Жанр: Научная фантастика
Пушка ньютона
...оглянулся, но
странного незнакомца нигде не было видно.
- Ну все, я пошел спать, - заявил Джеймс. - Закончишь работу, не забудь
прикрыть задвижку лампы.
- Не забуду, - заверил брата Бен, хотя никак не мог понять, зачем лампу
закрывать. Она все равно будет светить, независимо от того, закрыта или нет.
Эфирограф уже дописывал страницу, Бен готовился загрузить следующий лист,
восхищаясь, с какой грацией и точностью пишет машина. Она писала почерком человека,
который находился далеко за океаном. Бен представил себе это расстояние, и мурашки
побежали у него по спине. В этот самый момент Горацио Губбард сидит за своим
самописцем в Лондоне и пишет ручкой, прикрепленной к рычагу эфирографа.
Конечно, для того чтобы здесь получить все, что он пишет, Бену придется
бодрствовать чуть ли не целую ночь, меняя бумагу и время от времени заводя ручку,
которая заставляет двигаться рычаг самописца.
Кроме того, нужно решить головоломку с тональной настройкой самописца.
Сегодняшняя победа еще грела душу, но уже была не такой острой из-за навалившейся
усталости.
Мысли Бена все время ходили, как заведенные, по кругу - как двуногая собака,
сказал бы его дядя, - он уже получил последнюю страницу "Меркурия", но задача все
никак не решалась. Нужно было придумать, как изменить фермент кристалла подобно
тому, как он изменил фермент воды. И изменять его нужно постепенно, но в то же время
необратимо, точно так же как отец, играя на скрипке, переходит с одного тона на другой.
Бен уже начал думать, что это тупиковый путь - использовать звук для создания
аналогичных изменений, потому что не мог себе представить, как можно последовательно
варьировать степень вибрации прозрачного кристалла, как будто это струна. Если бы
можно было использовать проволоку!
Вторая трудность, которую требовалось преодолеть, заключалась в том, что вода -
очень простое вещество, а вибрирующая, издающая звук пластина, полученная из
стеклянного монокристалла, - нет. Математические расчеты фермента воды были
сделаны давным-давно, но структура сложносоставных веществ пока еще остается
загадкой для науки.
Он тряхнул головой, разгоняя усталость и сон. Может быть, стоит получше
рассмотреть излучатель самописца? Что сегодня сказал Джон? Будто руки соображают
лучше, чем голова? Сегодня же ночью это нужно проверить. Бен знал, что сможет решить
эту задачу-головоломку. Ну кто еще в возрасте четырнадцати лет сделал такое открытие,
как он сегодня?!
Неожиданно его охватил страх: а что если это открытие уже давным-давно кем-то
было сделано и отметено как несостоятельное?! И Исаак Ньютон лишь посмеется над
ним, получив его бумаги с описанием эксперимента и расчетами.
"Он не будет смеяться, он будет поражен, потому что получит их на свой
эфирограф", - дерзкая мысль овладела Беном. Он рожден для больших свершений и
открытий, и Бостон слишком тесен для него. Он докажет, что достоин большего.
Излучатель представлял собой пластинку, вырезанную из правильного стеклянного
кристалла, часть целого кристалла в два дюйма длиной и в полдюйма шириной.
Пластинка крепилась к коробке гайками. В коробке - ртуть, совершенно особое
вещество, совсем не похожее на ту ртуть, что наполняет термометры. Плоскогубцами Бен
ослабил гайки настолько, что стеклянная пластинка упала ему на ладонь.
Бен несколько минут не отрываясь смотрел на узкую прозрачную полоску, но, увы,
откровение на него не снизошло. Вздохнув, он вернул полоску на место и начал
затягивать гайки. Должно быть, эта задача все-таки ему не под силу. Он уже достаточно
разбирался во всех этих научных премудростях, чтобы понять, как ему фантастически
повезло сегодня утром, и понять, сколь многого он еще не знает. Через несколько лет он,
может быть, и найдет ответы на все вопросы. Если бы только удалось найти хорошего
учителя! Ну а пока остается одно - признать свое поражение.
