Жанр: Научная фантастика
Пушка ньютона
...протянул руку и взъерошил ему волосы. - Послушай и запомни. Что за фокусы ты вчера
вытворял со своим прибором? Так вот, ты никогда больше не будешь делать ничего
подобного, ты понял меня?
- Ч-ч-что? - кое-как выдавил Бен. Трэвор Брейсуэл ближе придвинулся к нему:
- Больше никаких экспериментов, понял? Не вмешивайся в природу вещей,
Бенджамин.
- Я не понимаю. - Бен постарался ответить дерзко, но ему это не удалось. -
Накажи тебя господь, я ничего не понимаю.
Неожиданно Бен явственно увидел, что за спиной Брейсуэла вырастает нечто
похожее на туман, но только плотнее, темнее, какие-то клубы дыма, а в центре - едва
тлеющее пламя, напоминающее формой огромный глаз.
- Вот именно, - раздраженно ответил Брейсуэл, и Бен догадался, что его обидчик
разговаривает не с ним. Видение исчезло, но за то мгновение, что Бен разглядывал его, он
почувствовал, как это нечто проникло внутрь, именно туда, где прятались самые
сокровенные мысли Бена. И Бен получил ответ на мучивший его вопрос.
- Что это было? - рявкнул Брейсуэл. - Что ты видел сейчас?
- А? - у Бена от удивления открылся рот. Брейсуэл судорожно глотнул воздух.
- Впрочем, неважно, - произнес он уже совершенно спокойным голосом. - Не
важно, что они тебе сообщили важно, что ты понял меня, не так ли? Ты больше никогда
не будешь изобретать никаких приборов и не будешь проводить никаких экспериментов.
Ты будешь печатником, Бенджамин Франклин. Только печатником, и никем больше,
будешь заниматься только земными делами и будешь жить долго и счастливо.
С этими словами незнакомец, назвавшийся Трэвором Брейсуэлом, поднялся на ноги
и, не взглянув больше на Бена, пошел прочь, то теряясь, то вновь возникая в рваной дымке
уже рассеивающегося тумана.
А там, в Бостоне, городские часы начали отсчет времени - пробили шесть раз. В
воздухе еще плыл звон последнего удара, а Бен уже несся по Коммон-стрит, несся с такой
скоростью, что не видел дороги у себя под ногами. На полпути к дому его желудок
судорожно сжался, и, хотя Бен не завтракал, его все же вырвало.
Прошло четыре часа после ужасной встречи, а пальцы Бена все еще дрожали, когда
он набирал шрифт. Он все еще чувствовал цепкие пальцы незнакомца, впившиеся в его
руку, а в ушах звучали слова: "Не вмешивайся в природу вещей, Бенджамин, не
вмешивайся".
Что бы это могло значить? И что может Трэвор Брейсуэл сделать ему, если он всетаки
вмешается в природу вещей?
Брейсуэл пытается сбить его с выбранного пути? Ну уж нет, он должен быть магом,
несмотря на все предупреждения и угрозы Брейсуэла! Ради чего Брейсуэл все это затеял?
Что это, своего рода соперничество магов? Он что же, думает, что Бостон такой
маленький, что им двоим здесь не разойтись? Бен знал, что алхимики, адепты и маги все
время спорят между собой. У сэра Исаака Ньютона тоже есть оппоненты, а некоторым из
них он просто объявляет открытую войну, например Готфриду фон Лейбницу, который
утверждает, будто он раньше Ньютона открыл дифференциальное исчисление. Но все эти
битвы ведутся только словесно, без рукоприкладства и обещаний убить. Что заставило
Брейсуэла угрожать четырнадцатилетнему мальчишке? Почему в век научных чудес
человека так испугал или разозлил прибор, который просто превращает воду в лед, а
потом в пар?
Тут Бена осенило. А что если этот человек вовсе не философ и не маг, а всего лишь
один из тех фанатиков-пуритан, какой-нибудь охотник за ведьмами?
