливый мышиный Урфин Джюс, использует для атаки реальных грызунов, которых он мистически преобразил в лютых воинов? Мы поступим точно так же! Парируем удар его же оружием. Возьмем какой-нибудь тривиальный прием - и преобразим его каллиглифом, вдохнем в него разящую мощь красоты и превратим в светоносный карающий клинок! Чем там люди испокон веков боролись с мышами? Прихлебывая горячий кофе, я запустил память на поиск, и в окошке внимания сразу же возникла статья из "Науки и Жизни", прочитанная еще в России, много лет назад. Речь там шла не о мышах, но принцип легко можно было обобщить. Статья, кстати, весьма неплохая, тебе тоже не помешало бы прочесть. Знаешь, как поступали наши не отягощенные сентиментальностью предки, когда хотели избавиться от крыс? А очень просто. Ловили нескольких тварей покрупнее, сажали в ведро и начинали морить голодом. Существовал и другой, более радикальный вариант, когда ведро подогревали на медленном огне. (Обрати внимание на сходство методологий: ведро преображало сущность помещенных в него объектов, то есть играло роль своеобразного каллиглифа, а точнее, "фобоглифа", ведь трансформирующим фактором являлся страх...) Дальше все просто: ошалевшие от голода крысы начинали друг друга терзать, и через какое-то время, строго по Дарвину, в живых оставалась единственная, наиболее крутая Рэмбиха - злой каннибал с чугунными бицепсами, красными глазами и свистящим дыханием старого штангиста. Это исчадье ада еще несколько дней подкармливали теплыми сородичами, чтобы закрепить пройденный материал, а потом осторожно клали на пол перед норой. Грызун-убийца, понюхав воздух, неуклюже протискивался в темный лаз, и буквально через пару минут до слуха наших не отягощенных сентиментальностью предков начинал долетать хруст кровавой бойни, перемежаемый жалобными стонами умирающих крыс... Этот остроумный способ подходил к ситуации как нельзя лучше: я понял, что мне предстоит создать мышегуба! Взять случайную мышь и превратить ее в нечто большее, в лучезарного и буреносного посланника, который ворвется в душную паутину извилистых нор, пройдет по трупам бывших собратьев и швырнет телеграмму моей ярости к худым ногам загадочного кукловода. Все выглядело просто, как дважды два. Нужно было поместить подопытную мышку в замкнутый объем и выстроить потоки сфокусированной энергии таким образом, чтобы эмоциональные возмущения попали в резонанс с шагом решетки восприятия красоты и рекурсивно передались... ну, о принципе работы каллиглифа я тебе уже писал, не буду повторяться. Я немедленно раскрыл лаптоп и уселся за таблицы ключевых символов. Преобразование и в самом деле оказалось очень простым: не прошло и пары часов, как все было готово. В качестве носителя энергии я выбрал электрический свет - что-нибудь из длинноволновой части спектра, - а базовый рисунок решил задать в виде полурифмованного текста. В результате получилась довольно симпатичная формула, практически не зависящая от объема рабочей камеры. А уж с геометрией, я думал, как-нибудь разберусь. Не зря же я столько сопел над изометрическим аниматором! Будет случай посмотреть его в деле. Оставалась самая ординарная, а значит, и самая трудоемкая задача - поймать исходную мышь... Крокодилиха за дверью опять издает царапающий звук. Наверное, хочет подготовиться, подточить филенку, чтобы при первом же облаке пробить дыру и ворваться в туалет. Непонятно, зачем ей так рисковать? Облако ведь может отползти - и тогда ей крышка. Или не крышка? Может, что-то уже изменилось? С ушлой тварью нельзя быть ни в чем уверенным наверняка, предугадывать ее ходы чертовски трудно. Логика, во всяком случае, ничем не лучше шестого чувства. Кстати, именно шестое чувство подсказало мне, что недостаточно просто спрятаться в потоке солнца; надо еще и дверь шваброй подпереть... Ну почему, почему я не могу просто выйти из туалета и встретиться с ней лицом к лицу?! Или все-таки могу? Проклятая нерешительность! Опять она стоит у меня на дороге, рука об руку с постыдным страхом, не давая пройти к сияющим вершинам самоуважения! Но это сейчас я дрожу и колеблюсь, и боюсь лишний раз выпустить газ. А вчера мне сам черт был по колено: план атаки представлялся восхитительно простым, за окном приплясывало радостное утро, а я летел на неизвестного врага на гребце успеха - локоны развевались на ветру, обнаженный каллиглиф блистал на солнце, и даже такая задача, как разработка мышиной западни, казалась сущим пустяком: я ухватился за нее с энтузиазмом дилетанта, позабыв даже позавтракать. Грубый натиск принес свои плоды. После трех часов ожесточенной