Слабый треск отвлек его от внутреннего диалога с самим собой, и сердце у Бена
оборвалось. Отвлекшись на размышления, он затянул одну из гаек слишком туго, в
результате чего излучатель треснул. И хотя Бен не все понимал в принципе работы
эфирографа, кое-что он знал наверняка. Точнее, две вещи относительно вот этого
конкретного эфирографа его особенно тревожили.
Во-первых, то, что эфирограф с разбитым излучателем работать не будет. Вовторых,
Джеймс убьет его, как только обнаружит поломку самописца.
И еще: у него меньше суток на то, чтобы исправить сломанную машину.
Бен уронил голову на руки и впервые за последний год горько заплакал.
После нескольких часов беспокойного сна Бен проснулся и с тупым отчаянием
уставился в окно, за которым просыпался город. Улицы еще окутывала серая мгла, и
только у самых высоких зданий хватило сил сквозь нее прорваться.
Что же ему теперь делать? О том, что самописец сломан, Джеймс узнает только
завтра к полудню. До полудня есть время. А что потом?
Тяжело вздохнув, Бен сполз с постели, стащил с себя ночную рубашку, натянул
бриджи, сорочку и серое пальтишко.
Может быть, сходить к отцу посоветоваться? Рассказать ему, что Джеймс требует
невозможного. Может быть, это послужит веским доводом, чтобы разорвать договор с
Джеймсом?
Бен на цыпочках пересек печатню, под ложечкой противно засосало, когда он
бросил взгляд в сторону эфирографа. Он потянул ручку входной двери, дверь заскрипела
и открылась. Воздух, насыщенный влагой утреннего тумана, резкой свежестью ударил
Бену в лицо. Он съежился, поплотнее завернулся в свое серое пальтецо и отправился в
путь. Башмаки гулко застучали по улице, недавно вымощенной булыжником.
По привычке свернув налево, на Тримонт-стрит, Бен понял, что ноги несут его в
другую сторону от отцовского дома. Если бы он пошел к отцу, то это означало бы
признать свое полное поражение, за которым наверняка последуют серьезные
неприятности. Надо знать Джеймса: упрям, как бык, спорит до последнего, с явной
склонностью к радикальным мерам. Они с отцом непременно поссорятся. Но как раз в
этом-то - в новой ссоре между отцом и братом - Бен особого смысла не видел.
Он продолжал идти вперед, сквозь туман, надеясь, что, когда утренний туман
рассеется, и в его голове прояснится.
Еще раз налево, здесь начинался подъем на склон Кот-тон-Хилл. Неизвестно откуда
выскочили собаки и подняли оглушительный лай. По всей видимости, это собаки Эндрю
Фэнела, француза, чей огромный дом проступал сквозь дымку тумана чуть выше по
склону. Сам не зная почему, Бен ускорил шаг. Ему не понравились собаки, слишком уж
истерично они лаяли.
Ноги несли его так резво, что скоро Бен оказался у Большого пустыря. Большим
пустырем в Бостоне называли луг, который одной стороной граничил с городом, а другой
- с заболоченным берегом залива. Рядом с Большим пустырем находилось городское
кладбище, при виде его потрескавшихся надгробий Бену стало немного не по себе. Он
остановился. Откуда-то с Большого пустыря доносилось мычание коров. Этот заунывный
звук, казалось, предвещал, что нарождающийся день будет самым печальным днем в
жизни Бена.
Бен стоял, раздумывая, в какую сторону податься, когда вдруг услышал за спиной
звук быстро приближающихся шагов. Шаги звучали весьма странно, словно размеренное
тиканье часов.
Бен едва взглянул, как сразу узнал и широкополую шляпу, и фигуру того странного
незнакомца. Мгновение Бен стоял, охваченный страхом, и наблюдал, как незнакомец
приближается. Сомнений больше не было. Это тот самый маг, за которым он
подсматривал в окно четыре года назад, а вчера этот маг наблюдал, как они с Джоном
тащили домой harmonicum. Бен не мог понять, шел ли мужчина за ним следом или просто
гулял поблизости.