А может, он вообще сам дьявол. Но кем бы там ни был этот Трэвор Брейсуэл,
поступил он как самый настоящий уличный забияка. А Бену слишком часто приходится
иметь с ними дело, поэтому запугать его не так-то легко. От Джеймса ему доставалось
куда больше, чем от какого-то незнакомца. Нет, это не из-за Трэвора Брейсуэла у него до
сих пор дрожат пальцы.
Тревожило Бена совсем другое: теперь он знал, как настраивать эфирограф. Бен не
хотел верить в видение на Большом пустыре, но он не мог отрицать, что в тот самый
момент, когда странный глаз коснулся его, внутри сам собой возник вопрос: "Чего ты
действительно хочешь?" И внутренний голос не ответил "жить", или "вырваться и
убежать", или еще что-либо здравое и практическое. Внутренний голос сказал:
"Настраивать эфирограф". И в ту же секунду Бен почувствовал, как ответ сам собой
возник у него внутри, словно вырвался из каких-то неведомых глубин, а вслед за ответом
из тех же глубин явилась еще и злость на самого себя. Теперь он знал, как настраивается
самописец. Казалось, будто в голове соединились в единое целое миллионы осколков.
Дверь с шумом распахнулась, Бен вздрогнул от неожиданности, и только что
набранная им строчка рассыпалась. Джеймс шел прямо на него, глаза брата чуть не
вылезали из орбит от распиравшей его ярости. В руке он держал газету, которую швырнул
чуть ли не в лицо Бену.
- Ты только посмотри на это! - рявкнул Джеймс. Бен молча поднял упавшую
газету. Это был "Меркурий" за 7 апреля 1720 года.
- Вчерашняя, - заметил Бен. - Мы ее вчера набирали. Постой, шрифт не наш.
- Вот именно, и как ты думаешь, что бы это значило? - клокотал взбешенный
Джеймс.
- Это значит... нет, не может быть, значит, уже...
Джеймс мрачно кивнул:
- Да, уже. Кто-то, должно быть, разнюхал наши планы.
"Конечно, - подумал Бен, - в "Зеленом драконе" наши планы известны каждому
встречному и поперечному". Все печатники, которых Бен знал, уже давно намекали ему,
какой у Джеймса длинный язык.
- Наша газета продается? - спросил Бен. Джеймс утвердительно кивнул:
- Наша появилась на улице где-то на час раньше этой, но мне все равно пришлось
заплатить мальчишке-разносчику, чтобы он быстрее шевелил ногами.
- Ты же сам просил меня усовершенствовать эфирограф, - начал оправдываться
Бен.
- Да, я помню, - огрызнулся Джеймс. - Я тебя ни в чем не обвиняю. Я себя виню
за то, что согласился воспользоваться твоей дурацкой схемой. - Джеймс тяжело
опустился на стул. - Здорово, - после долгой паузы произнес он, - что мы теперь
имеем? Ты уже сочинил баллады, о которых я тебя просил?
Бен кивнул, но без особого энтузиазма.
- Я написал одну, она называется "Осада Кале", о Мальборо, как ты и хотел. - Он
помялся. - Только она не очень получилась.
- Похожа на ту, что ты сочинил про Черную Бороду?
- Да кто его знает.
- Завтра ее напечатаем. А что с самописцем? Ты можешь его настроить так, чтобы
мы получали побольше всяких разных новостей?
Бен пристально посмотрел на Джеймса, его на мгновение охватила паника.
- Да, - наконец тихо сказал он. - Кажется, я смогу это сделать.
- Ха, - встрепенулся Джеймс, - значит, я был прав!
- Да, - согласился с ним Бен. - Но мне кое-что от тебя потребуется.
- Чего еще? - насторожился Джеймс.
- Деньги, - ответил Бен. - Мне нужны деньги на стеклодува.
Джеймс сердито нахмурился:
- Я на тебя, Бен, уже такую уйму денег перевел. Сколько тебе еще нужно?
- Я не знаю. Если ты мне разрешишь сейчас пойти к стеклодуву, то я выясню. И
если стеклодув быстро справится с работой, то ты сможешь получить новости уже,
скажем, сегодня вечером.