беготни по квартире, изодрав два десятка черновиков и осушив несколько кружек кофе, я выволок из творческого небытия и положил на бумагу весьма остроумную конструкцию, которая местами была еще облеплена туманом, но концептуально вполне соответствовала поставленной задаче. В ее основе лежал принцип ваньки-встаньки, а внешне она представляла собой открытый фанерный ящик 10х10х20 см, равномерно сужающийся кверху. По бокам к нему намертво крепились два больших (15 см в диаметре) диска, тоже фанерных; получалась усеченная четырехугольная пирамида на неподвижных колесах. У одной из верхних кромок я планировал вмонтировать металлический крючок для подвешивания грузов. Процедура подготовки западни рисовалась мне следующим образом: 1) на дно ящика помещаем приманку - кубик пахучего сыра; 2) сооружение наклоняем и опираем верхним краем на импровизированную подставку - для этой цели вполне подойдет стопка старых книг; 3) фиксируем ловушку в наклонном положении, используя подвесные грузики. Дальнейший ход событий можно просчитать на дважды два. Мышь, привлеченная запахом сыра, как-нибудь заберется на подставку (например, по приставленной сбоку линейке) и тут же соскользнет на дно ящика, потому что внутренняя поверхность стен (ну конечно же!) будет помазана мылом. Веса щуплого тела окажется достаточно, чтобы нарушить хрупкое равновесие: коварный ванька-встанька придет в вертикальное положение, и путь к отступлению будет отрезан - воровка окажется пленницей дьявольского колодца, жирный сыр предотвратит голодную смерть, отрицательный угол наклона намыленных стен разрушит альпинистские амбиции, - и мышутке останется лишь ожидать той минуты, когда недосягаемый квадрат над головой заполнится кошмаром моей злорадной улыбки. Скажу без ложной скромности: я гордился этой творческой удачей, ярким триумфом интеллекта и высшего образования. Перегруженность конструкции геометрически простыми элементами не могла не вызвать раздражения, но в целом, благодаря развалу колес и нетривиальности принципа срабатывания, модель оставляла приятное впечатление: она была весьма непохожа на столь ненавистный мне прямоугольный примитив. Один из последних черновиков даже чем-то напоминал двухколесного троянского коня без головы. Я отнесся к этому с особым умилением: форма ловушки, без малейшего сознательного усилия с моей стороны, пришла в согласие с ее коварной сутью, что недвусмысленно указывало на правильность расчетов. Впрочем, оставалось еще множество мелких задач: выбор материалов, технология крепления грузов и колес, отбивание запаха мыла - не говоря уже о компенсации дисбаланса, вызванного усыханием приманки. Единственное, в чем я был уверен до конца, так это в расположении узора на поверхности зловещей колымаги. Стихи были готовы уже давно, они сложились еще утром, когда я готовил таблицы, - белый речитатив с плавающим размером, напоминающий "Песни западных славян". Не буду утомлять тебя их пересказом, ибо с литературной точки зрения они не представляют интереса. Рисунок ядра трансформации вообще не вызывал сомнений, тут даже не было вариантов, все определялось задачей мышегуба. Остальное было делом геометрии и простых подстановок. Один момент, правда, заставил меня поволноваться: свет в ловушку мог проникать только сверху, а этого было явно недостаточно. Стенки, конечно, можно было сделать из плексигласа, но, во-первых, это отняло бы уйму времени, а во-вторых, я не видел способа изменять толщину таких стенок без ущерба для их прозрачности. От идеи с плексигласом пришлось отказаться; я решил ограничиться фигурными прорезями в фанере и стеклянной крышкой, на оптические свойства которой можно будет легко и локализованно влиять при помощи силикатного клея. Но, как и подобает грамотному разработчику, прежде чем углубляться в отшлифовку каббалистических нюансов, я обязан был убедиться, что не совершил просчета в принципиальной конструкции. Для этого нужно было испросить мнение коллеги-инженера - причем коллеги, подкованного в механике по крайней мере не хуже, чем твой покорный слуга. Я без колебаний остановил выбор на замечательном друге и блестящем ученом, известном тебе забулдыге К***, с которым мы неоднократно и весьма успешно штурмовали загадки природы в столь далекую и трогательную студенческую пору: он брал на себя инженерные расчеты, а я специализировался на идеологической платформе и последующем воспевании наших проектов. Ты же помнишь, веселые были времена! Не теряя времени, я ухватился за лаптоп и единым духом, потратив двадцать минут и еще пол-литра кофе, написал ему пространное письмо. Не