Бен притворился, что с увлечением рассматривает Большой пустырь. Метроном
шагов раздавался все ближе и ближе. Бен затаил дыхание, страх парализовал его.
"Конечно же, вчера этот человек остановился из любопытства, посмотреть на двух
подростков и их странный прибор. Да и каждый бы остановился, зрелище-то было
презабавное!" - уговаривал себя Бен.
Шаги замерли у него за спиной. Бен дрожал. Раздалось вежливое покашливание.
- Доброе утро, - произнес незнакомец, когда Бен отважился оглянуться. Он стоял
на расстоянии какого-нибудь ярда* [Ярд - английская мера длины; равна 0,914 метра;
делится на 3 фута.] и рассматривал Бена с чуть заметной улыбкой на полноватом лице. По
акценту можно было догадаться, что он откуда-то с севера Англии. Незнакомец
улыбнулся шире, отчего на щеках появились ямочки. Но серые глаза не улыбались, взгляд
был тяжелый, остекленевший.
- Доброе утро, сэр, - выдавил Бен, чувствуя, как дрожит его голос.
- Вы - Бенджамин, я не ошибаюсь? Бенджамин Франклин? - мужчина протянул
руку. Бен тупо на нее уставился, незнакомец удивленно поднял брови и произнес: - Меня
зовут Трэвор Брейсуэл.
- Ах да, сэр, - очнулся наконец Бен и протянул незнакомцу свою руку.
- Давайте немного прогуляемся, Бенджамин. - Просьба прозвучала как приказ.
Бен кивнул, и незнакомец, положив руку на его плечо, развернул Бена по направлению к
Большому пустырю.
- Простите, сэр, но откуда вы знаете мое имя?
- Бостон - маленький городишко, - заметил мужчина. - И выяснить имя
мальчишки, который подсматривает в твое окно, совсем не трудно.
Лицо Бена залила краска стыда, но стыд тут же сменился страхом. Куда это они
идут?
- Я... простите меня, сэр, - пробормотал он. - Я был тогда совсем маленький и...
- И никогда не видел плоды магических знаний в действии. Да, я понимаю,
Бенджамин. Я знаю, как эти вещи поражают воображение.
Эти слова чуть приободрили Бена:
- Вы философ, да?
- Больше нет, - ответил мужчина. - Тебе ведь известно, что такое чудо, как мой
свет, теперь легко купить за деньги. Боюсь, моя голова уже не способна осваивать новые
знания. И более того...
Он остановился, огляделся по сторонам и крепче сжал плечо Бена. Потом пошел, все
быстрее и быстрее, и вот они почти бежали по Большому пустырю. Бен пронзительно
закричал, но крик тотчас же увяз и потонул в серой дымке тумана. Бен не поспевал,
спотыкался, как вдруг почувствовал, что его уже волоком волокут по пустырю. Он
попробовал вырваться, но мужчина схватил его за руку, пальцы, как стальные когти,
впились в руку Бена. Он почувствовал себя совершенно беспомощным, в животе
образовалась пустота, и Бен понял, что ему пришел конец.
5. Поездка в карете и посвящение в интригу
Адриана с немалым удовольствием наблюдала, как перо самописца плавно выводит
строчки на листе бумаги. Математические символы перемежались со словами на
латинском, английском, французском языках и рассказывали ей историю изумительной
красоты, хотя и незавершенную. Несколькими днями раньше Фацио попросил ее
разослать часть их расчетов "коллегам". Адриана не знала, кто они, поскольку "коллеги"
никогда не подписывали послания. Ее тоже предупредили, что нельзя писать имя Фацио
полностью, а ставить лишь букву "F". Сейчас она получала ответ от М3. По сравнению с
Ml и М2, как она их различала, М3 нравился Адриане больше всех. Его ответы
отличались, на ее взгляд, особым полетом мысли. Однако Фацио ожидал получить совсем
не такой ответ. Нетерпеливо заглядывая ей через плечо, он бросил:
- Это не пойдет!