Джеймс скептически посмотрел на брата, и Бен неожиданно взорвался:
- Это была все-таки твоя идея.
- Не кричи на меня! И не разговаривай со мной таким тоном!
Бен замер в холодном оцепенении: по щеке Джеймса катилась слеза. Чтобы не
вскрикнуть от удивления, Бен рукой прикрыл рот и почувствовал, что его глаза тоже
увлажняются.
- Ну иди, иди, - сипло произнес Джеймс и тем самым спас их обоих. Не успел Бен
выскочить на улицу, как слезы брызнули из глаз крупными горячими каплями летнего
дождя.
- Заработает? - спросил Джон Коллинз и указательным пальцем провел по
необычной поверхности стекла.
Бен пожал плечами.
- Если не заработает, то нам с Джеймсом одна дорога - в богадельню. У отца на
нас нет больше денег, а нам самим не прокормиться, поскольку теперь в городе все кому
не лень продают "Меркурий". - Он сердито вздохнул. - Я считал себя таким умным,
Джон.
- Ну, на худой конец, ты можешь лед продавать, - постарался хоть как-то
успокоить друга Джон. Но это мало помогло. Откуда Джону было знать, что Бену
угрожали, чуть ли ни смертью пригрозили в случае, если он будет продолжать свои
эксперименты.
А он их продолжает вопреки всему, да еще в своей собственной спальне,
закрывшись от посторонних глаз ставнями. В какую ярость бы пришел Брейсуэл, если бы
узнал! Что бы за этим последовало? И на что Бен надеялся? Единственно на то, что у его
мстителя нет магического кристалла, с помощью которого тот видел бы сквозь стены.
- Попробуй, вдруг он работает, - предложил Джон.
- Я боюсь, - признался Бен. Как-то раз он уже попытался испробовать это стекло в
действии, и окружающие предметы стали расплываться перед глазами с ужасающей
скоростью. Поэтому, глядя сейчас на объект, который изготовил для него стеклодув, он
чувствовал некоторое смущение.
Объект представлял собой два цилиндра, один внутри другого. Цилиндры были так
подогнаны, что легким нажатием пальца внутренний цилиндр можно было двигать вверх
или вниз, и он останавливался там, где замирал двигающий его палец. На дне внутреннего
цилиндра плавала серебристая жидкость: суспензия философской ртути и ее родной
сестры - ртути обычной.
- А сам излучатель... - начал Джон.
- Он переплавлен с добавлением обычного стекла, из этой смеси сформованы
цилиндры. Я наведался в торговую лавку и обнаружил несколько сломанных излучателей,
мне их продали за бесценок. Так что сюда пошла философская ртуть и тех излучателей.
- Ну, значит, излучатель должен работать, как никогда. Но как ты собираешься
заставить его звучать?
- Это такая вещь... она так сделана... я не думаю, что будут трудности. Давай
посмотрим.
Бен взял в руки свою необычную конструкцию и закрепил ее в новый держатель,
который недавно смастерил. Цилиндры заняли место старого плоского излучателя внутри
трансляторного ящичка. Внутренний цилиндр он вытащил настолько, насколько это было
возможно.
- Ну а теперь, - обратился он к Джону, - крути ручку самописца.
Джон послушно исполнил приказание. Лист для записи был положен на свое
законное место, а карандаш в зажиме пишущего рычага остро заточен.
- Начинай, - торопил Джон.
- Уже и так все началось, - ответил Бен.
- А-а...
В следующее мгновение Бен чуть нажал на внутренний цилиндр, но это не дало
никакого результата. Он нажал еще, потом еще, и Джон разочарованно вздохнул.
Неожиданно рычаг судорожно дернулся, и Джон взвизгнул. Бен замер, сердце его
бешено заколотилось, цилиндр медленно пополз вверх. Рычаг еще раз дернулся, и -
невероятно - карандаш начал выводить жирные неразборчивые строчки.