вдаваясь в диалектику обстоятельств, побудивших меня взяться за циркуль и линейку (подобные глупости его никогда не интересовали), я изложил суть разработки, описал зоометрические параметры североамериканской мыши и, присовокупив парочку иллюстраций, выполненных на Visio, попросил друга проанализировать проект на предмет конструкционных огрехов. Письмо упорхнуло в Интернет, а мне стало грустно и лениво. Я угнездился на диване, переключил телевизор на мексиканский канал и начал тосковать под чувственное воркование лекальной актрисы... Однообразные сериалы незаметно перетекали друг в друга, навевали кукольные сны, и из оцепенения меня вывело лишь внезапное чириканье лаптопа, получившего почту. Это был ответ - на счастье, милому забулдыге не спалось, хотя ночь на московском меридиане уже давно вступила в силу. Я встрепенулся, вырубил бормочущих мексиканцев и начал с увлечением проглатывать скупые, не отягощенные пунктуацией строки. Чем дальше я читал, тем шире делалась моя улыбка: проницательный чудак подошел к вопросу с присущей ему прямотой и гениальностью. Вооружившись бритвочкой Оккама, он отсек лишние сущности, и вместо чудовищной троянской колесницы на свет появился граненый стакан. Сначала я подумал, что он просто шутит, хотя он этого почти никогда не делает. Вот предложенный им вариант, безупречный и простой до изумления. Берем стакан из толстого стекла, изнутри на донышко налепляем колбасную шкурку, переворачиваем, ставим на пол и подпираем чем-нибудь зыбким - например, монеткой, стоящей на ребре. Получается своеобразная модель Пизанской башни, очень неустойчивая. От малейшего толчка монетка падает, и стакан выпрямляется. А теперь представим себе действия мыши. Вот она гуляет в ночи, пасется на поверхности паркета. И вдруг чует дразнящий запах, причем ясно, что это колбаса. Пока все чисто, подозрений у нее не возникает. Она ведь знает из опыта прошлых походов, что на полу частенько случаются ошметки упавшей пищи и в контексте моей квартиры это не западня, а просто мелкая удача. Правда, бывают еще смертоносные липкие квадраты, но о них лучше не думать, к тому же они пахнут отнюдь не колбасой, а псевдосъедобной синтетической пакостью, позариться на которую может лишь законченное отребье. Успокоив себя такими рассуждениями, мышь идет на запах и обнаруживает любопытное сооружение, явно предназначенное для хранения колбасы, в которое можно легко пролезть, воспользовавшись инженерным просчетом создателей, оставивших внизу широкую щель. Окрыленная воровка, стараясь ни за что не задевать, проникает под стакан и видит, что ее самым подлым образом опередили: от колбасы остался только запах, чему вряд ли стоит удивляться, учитывая наглость сородичей и вопиющую беззащитность этого склада. Впрочем, не только запах - к потолку каким-то образом пристал аппетитный розовый кусочек, пропитанный янтарным жирком и испускающий головокружительные волны мясного аромата. Толстозадые предшественницы, очевидно, не сумели его достать и трусливо удалились, довольствуясь доступным. Возможно, даже припомнили при этом высказывание какого-нибудь мышиного мудреца, пережившего потоп, чуму и культурную революцию, чтобы на смертном одре открыть благодарным потомкам лаконичную формулу истины, озарившей его сумрачную старость: "Удались, Довольствуясь Доступным". Суть не в этом. А в том, что, в отличие от серого множества заурядных квартирных грызунов, наша героиня идет по жизни своей, особенной дорогой. И чтобы осветить эту дорогу, чтобы понять неизбежность трагедии, которая должна разыграться в ночи под стаканом, нужно переключить память на перемотку и вернуться назад во времени, опуститься в те февральские вечера, когда над домами поднимается мертвый электрический свет, когда огромный закат-альбинос, этот мегаполисный выродок, с внимательностью дебила глядит на городскую суету в просвет между тучами, а муравьиные людишки мечутся взад-вперед по бетонному лабиринту, пытаясь куда-нибудь спрятать свои любимые бессмысленные жизни. В такие вечера юная мышь тихо выползала из норы, привлеченная волшебным светом чудо-телевизора. Пренебрегая голодом и осторожностью, она приближалась к границе светотени и завороженно следила за каруселью красок на экране, высунув из-под дивана любопытную морду. Тогда как раз показывали кубок NBA, в зените пылала звезда Майкла Джордана. Он царил и бесновался на площадке, грациозной гориллой повисая на кольце, а трибуны расстреливали его фотовспышками и ревели от неистовой любви. Не поддаться его чарам было невозможно, особенно одинокому психотипу со свежеперекроенной