Адриане очень хотелось знать почему. В отправляемых и получаемых сообщениях
она понимала почти все: переписка касалась движения тел, обладающих огромной массой.
Адриана ясно видела, что идет расчет какого-то движения, скорее всего орбитального.
Только что пришедшее письмо содержало алхимическую формулу, имеющую отношение
к сродству, но Адриана не могла определить, к какому именно. Это сродство не было
похоже на гравитацию, магнетизм или простую общность, хотя походило более на
"притягивающее" сродство, нежели "отталкивающее".
- Это все равно что в темной комнате ловить черную кошку, - жаловался Фацио,
направляясь в другой конец лаборатории к Густаву. - Зря я пообещал королю сделать
это! Но ведь мне нужно самую малость - получить промежуточную формулу. Всего
ничего! А с такими ответами я буду ждать ее до судного дня!
- Я даже не понимаю, как мы можем определить, что нашли правильное решение,
- ответил Густав.
- Мы должны знать, что мы правы, до того, как приведем в действие этот объект,
- сказал Фацио. - Иначе через месяц будет уже поздно что-либо предпринимать! Мне
недостает простейшего ответа! А в том, что ответ должен быть простым, я и не
сомневаюсь!
- Мы найдем его, - заверил Густав.
- Надеюсь. Я сказал королю... - но он оборвал себя на полуслове, как будто
вспомнил, что здесь Адриана.
"Если бы я только знала, над чем это вы, глупенькие, бьетесь, я, возможно, помогла
бы вам", - про себя выговаривала им Адриана. Для нее вся работа Фацио действительно
представляла большую загадку. Если бы только ей была понятна связь между расчетами
движения и алхимической формулой, то она бы произвела свои расчеты и устроила так,
будто они пришли от М2. Именно от М2 приходят письма, написанные разными
почерками, из чего она сделала вывод, что у того два секретаря.
Раздался резкий стук в дверь. Выяснить, кто пришел, должна была Адриана, но это
означало пропустить часть письма. Она только что поменяла бумагу и теперь не могла
найти уважительного предлога, чтобы увернуться от своих обязанностей. Как только
формула окажется на столе, а новый лист будет вставлен в самописец, Фацио тут же
заберет формулу, и они с Густавом начнут ее обсуждение, а она навсегда потеряет шанс
еще раз взглянуть на лист.
Адриана открыла дверь, за ней стоял совсем юный паж. Он поклонился.
- Простите, - произнес он, - я имею честь говорить с мадемуазель де
Моншеврой?
Адриана удивилась: обычно приходили к Фацио, иногда к Густаву, к ней же -
никогда. Но тут она неожиданно вспомнила о приглашении короля:
- Да, это я.
- В таком случае имею честь проводить вас к королевской карете. Его величество
просит вас быть сегодня вечером в Версале.
- Сегодня вечером? Но... королевский праздник завтра.
- Да, мадемуазель, - ответил паж. - Мне велели подождать, пока вы не закончите
свои насущные дела.
- Я... - Она беспомощно обернулась, слышат ли Фацио и Густав этот разговор.
Они оба удивленно смотрели на нее.
- Конечно, вы можете ехать, - ласково произнес Фацио.
Адриана бросила взгляд на заветный лист с формулой.
- Вначале я должна кое-что закончить, это всего несколько минут. Не будете ли вы
так любезны подождать?
С этими словами Адриана вернулась к эфирографу, вновь завела его и с нетерпением
принялась ждать, когда сообщение будет дописано до конца.
Подходя к карете, Адриана различила, что там уже кто-то сидит; ей навстречу из
кареты вышел мужчина. Пока он, сняв шляпу, раскланивался перед ней, она без труда
узнала его.
- Мадемуазель де Моншеврой, - произнес он, - я безгранично счастлив видеть
вас.