Йемасси продолжают все так же неудержимо наступать и ухитрились даже
привлечь на свою сторону наших бывших союзников Чараки*. [Йемасси и Чараки
(Yemassee и Charakee) - название индейских племен, живших на юго-востоке Северной
Америки, на территории современных штатов Джорджия и Флорида.] Но должно
признать, что им не во всем сопутствует успех, особенно Йемасси донимают испанцы,
которые провоцируют их на каждом шагу, давая тем самым возможность своим
солдатам взять реванш за кампанию при Сан-Луисе...
Бен готов был завопить от восторга.
- Работает! - выдохнул он. - О господи, глазам своим не верю, работает.
- Ты же знал, что он заработает, - с подозрением глянул в его сторону Джон. -
Ты уже экспериментировал без меня?
- Да нет же, Джон, я хотел, чтобы во время эксперимента ты был со мной на тот
случай, если ничего не получится и меня за это захотят выбросить из окна.
- Опускай цилиндр, - задыхаясь от нетерпения, проговорил Джон.
Цилиндр ушел на полдюйма вниз, и пишущий рычаг снова вздрогнул. На этот раз
послание оказалось на языке, им обоим непонятном, хотя и написано было латинскими
буквами.
- Сделай отметку на цилиндре, - неожиданно предложил Джон, - и у нас
излучатель будет со шкалой. Следующий раз мы легко найдем их снова.
- Хорошо придумал, - подхватил Бен.
Третий самописец, который они обнаружили, прислал сообщение на латинском. Бен
отложил его в сторону, чтобы потом перевести. Четвертое сообщение пришло снова на
английском, и мальчики, горя от нетерпения, набросились на него: похоже, сообщение
касалось войны на Европейском континенте.
...ночью были возведены три редута, но еще до полудня гренадеры взяли два из них.
Схватка была жестокой, и нам пришлось отступить. Вражеские укрепления устояли во
время второй вылазки. Им даже удалось подтащить две или три пушки, и те начали
поливать нас свинцовым дождем. Мы должны были установить свои чудо-пушки еще до
рассвета, но из-за дождя и этих ужасных, раскисших французских дорог пушки не
подошли, на все воля Божья...
- Это сообщение как раз для нашей газеты, - задыхался от счастья Бен.
За этим последовало еще два непереводимых сообщения, одно из них, как Бен
определил, было на немецком, второе, скорее всего, на греческом. Они даже и наполовину
длины не опустили "волшебный цилиндр", а уже были завалены сообщениями.
- Знаешь, мы ведь ловим тех, кто пишет в этот момент времени, - заметил Джон.
- И никому не известно, сколько самописцев, в конце концов, мы можем вот так
поймать!
Бену уже приходила в голову мысль, что они занимаются ничем иным, как
подслушиванием.
- Я думаю, без разрешения мы не можем печатать перехваченную личную
переписку так же легко, как это сообщение о войне, например. Нужно соблюдать правила.
- Ты же можешь написать отправителю и попросить разрешения, ведь так? Ты
теперь можешь завязать переписку с людьми со всего света. И это твоя настоящая цель, а
вовсе не перехват.
- Да, я согласен с тобой, - ответил Бен. Он вновь начал двигать свой волшебный
цилиндр и остановился только тогда, когда карандаш ожил.
На этот раз самописец выводил математические формулы.
- Господи, а это что такое? - удивленно воскликнул Бен.
- Похоже, математики обмениваются любовными записочками, - пошутил Джон.
Он покосился на формулы, пытаясь в них разобраться и уловить смысл.
Послание занимало два листа, с припиской по-английски в конце.
Расчеты не закончены, но, наверное, сегодня ничего более я предложить не смогу.
Как всегда, недостает типа и степени промежуточного взаимодействия. Механизм
поэтому остается незавершенным. Надеюсь завтра, мой дорогой господин F,
предложить что-нибудь получше.
Ваш покорный слуга
S.
- Какая-то тайная переписка, - не без удовольствия заключил Джон. - Можно я
возьму это домой и попробую разобраться?
- Да ради бога, Джон, - ответил Бен, - я свою порцию получил, текст для набора
на сегодня есть!