таблицей приоритетов. Мне пришелся по душе этот спортивный канал, эта дешевая контрамарка на праздник здоровых духом и желудком. Каждый вечер вместе с миллионами толстых обывателей я спешил к вожделенному телевизору, находил нужную программу и в течение двух часов наивно радовался каждому удачному броску, возбужденно запивая жирный ужин тепловатым "Грельшем". Для мыши это были судьбоносные минуты, минуты духовного возмужания. По стенам гуляли сиреневые блики, рокотал из динамиков сверкающий мир. Рядом возвышались бледные колонны моих волосатых ног, шевелились, испуская рокфорный дух, толстые пальцы, поросшие перламутровыми ногтями, сверху доносилось остервенелое чавканье и летели слюнявые клочья макарон, а она, забыв обо всем на свете, ловила на экране каждую улыбку, каждое движение смуглого кумира, чтобы потом, в полумраке застойных пустот, снова и снова, до боли в подхвостнице, репетировать умопомрачительные выкрутасы. Горячий туман хвастливого негритянского обаяния проникал в ее маленькую душу, оседая твердыми кристалликами воли, оптимизма и целеустремленности. Маленькая гордячка всегда знала, что работает на будущее, где ей уготована великая роль. Не умея различить очертаний грядущей судьбы, она просто верила, как может верить чистое и мужественное сердце, что наступит день, когда на карту прыгучести будут поставлены все идеалы ее недолгой, но прекрасной юности. Она пронесла это чувство спокойной уверенности через долгие месяцы поста, одиночества и упорных тренировок, через темноту бессонных ночей, холод подвалов и грубые насмешки циничных сестер. И сегодня, когда судьба привела ее на полигон ловкости и отваги, когда над головой висит душистый мясной маятник, а дрожащие когти предательски скользят по холодной глади паркета - она не сробеет, она сдержит данное себе слово и встретит роковое испытание с гордо поднятой головой, как и подобает верной ученице баскетбольного бога. И вот наша мышка делает глубокий вдох, чтобы утихомирить оглушительный пульс. Она приседает, напрягает мышцы живота, и р-раз! - она взвивается - стремительной, размазанной в пространстве серой пружиной! Свищет рассекаемый воздух, зубы вонзаются в колбасу, брызжет упоительный сок, и упругий носик касается стеклянной крыши - едва-едва, но, увы, этого достаточно, чтобы зыбкая монета... Боже, какой восторг! Какая жуткая, трагическая правда! Безумная фантазия пронеслась у меня в голове слепящей вспышкой, как неожиданный удар по морде. Даже трудно было поверить, что все так красиво: стакан, чистое стекло - и никакого прямоуголия, никакой грубой фанеры! Жизнь ускорилась, замелькала, превратилась в нелепое немое кино. Я забегал по квартире, демонстративно суетясь, роняя предметы, выкаблучивая излишне аффектированные жесты и гримасы. Желтое солнце вспыхивало и стрекотало сквозь занавески, сверкая в глаза, как старенький проектор, а испитый тапер моего сердца, свесив сальные волосы на клавиши расстроенных нервов, остервенело бряцал французский канкан. Вот монетка. Четвертак, в самый раз. Дальше стакан - бежим на кухню. Линолеум, залитый полуденным светом. Посудный шкаф услужливо распахивает дверцы - ага, граненые, полулитровые, пойдет один из этих, края же плоские. Колбаса: должна быть в мусорной корзине, не далее как вчера собственными руками... Вот она! Липкая, как на заказ. Мусор потом соберем. Теперь выбор места. Допустим, вот здесь, рядом с письменным столом. Это только для пробы, потом все равно переставлять. Налепляем, налепляем шкурку. Карандаш возьми, припечатай. А монетку куда дел? Да вот же, в кармане. Ставим на пол, опираем на ребро, тщательно и спокойно. Балансируй, не спеши. Черт, пыли сколько под диваном! И вообще всякой дряни. Совмещаем край с монетой, придерживаем руками. Развязка, финал, тапер ускоряет темп! Бум, бум, бум. Тишина. Стоп. Стоит. Сделано. Я разогнул колени, отступил и перевел дыхание. Бешеный канкан завершился, что-либо отнять или прибавить было невозможно, оставалось только благоговеть. Окружающие предметы расплылись, ушли из фокуса, утратили вес и значение, и лишь божественная ЗАПАДНЯ процветала и искрилась в пропитанном солнцем пространстве чистым гимном гениальной простоте. Впечатление было слишком сильным. Только матерый эстетический орел (каковым я отнюдь не являюсь) смог бы не мигая смотреть на это ослепительное совершенство. Эмоции забурлили через край, по кишкам резанула жестокая боль, а в желудке печально квакнула угрюмая жаба проклятого поноса. Я скривился и потрусил в туалет. Напряжение последних часов не прошло даром: трепало меня на совесть, до