- И я рада видеть вас, господин министр, - отвечала Адриана, хотя на самом деле
боялась Жана-Батиста Кольбера, маркиза де Торси и королевского министра иностранных
дел. Торси было немного за пятьдесят, но он хорошо сохранился. Тяжелые, почти
квадратные скулы уберегли его лицо от старческой дряблости, а осанке мог позавидовать
молодой мушкетер. Только глаза и уголки губ выдавали настоящий возраст и груз
ответственности, который нес маркиз. Как большинство придворных, маркиз имел
очаровательный фасад, но за его улыбкой скрывались зубы дракона, а взгляд темно-карих
глаз имел такую же смертельную силу, как взгляд Горгоны.
Но сейчас Торси демонстрировал безукоризненную галантность: поцеловав Адриане
руку, он помог ей сесть в карету, удобно расположиться там и только после этого занял
место рядом с ней.
- Совершенно случайно я оказался в Париже как раз в тот момент, когда король
послал за вами карету, - пояснил Торси, - и я позволил себе такую роскошь, как
сопровождать вас до Версаля.
Адриана опустила глаза, она пыталась представить, что бы ответила Ментенон.
- Вы так любезны. - Из всего арсенала светских любезностей ее воображение
выбрало самую традиционную и даже банальную фразу.
За окном кареты проплывали темные и печальные улицы Парижа, их освещал лишь
слабый свет алхимического фонаря королевской кареты. Возникали лица, выхваченные
желтым светом из темноты. Прохожие смотрели на проезжающую карету, узнавали в ней
королевскую, и лица их отражали самые разные чувства. Одни - голодные и
обездоленные - встречали королевскую карету откровенно враждебно, другие, их было
большинство, - со сдержанным недовольством, но иногда свет озарял в темноте и
благоговейно застывшие лица. В общем Париж относился к королю c терпением сидящей
на яйцах квочки. Ни для кого не было секретом, что Людовик отказывается признавать
существование этого огромного города. Недовольство горожан породила война, которая
продолжалась вот уже несколько десятилетий. Даже эра расцвета науки не могла спасти
их от голода и страданий. Все эти невзгоды не обошли стороной и Адриану; хотя ее семья
и принадлежала к знатному роду, но также осталась без средств, и в детстве Адриане не
раз приходилось ложиться спать на голодный желудок. Спасение пришло только
благодаря мадам де Ментенон и королю, они удовлетворили просьбу ее семьи, и Адриану
в возрасте семи лет приняли в Сен-Сир. Туда принимали девочек из обедневших
дворянских семей.
Почти весь Париж обеднел, но не все принадлежали к дворянскому сословию. И это
лишало людей даже призрачной надежды получить в жизни хоть что-то. Утрата надежды
казалась Адриане опасным состоянием человека, и она считала неприятие королем
Парижа большой ошибкой. Если бы Людовик жил в Париже, он бы видел истинную
Францию, но, укрывшись в Версале, он видел лишь самого себя.
- Как мадемуазель находит Академию наук? - спросил Торси.
- Академия приносит немалое удовольствие, - ответила Адриана. - Ко мне
прекрасно относятся, у меня увлекательная служба. И, должна признаться, остается много
времени для любимого дела.
- Что это у вас за любимое дело, моя дорогая? - Улыбка дрогнула на губах Торси.
Он прикрыл глаза, будто ожидал услышать от нее сущую безделицу, не представляющую
для него никакого интереса.
- Музыка, - ответила Адриана, - и литература. Я намерена когда-нибудь
написать историю Академии.
- Как интересно, - воскликнул Торси, - и как похвально. Тогда вам должно быть
известно, что именно мой дядя способствовал учреждению Академии.
- Да, конечно, - подтвердила Адриана, - как же это можно не знать.
- Вы чрезвычайно любезны. - Маркиз повернулся и посмотрел на нее. - А знаете
ли, - продолжал он все тем же учтивым тоном, - когда Академия открылась, в нее было
принято двенадцать женщин.
"Ну конечно знаю", - подумала с горечью Адриана, но вслух ответила:
- Неужели? - Она надеялась, что удивление удалось ей хорошо.
Маркиз улыбнулся.