7. Большой канал
Адриана недовольно скривила губы и стояла, не дыша, пока служанка затягивала
шнурки ее корсета.
Выдохнув, она спросила, обращаясь к двум юным особам, которые ей
прислуживали.
- Что за праздник король устраивает?
- Насколько мне известно, это будет маскарад прямо на Большом канале. И вы
должны быть одеты как краснокожая дикарка из индейского племени Америки, -
ответила Шарлотта, девочка лет двенадцати.
- Я - дикарка индейского племени? - Адриана окинула взглядом свое платье и не
нашла в нем ничего дикарского.
- Вы превратитесь в дикарку, когда мы закончим, - пообещала Шарлотта и весело
рассмеялась. Вторая девочка, по имени Элен, смуглее и старше первой, только
улыбнулась.
- Вы будете восхитительны, мадемуазель, - заверила она Адриану.
Таких праздников, какой устраивался на канале, король не проводил уже лет пять, со
времен своей последней болезни. Но Адриана помнила рассказы о роскошных
представлениях прошлого столетия, когда весь двор наряжался султанами, нимфами и
греческими богами. Почти все празднества прекратились, как только король тайно
женился на мадам Ментенон; с ее появлением во дворце восторжествовала атмосфера
благочестия.
Но мадам Ментенон отошла в мир иной, и, похоже, Людовик вернулся к
экстравагантным забавам своей молодости.
Он планирует сделать ее своей любовницей? Если это так, то пусть только на одну
ночь. При этой мысли Адриана почувствовала, как краска стыда залила лицо. Мадам
д'Аламбер была совершенно права в тот вечер, когда заметила Адриане, что она совсем не
знает мужчин. В ее возрасте большинство девушек либо замужем, либо пожертвовали
своей девственностью в угоду очаровательному соблазнителю. Но Адриана не
воспринимала добродетель как манеру поведения. Несмотря на доводы рассудка, которые
она легко могла привести в защиту свободы любви, в душе она точно знала, что Богу и
Пресвятой Деве сразу же будет известно, что она согрешила, поддавшись плотскому
соблазну. Царящий вокруг разврат - это вовсе не извинение для того, кто развратен.
Что ей делать, если сегодня вечером король заявит о своих притязаниях? Сможет ли
она ему отказать? И должна ли она отказывать королю?
Еще несколько дней назад ей мнилось, будто у нее есть третий путь, и она на него
вступила. А сейчас этот путь у нее под ногами превращается в туго натянутую проволоку
канатоходца. Она знала, что до нее очень немногим женщинам удавалось пройти по такой
проволоке. Знаменитая Нинон де Ланкло, например! Но даже и той это удалось лишь
благодаря влиятельным любовникам, которыми она себя окружила. При этом не надо
забывать, такие женщины, как Нинон, никогда не выходят замуж.
Но отказ Людовику XIV может оказаться худшим злом, чем горение в аду за
прегрешения.
Вдвойне невыносимо оказаться перед такой дилеммой сейчас, когда она подошла к
разгадке тайны Фацио так близко и ничего на свете не желала с такой силой, как разгадать
эту тайну. Менее всего ее прельщала какая-нибудь мелкая роль в тех темных интригах,
какими извечно опутан двор и на которые намекал Торси. Почему она очутилась в центре
внимания короля и его возможного преемника герцога Орлеанского?
Казалось, ее наряжали целую вечность. Наконец Шарлотта заверещала от восторга и
отошла в сторону.
- Неужели, Шарлотта, я такая отвратительная? - с сожалением в голосе спросила
Адриана.
В ответ девочки схватили ее за руки и повели через гостиную к большому зеркалу. В
первую секунду Адриана не могла вымолвить и слова, настолько увиденное в зеркале
отражение поразило ее воображение.
Сколько раз в детстве она лежала перед сном с открытыми глазами, слушала стрекот
сверчков, пение ночных птиц и мечтала, мечтала именно о таком платье?! Она воображала
себя Золушкой, к которой вот сейчас явится добрая фея и подарит ослепительно
прекрасный наряд, в каком еще никто и никогда не появлялся при дворе. Но ее семья
прозябала в бедности, хотя ее дядя был одним из приближенных короля и все время
твердил ей: "Придет день, и я куплю тебе чудесное платье". Такой день так и не наступил.