холодного пота. Корчась на жестком унитазе, я пытался в промежутках между головокружительными спазмами доработать нюансы. Под стакан следовало подложить кусок целлофана, чтобы по поимке мышь можно было запечатать и перенести на стол. Да и монетку не мешало бы выбрать потолще, ведь ловушка могла сработать вхолостую при первой же сейсмической флуктуации... Как бы в ответ на мои опасения с улицы донесся тяжелый грохот самосвала. Задребезжали стекла, запрыгали склянки в утробе умывального мойдодыра. Когда звон утих, из комнаты донесся короткий стук, и прокатилась трель убежавшей монетки - настолько слабая и отрывистая, что не осталось даже эха. В качестве заключительной фразы этот пассаж воспринимался вымученно и беспринципно, слишком уж под Гребенщикова, и чтобы как-то разрешить неустойчивый интервал, я поднапрягся и испустил долгий желудочный стон, стараясь угодить в минор; звуки сложились в своеобразный аккорд, которому акустика фаянсового резонатора подбавила саркастической окраски. Мысли от поноса тотчас поворотили в сторону Парнаса, и в голове застрекотала рифмоплетная машинка, выстраивая монотонные анапестовые цепочки: Громыхает по городу злой грузовик, сотрясая подвалов утробы бетонные, и желудочных газов печальные стоны в равнодушном очке так беспомощно тонут... Дальше можно было закончить без затей, сухо и точно: ...вторя стуку стакана, накрывшего пшик. А можно было срифмовать по-другому, более открыто, с перспективой выхода на ироничную грандиозность: ...вторя стуку стакана, и горестный крик из скорбящей груди исторгают поэты, созерцая ошибочность дерзких идей. В их красивых глазах полыхают кометы, их отточенный разум находит приметы вырожденья морали в поступках людей... Но в последнем случае терялось очарование схваченного момента, стихотворение начинало вылезать за рамки жанра, и оправдать его неуклюжий пафос могло лишь введение вспомогательного героя, какой-нибудь невинной девушки с суфлейным декольте. Самым интересным было то, что графический оттиск обоих вариантов практически не отличался - их, так сказать, топология выглядела одинаковой. Обе концовки, если удерживать их в границах 15 строк, оказывались какими-то неинтересными желтыми стрючьями, зато начало в обоих случаях недвусмысленно записывалось в идентичный трехмерный полигон, в этакую объемную ломаную, причем каждое слово четко подвязывалось к перемене направления и цвета. При определенном освещении и душевном настрое можно было даже предположить, что тень этого образования на плоскости будет сильно напоминать японский иероглиф "терпение". Конечно, я мог и ошибаться - в уме эти завитушки не так-то просто проследить. Я в который раз пожалел, что не удосужился захватить лаптоп. Тут тоже существует своего рода заколдованный круг: всякий раз либо подбегая к унитазу, либо уже взобравшись на него, я вспоминаю о лаптопе и даю себе слово, что в следующий раз обязательно его захвачу, пусть даже ценой лишнего утробного спазма. Но проходит время, вызревает очередной понос, и газированная желудочная слизь напирает на чувствительные, сросшиеся с душой области тела, наглухо цементируя каналы, по которым обещания впрыскиваются в рабочую память. Лаптоп остается лежать на столе, а твой покорный слуга, добежав и выпустив первый пар, горько чертыхается и хватает с пола уже сто раз прочитанный, сморщенный и забрызганный желтыми каплями номер "Нью-Йоркера"... Но, в конце концов, до лаптопа было всего два шага, а пример неожиданной взаимозаменяемости исходных стихов следовало бы увековечить, посвятить ему пару царапин на диске: тут, помимо упрощений и дополнительных степеней свободы, виделись какие-то туманные перспективы, качались тени мощностей совсем иного порядка. Правда, на стакан эту галиматью не стоило проецировать, но в будущем она вполне могла пригодиться. Стараясь не спугнуть из памяти любопытный узор, я оправился, спустил воду и вернулся в комнату, разминая затекшие ноги. С первых же секунд стало ясно: случилось что-то необычное. Все вокруг было ново, свежо, все носило отпечаток работы одного из таинственных оптимизаторов теории вероятности, которые мы обычно называем перстами судьбы. В воздухе слабо пахло озоном. Подозрительный ветерок неизвестного происхождения перелистывал на столе обрывки салфеток. На полу, рядом с откатившейся монетой, стоял перевернутый стакан; заходящее солнце зажигало в стеклянных гранях маленькие радуги. А под стаканом - у меня затряслись колени - под стаканом, тыкаясь носиком и издавая еле слышный писк, кружила маленькая серая мышь... Сейчас, когда я пишу эти строки, когда