- Были другие времена, - сказал он. - Мой дядя считал, что женщины ни в коей
мере не глупее мужчин. Он верил, что они способны овладеть научными знаниями. Но, к
сожалению, ни одна из двенадцати женщин не оправдала своего избрания в Академию. С
тех пор женщин в Академию не принимают. Но, как я уже сказал, во времена моего дяди
думали и поступали иначе.
- Должно быть, - согласилась Адриана, ослепляя его улыбкой. - Я никогда не
могла до конца понять, действительно ли женщины могут заниматься такими вещами, как
наука. Кажется, это не совсем женское предназначение.
- О, сколь многие бы с вами не согласились, моя дорогая. Честно говоря, меня
всегда удивляло, почему вы предпочли место в королевской библиотеке, а не остались
монахиней в Сен-Сире. Вернее будет спросить, как вы смогли получить место в
королевской библиотеке?
Сердце у Адрианы сжалось: "Что такого предосудительного Торси может знать обо
мне?"
Карета съехала с булыжной мостовой на проселочную дорогу, и тяжелое дыхание
города сменилось ароматной и сочной зеленой свежестью.
- Я не знаю, монсеньер, - ответила Адриана. - Я рассказывала королеве о том,
что меня интересует, и она решила устроить меня в библиотеку.
- О да, ваши интересы. Я с трудом верю, что королева их одобряла. Мадам де
Ментенон не отличалась любовью ни к наукам, ни к порокам.
- Но я говорила ее величеству, что наука меня не интересует, - защищалась
Адриана.
- Да, и я допускаю, что она вам поверила точно так же, как это делаю я сейчас, -
иронично заметил Торси. - Вы должны понимать, мадемуазель, что меня ни в малейшей
степени не заботят ни ваши интересы, ни ваши занятия, но только до той поры, пока они
не представляют опасности для короля.
Адриану поразила быстрота, с какой любезность Торси превратилась в гнев.
- Маркиз, - спокойно сказала она, - я уверяю вас, что мне совершенно не
понятно, на что вы намекаете.
Торси кивнул, теперь уже от его галантной любезности не осталось и следа.
- Позвольте мне быть искренним с вами, - сказал он. - Я очень хорошо помню
вас. Вы были для королевы отличным секретарем. Вы умны, и вы многое умеете
скрывать. Но когда король начинает кем-то интересоваться, этот человек вызывает
интерес и у меня тоже. А когда я заинтересовался вами, знаете, что я обнаружил?
Адриана молча смотрела на него и улыбалась, чтобы скрыть охватившую ее панику.
- Так вот, я обнаружил, что вы получили эту должность благодаря герцогу
Орлеанскому.
- Что? - изумленно воскликнула Адриана, она никак не ожидала услышать такое.
- Да, это правда. Теперь вам понятно, на что я намекаю?
- Монсеньер, я...
- Ну, смелее, смелее, говорите. Вы были секретарем королевы в течение целого
года. И вы не можете утверждать, что вам ничего не известно о дворцовых интригах, даже
если грех участия в них вас не коснулся.
Адриана судорожно пыталась найти ответ. Если для Торси это привычное
упражнение в фехтовании, то сейчас последует смертельный укол. Она заговорила, но ей
показалось, что говорит не она, а кто-то другой.
- Да, я знаю, что такое дворцовые интриги. И насколько я поняла, герцог
Орлеанский - один из возможных претендентов на трон.
- Случись королю умереть прямо сейчас, он бы стал регентом при дофине,
правнуке нынешнего короля, первом претенденте на трон. За дофином следует Филипп,
король Испанский, он тоже законный наследник. И даже у герцога Мэна,
незаконнорожденного сына его величества от мадам Монтеспан, больше прав на трон, чем
у герцога Орлеанского.
- Но если герцог Орлеанский не пытается получить трон с помощью интриг, -
удалось вставить слово Адриане, - почему же вас так беспокоит то, что он оказал мне
услугу?