А маленькая девочка тем временем росла, и росла не где-нибудь, а в Сен-Сире, где
научилась любить простую и строгую красоту и где похоронила все свои детские мечты.
Хотя...
Почему похоронила? Это же она стоит перед зеркалом, одетая в волшебнопрекрасное
платье. Черный бархатный лиф расшит пересекающимися нитями белого
жемчуга. И в каждом образовавшемся окошечке на черном бархате сияет настоящий
брильянт. На талии и бедрах - несколько рядов страусиных перьев. Такие же перья идут
по низу роскошной серебристо-черной юбки. Шлейф юбки не очень длинный, но как раз
такой, какой соответствует статусу маркизы, а не ее собственному.
Низкое декольте прикрывала пелерина из белой куницы, накинутая на плечо и
струящаяся изящными складками. Прямые черные волосы Адрианы зачесаны наверх и
уложены в замысловатую башню, увитую нитками жемчуга и украшенную перьями.
И вот в таком виде она должна предстать перед Людовиком XIV - величайшим
королем Европы, может быть, даже самым великим из всех, что рождались на земле. И в
этот ответственный момент ее жизни она желает лишь одного - чтобы король не
остановил на ней своего благосклонного внимания и она могла бы вернуться к прежней
жизни, к которой так давно стремилась. Она хочет вернуться к жизни, всецело
посвященной науке. Она знает, что вся роскошь Версаля не стоит возвышенной красоты,
заключенной в окружности круга.
Паланкин, в котором удобно расположился Людовик, плыл по коридорам Версаля,
слегка покачиваясь на плечах двух крепких мужчин. Король одаривал любезной улыбкой
расступавшихся придворных, толпившихся в залах и вдоль сумеречных балюстрад
мраморных лестниц.
Как только король оказался за пределами дворца, настроение его начало
подниматься. Паланкины, стекающиеся со всех сторон по дорожкам парка, образовали
настоящую процессию. За королем следовал юный дофин - наследник, далее герцоги и
герцогини, наиболее приближенные к королю, и, конечно же, Адриана. Людовик позволил
себе заглянуть к ней в паланкин и был просто ошеломлен ее красотой; она оказалась куда
более очаровательной, чем он ожидал. Девочка из Сен-Сира превратилась в женщину.
Представляя ее в серебристо-черном платье, король чувствовал, как у него вновь
пробуждается интерес к женщинам. Двор не одобрил бы его, если бы он надолго
погрузился в траур по Ментенон. Женщина - сильный рычаг влияния., Людовик
понимал, что ни интриганы, ни заговорщики, ни даже те, кто желает ему процветать и
здравствовать, не должны почувствовать, что он ускользает из-под их влияния.
Пожалуй, пришло время объявить, что путь в его постель вновь открыт. И Адриана
как нельзя лучше подходит для того, чтобы с ее помощью сделать такое объявление. У нее
нет политических амбиций и притязаний. Она наивна и неотразима и к тому же
расцветала под влиянием очарования и совершенства Ментенон, которая считала Адриану
идеальной девушкой. Сама Ментенон была для него идеальной женщиной. И дитя,
которое когда-то пленило сердце Ментенон, возродит трепет его собственного сердца.
Он почувствовал легкий толчок - ноги носильщиков вступили на подстриженный
зеленый газон - длинную полосу травы, которая, как проспект, вела к месту праздника.
Зеленый ковер венчал фонтан Аполлона, за ним открывался вид на Большой канал,
который уходил вдаль, к горизонту.
Куда ни брось взгляд - бескрайнее море приглашенных. Многих он знал в лицо, но
большинство были незнакомы. Эти бездельники не утруждали себя ожиданием появления
короля.