истерика и мрак прошедшей ночи отстоялись в белый осадок безнадежности, когда в окно влетает бодрое бибиканье и смех, а воздух сочится гнилой свежестью бабьего лета, мне кажется, что я снова превратился в подростка. С окружающих предметов соскочила защитная пленка, каждый из них вернулся в фокус и всеми атрибутами царапает душу, как незнакомец. Даже в моей истории, в этом клубке страха и чертовщины я нахожу привкус острого наслаждения. Я вижу, что серый мир, разбитый на скучные квадраты, на самом деле сложнее, ажурнее, чем кажется на первый взгляд; он и взаправду, а не только в моих мечтах, пропитан красотой и мудрыми задумками... Но увидев зверька под стаканом, я ни о чем таком не думал. Погасив первичное потрясение, я просто начал действовать - как робот, как контуженый солдат, как пустоглазый голем на службе всемогущего рока. Факты расселись по местам, стремительно сложилась очередная головоломка, и я помнил только, что испокон веку бреду в небеса по этой лестнице, поднимаюсь на ледяную пирамиду мирозданья, к ненасытному костру, танцующему на одинокой вершине. Подсунув под стакан листок бумаги, я бережно перенес пойманную мышь на стол и задернул занавески, защищаясь от закатного света. Лаптоп дремал, я разбудил его легким подзатыльником. Зазудел диск, на экране проступили знакомые таблицы. Можно было начинать. Пленница вела себя нервно: пищала, прыгала на стенки, разбрасывая дробь черного кала. Ее, конечно, можно было понять, но эмоции сейчас роли не играли. Я приготовил две настольные лампы, покрасил одну из них оранжевым фломастером и старательно выставил нужный свет. В комнате стало уютнее. Проверив кисти, я принялся размешивать силикатный клей. Процедура росписи захватила меня и понесла вперед - тут я чувствовал себя как дома, мне не нужно было ни кофе, ни беготни, ни чьих-либо советов. Какие, вообще, могли быть советы? За спиной осталась лишь пресловутая природа. Да и та, скорее всего, занималась организацией заката и не обращала внимания - я уже не оглядывался, чтоб посмотреть. Телефон был отключен, входная дверь заперта на цепочку. Рисунок рождался на ходу, без мук и суеты, уже в окончательной форме: мне казалось, что я скольжу на плоту по медленной реке, а необходимые действия наплывают из тумана неторопливо и увесисто, как черные утесы. Короткими тщательными мазками, тонкой кисточкой из барсучьего меха я наносил клей на сверкающие грани и формовал прозрачные наросты деревянной зубочисткой, выстраивая нужный узор. Многострадальный изометрический аниматор, несмотря на некоторые сбои в воспроизведении границ, сильно облегчал задачу. Не зря я вложил в него столько труда! Первоначальные стихи практически не приходилось корректировать. Тот факт, что вместо верхней плоскости был доступен весь цилиндр, нисколько не ограничивал, а напротив, расширял мои возможности. Единственным деликатным моментом был переход от прямоугольного периметра к окружности: тут надо было кое-что пересчитать, и в конце концов все даже упростилось. Центральная симметрия, как-никак! Я работал лихорадочно, но очень аккуратно, не позволяя себе ни одного небрежного движения. Время проходило незаметно, за шторами уже погасло свечение дня. Короткие отлучки на кухню и в туалет проскакивали, как в бреду. Окружающих вещей я не замечал, перед глазами вертелись и перенакладывались сверкающие стеклянные разводы. Наверное, состояние мое в те часы вполне подходило под определение счастья. Чем больше усложнялся узор, тем спокойнее, заторможеннее становилась моя пленница. Лучи разноцветных ламп, преломляясь и фокусируясь в прозрачных неровностях, блуждали по ее бархатному телу, ласково трогали полукружья розовых ушей, повисали на кончиках усов ослепительными звездочками. Думаю, ей было любопытно. Время от времени она поднимала трепещущий нос и обнюхивала сгущения света, щуря антрацитные глазки. Таинственный хмель красоты, похоже, начал подбирать ключи к ее дремучему сердцу: она перерождалась, превращалась в светоносного мышегуба, и зарницы грядущих подвигов уже качались на горизонте ее сознания, окрашивая примитивные эмоции в тревожные алые тона. В какой-то момент я поймал в потоке ощущений скользкий хвост очень диссонансной и раздражающей мыслишки, которая нарушала гармонию и царапала, как сорина в глазу, однако в словах никак не выражалась. По эмоциональному отпечатку это больше всего походило на чувство, что я забыл сделать что-то важное - например, не закрыл входную дверь. И теперь туда заглядывают циничные соседские детишки. Я попытался эту мысль заблокировать, тем более что угловой фрагмент