- Я не говорил, что герцог не делает таких попыток, - уточнил Торси. - Дофину
всего десять лет. И если Франции удастся заключить мир со своими врагами, те никогда
не позволят Филиппу сесть сразу на два трона. А если короля не станет, то парламент тут
же упразднит его волю относительно герцога Мэна. Парламент не допустит, чтобы
незаконнорожденный сын короля правил вместо герцога Орлеанского, который является
законным принцем. Теперь вы понимаете, что герцог может сесть на трон, если все
обстоятельства сойдутся в одну точку.
- Что вы хотите сказать? - изумилась Адриана. - Герцог Орлеанский замышляет
убить короля и дофина?
На этот раз Торси улыбнулся своей настоящей улыбкой, холодной и жестокой,
совершенно не похожей на ту галантно-обаятельную, что украшала его лицо совсем
недавно. И Адриана удивилась самой себе: именно эта улыбка ей нравится, потому что
она настоящая.
- Мне никогда не придет в голову сказать такое, мадемуазель. И, тем не менее, не
стоит забывать, что герцог - сын покойного брата короля, и мне не нужно рассказывать
вам о той борьбе, которую они вели друг с другом. А что хуже всего, герцог - сын немки,
принцессы Палатины.
- Насколько мне известно, между принцессой и покойной королевой не было
неприязни, - возразила Адриана. - Но какое это имеет отношение ко мне?
Торси пристально посмотрел на нее.
- Я не знаю ответа, - сказал он. - Если вы знаете, будет лучше, если я услышу
его сейчас. Не заставляйте меня выяснять правду через шпионов.
Адриана выдержала его взгляд, хотя губы ее задрожали.
- Видит бог, мне нечего скрывать, - ответила она, - но если вы что-нибудь
обнаружите и сообщите это мне - я буду вам признательна.
Торси отвел взгляд и выглянул в окно. Минуту царило молчание, затем Торси
опустил стекло и попросил возницу погасить фонари. Тотчас карета погрузилась в полную
темноту. У Адрианы по спине побежали мурашки, ее охватил страх - а вдруг маркиз...
Но ничего не происходило, и темнота постепенно рассеялась благодаря свету звезд и
половинке лунного диска, который посеребрил проплывающий за окном пейзаж. В
мерцающем свете лицо Торси было похоже на лицо мраморной статуи.
- Время от времени меня мучит вопрос, - произнес он так тихо, что она едва
расслышала слова, - этот новый свет, что вошел в нашу жизнь, не ослепляет ли он нас
настолько, что мы перестаем видеть реальность.
Адриана ничего не ответила, Торси усмехнулся:
- Пока я поверю вашим словам, мадемуазель, но советую глаза и уши держать
открытыми. Не сомневайтесь, затевается игра, и вам в ней отведена роль. Не знаю, пешки
или королевы, но обе фигуры могут объявить шах королю; имейте в виду, я выставлю
защиту любой фигуре.
- Я запомню ваши слова, - ответила Адриана. - Но уверяю, у меня нет ни
малейшего желания быть королевой, тем более пешкой.
6. Колдун на Большом пустыре
Мужчина остановился так же неожиданно, как и пустился бежать. Он стоял, крепко
держа Бена за руку, и равнодушно наблюдал, как тот дергается, пытаясь вырваться.
- Да отцепись же ты от меня, черт тебя подери! - задыхался Бен. - Что тебе
нужно? Что я такого сделал? - выкрикивал он, еле живой от страха. Неожиданно
мужчина разжал пальцы, и Бен упал лицом в холодную и мокрую траву. Он лежал, плотно
зажмурив глаза, ожидая удара кулаком, или ножом, или еще чего-нибудь ужасного.
- Сядь, - спокойно велел Брейсуэл.
Боясь поднять глаза и дрожа всем телом, Бен сел.
- Посмотри на меня.
Бен неохотно посмотрел вверх.
- Ну вот, Бенджамин, а теперь я хочу, чтобы ты послушал то, что я тебе скажу. -
Маг присел на корточки, и его глаза оказались на одном уровне с глазами Бена. Маг
...Закладка в соц.сетях