Людовик опустил стекло паланкина, чтобы лучше рассмотреть своих подданных. По
мере того как глаза обводили толпу приглашенных на праздник, неприятное чувство в
груди росло. Перед ним колыхалась масса элегантно одетых людей. Многие, как
предписывалось, - в костюмах, украшенных перьями. Остальные, как он и настаивал,
были одеты либо в белое, либо в красное. Все смеялись и приветствовали его низкими
поклонами. Но в толпе не чувствовалось живой искры радости и веселья.
Когда-то его любила вся Франция. Что же теперь с ней случилось?
На глаза навернулись слезы. Если бы только он мог объяснить им. Если бы только
они поверили и согласились немного подождать, тогда все, как и прежде, стало бы
хорошо. Те силы, которые сосут жизненные соки Франции, скоро начнут соперничать
друг с другом, чтобы посмотреть, кто из них ниже пал в стремлении получить объедки с
роскошного стола Франции. И вот тогда двор и народ узнают, как много он для них
сделал. И тогда они снова его полюбят всем сердцем, всей душой.
Адриана не могла не признать, что Большой канал великолепен. Он походил на
крестообразное внутреннее море с мраморными берегами. Он воплощал в себе
достоинства Версаля. Изумительные пропорции, бесценное творение, приковывающее
взгляд, фривольное и легкомысленное.
Трап, перекинутый над застоялой водой, вел на баржу. Король уже успел подняться
на борт этого нелепо разукрашенного судна, там были и дофин, и герцог Орлеанский, и
герцог Мэн. К своему неудовольствию, Адриана обнаружила, что жены обоих герцогов
следовали сразу за ней, ею нарочито бросали вызов их высокому положению. Самыми
последними прибыли около шестидесяти придворных, и повсюду - гвардейцы
Швейцарской роты, личная гвардия короля, одетая в голубые ливреи с серебряным
позументом. Небольшой оркестр играл что-то незнакомое, похожее на военный марш.
Звучал оркестр несколько варварски, впечатление усиливалось от примитивного и
жалобного завывания волынки - в последнее время волынка вошла в моду.
Башмаки носильщиков глухо застучали по трапу, минуту спустя ливрейный лакей
открыл дверцу паланкина, сильные руки подхватили Адриану и опустили на палубу. Ее
любезно проводили к закрепленному за ней месту.
Небывалая экстравагантность убранства баржи поразила даже искушенный Версаль.
Баржа представляла собой плоскую четырехугольную платформу - настоящий плавучий
остров. Ближе к носу возвышалась четырехуровневая пирамида. На каждом углу всех
четырех уровней развевался штандарт с сияющим на нем солнцем - символом Людовика
XIV. На вершине пирамиды стояли два трона - большой и поменьше; над большим
троном играл на ветру самый большой штандарт с великолепной королевской эмблемой;
подсвеченная алхимическим фонарем, она сияла подобно настоящему солнцу. Два других
фонаря, затейливо убранные, украшали нос и корму баржи, и сотни маленьких солнц
светили по краям планшира. Оркестр располагался на небольшом возвышении почти у
самого носа. И, начиная со штандартов, все вокруг было украшено гирляндами из перьев
и лент.
Мгновенно Адриану охватил ужас, ей показалось, что второй, меньший трон
приготовлен для нее. В следующую секунду она вздохнула с огромным облегчением - ее
проводили на третий ярус пирамиды. Меньший трон занял дофин, королевский правнук и
наследник, его детское лицо сияло в золотистом свете волшебного фонаря. На нем был
алый камзол, темно-малиновый жилет и головной убор с огромными перьями, похожими
на извергающийся кроваво-красный фонтан.
Подле него восседал Людовик, одетый в ослепительно белый камзол с золотым
позументом, на ногах - золотые чулки, белоснежные перья шляпы удивляли невероятной
высотой. Остальные члены королевской фамилии, насколько Адриана успела заметить,
были одеты подстать королю и наследнику, но все же не так живописно. Только Людовик
и дофин восседали на тронах, остальные разместились на ярусах пирамиды. Чувствуя
неловкость, Адриана продолжала растерянно стоять.
- Садитесь, доро
...Закладка в соц.сетях