требовал полной концентрации внимания; но она становилась громче и даже геометрически приближалась к столу, находясь уже не в прихожей, а где-то за спиной. Дальше терпеть было невозможно. Я решил, что сосчитаю до десяти и резко обернусь. Но при счете четыре случилось нечто странное: на четкий рисунок мира упала капля воды и визуальная картинка поплыла - я как бы лишился сознания. Через секунду резкость вернулась. Я вздохнул и помотал головой, думая о переутомлении. В воздухе почему-то пахло медициной, будто где-то рядом пролили спирт. Из-под стакана донесся писк: мышь встала на цыпочки и вытянула шею, высматривая что-то за моим плечом. То, что она увидела, должно быть, очень сильно ее напугало - она сделала буквально круглые глаза и стремительно сиганула по диагонали. Ее голова ударила в линию, соединяющую дно и стенки. Массивный стакан чуть не опрокинулся. Я осторожно, стараясь не помять свежий узор, придержал его руками и оглянулся. Сзади никого не было. Чернел дверной проем. Определенно пахло спиртом. Принюхиваясь, я зашмыгал носом - и в это время стакан под руками снова подскочил. Я повернул голову и захолодел от страха: стакан был пуст, а проклятая мышь сидела рядом, на свободе, как-то неуверенно шевеля хвостом - очевидно, удары о стекло ее слегка оглушили. Дальнейшее произошло молниеносно. Схватив липкий стакан, я грохнул по столу, пытаясь ее накрыть. Мышь сделала обманный выпад, увернулась и стрельнула прочь, к дальнему краю. Я распластался над столом, повалив при этом одну из ламп, которая погасла в сиреневой вспышке. Стакан снова ударил по дереву, но звук был уже мягче, и в тусклом оранжевом свете я с ужасом увидел красный рот, черную икринку мертвого глаза и перемолотое, вывернутое тельце - я краем стакана перебил ей хребет. Что тут можно сказать? Шок - это такая штука, которая практически не поддается самодиагнозу. Только потом понимаешь, что это был именно он. Меня будто выдернули из розетки: все застыло, и некоторое время я просто сидел, криво улыбаясь. Но нашлись запасные ресурсы, в затылке что-то щелкнуло, и я начал двигаться, кряхтеть, расчищать последствия катастрофы. Бумажной салфеткой подобрал пролитый клей, сгреб осколки разбитой лампы, свалил все это в склизкий, омерзительный стакан. Туда же отправилась и раздавленная мышь, у которой еще дергалась лапка. Тщательно сложив кисти и бумаги, я завернул мусор в целлофановый пакет и отнес его в помойное ведро. Входная дверь оказалась недвусмысленно запертой на цепочку. Да и вообще все мысли о присутствии в квартире посторонних растворились без следа. Руки я мыл очень основательно, наверное, минут пять. Потом меня стошнило: ничего существенного, разбавленная кофейная жижа. Потом я долго, тупо смотрел телевизор. Происходящее проваливалось сквозь меня прямо в Лету. не задевая никаких записывающих устройств. За окном делалось темнее, холодный ветер бродил у горизонта, стуча случайными предметами, задувая звезды и фонари. Несмотря на тяжелое нервное истощение, уснуть мне, судя по всему, не светило. Одинаковые мысли неторопливо плавали в голове, как обрывки разваренной моркови. Среди них время от времени всплывала и начинала энергично толкаться не то чтобы мысль, а какая-то эмоция, похожая на крутое яичко. Ее присутствие становилось все более ощутимым, она захватывала ресурсы вялого внимания, как давеча захватывал меня страх чужеродного вторжения. После некоторых усилий я эту эмоцию расшифровал. Она оказалась обычным голодом. Все сразу стало на места. Я вспомнил, что ничего не ел с самого утра, если не считать кофе и дюжины редисок, машинально уничтоженных в процессе росписи стакана. А между тем часы показывали начало двенадцатого, и голод, довольный, что его, наконец, назвали по имени, принялся с утроенной энергией пинать истерзанный поносом желудок. Я с какой-то жалкой радостью ухватился за эту соломинку и начал думать, чего бы пожрать. А из еды у меня в доме - что же у меня было из еды? Последние макароны вышли еще вчера. Остались сметана, лук и три ломтя засохшего хлеба. Особо не попируешь. Ах, да - еще пачка пельменей в морозилке. Как же я мог забыть! Мясные сибирские, из русского магазина - совсем другой разговор! - Ну, а рядом с пельменями? - воскликнул я по-ерофеевски экзальтированно, обращаясь к себе во втором лице. - Вспомни, что стоит в морозилке рядом с пельменями? В углу, среди белых ледяных наростов? Отчего у тебя запрыгало сердце, а на щеках появился трогательный грешный румянец, как у четырнадцатилетней школьницы, укравшей у отца сигарету? Что заскользит как нельзя лучше под свежесваренные ароматные пельмешки, приправленные перчиком, сметанкой и горечью депрессии? Что сумеет минусом на минус зачеркнуть последствия катастрофы, что прогонит сколопендру холодной бессонницы и поможет забыться теплым сном? Я открыл морозилку и медленно извлек из тумана заиндевевшую драгоценность. Ледяное стекло обжигало руки, густая прозрачная жидкость перекатывалась, как глицерин. В литровой бутылке оставалось чуть больше половицы, где-то граммов 600 - в моем теперешнем состоянии, учитывая расхлябанность нервов и желудка, этого должно было хватить с головой. Тут я должен отвлечься и уточнить, что давно не отношу себя к тем богатырям, которые без запивки шарашат стакан за стаканом, округляют выпитое до литров, а закусывают лишь после первой и девятой, чтобы не очень тошнило. Конечно, и у меня были звездные моменты - а у кого их не было? - когда я находил верный ритм, переводил организм на альтернативный источник энергии и начинал с пугающей методичностью опустошать бокалы, только трезвея, или прозревая, как говорил классик, от каждой новой порции. В такие минуты границы возможного раздвигались, и остановить роковой полет могло лишь истощение запасов спиртного в радиусе 20 метров, после чего график нарушался и наступал болезненный обморок. Но время дерзких выкрутасов, увы, прошло, организм поистрепался, и волшебные ритмы уже не входят в рабочий диапазон его частот. Не осталось ни жажды познания, ни аудитории, способной по достоинству оценить беззаветную героику этого внутреннего альпинизма: пол-литра, выпитые в течение трех-четырех часов под жирную закуску, - вот убогий потолок моих сегодняшних притязаний. Все это, конечно, теория. Помимо голых граммов существуют еще такие факторы, как случайная пара пива, фазы луны и интегральный тонус духа, поэтому все попытки предсказать развитие и финал грядущего ужина исходя из количества имеющейся водки заведомо бессмысленны, тут надо не думать, а действовать. Не теряя времени зря, я прошел на кухню, энергично грохнул на плиту кастрюлю с водой и начал нарезать салатик: в холодильнике помимо лука нашелся крепкий желтоватый помидор. Через каких-нибудь двадцать минут комната драматически преобразилась. В воздухе качались запахи перца и лаврового листа. Тяжелый стол был убран газетами и передвинут в пространство межу диваном и телевизором. Звук я покамест выключил - так было уместнее, - и очкастый диктор, не в силах вымолвить ни слова, завистливо шевелил губами, разглядывая соблазнительную снедь. У самого его носа, чуть справа, если смотреть с дивана, дымилась черная кастрюля, где плавали разваренные толстые пельмени. Ближе к центру застыла в ожидании первой порции стеклянная миска с торчащим половником, а рядом выстроились, как гвардейцы-близнецы, солонка с перечницей. Между ними торчал расхлябанный рулон салфеток, за которым прятались ломтики черного хлеба. А далее - диктору приходилось уже вытягивать шею, чтобы разглядеть у противоположного края тарелку помидорного салата, обильно заправленного сметаной, и примостившиеся в его тени разночинные склянки с уксусом, хреном и горчицей. И горделиво стояла бутылка, как декадентствующая красотка: снизу, где водка, - белая шубка, голые плечи в чистом поту, по животу - этикетки обрывки. А оттеняли ее красоту рюмка-пузан да стакан для запивки... Должен признаться: этот стакан, близнец прототипа проклятой ловушки, торчал в поле моего внимания, как рыболовный крючок, живо напоминая о жутких событиях последних часов. На его стенках, казалось, вот-вот начнут проступать роковые узоры, а из воды появится зыбкий фантом загубленной мыши - закровяненный, с монеткой в зубах и с мутным укором в мертвом взгляде. Чтобы отогнать назойливый кошмар, я решил отвлечься приятным и прикинул в уме режим предстоящей пьянки. Часы показывали полночь, в мою стопку помешалось 50 граммов, а следовательно, чтобы оприходовать положенные 600 без критического ущерба для сна, мне предстояло в течение трех часов заглотить 12 порций. Я расположил эти порции во времени любовно и продуманно, как педантичный хирург раскладывает на салфетке блестящие инструменты. Особое внимание следовало обратить на быстрое начало и плавную середину, поэтому первые три я решил разделить десятиминутными интервалами, следующие пять принимать с разницей в двадцать минут, а на оставшихся четырех разогнаться до пятнадцати. То есть пьянствовать, выдерживая следующее соотношение промежутков: 2х10+5х20+4х15= 180 мин = 3 ч, где двойка в первом члене указывает на то, что нулевую надлежит вогнать незамедлительно, не отвлекаясь на раскладку пельменей.