Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...Создатели. Я
стою, я жду, когда придет тот двуногий, что сможет ответить Создателям,
и тогда меня не станет. Но пока никто не ответил правильно, и ни один
не вернулся назад...]
Эриль.
[Эриль - маг у скандинавских народов]
Он услышал легенду о Башне очень давно, когда еще был учеником у
старого и желчного Торвальда в Стране Льда: мол, есть где-то на
Оловянных островах башня, да не башня, а Башня! Кто построил, зачем -
неясно, но все, кто туда ходил, пропадали. И что вроде ни драконов, ни
иных чуд страшных, никто рядом не видывал. Рыбак, что рассказывал
легенду, изложил массу жутких подробностей, а юноша, о, тогда еще юноша,
Лейф слушал, затаив дыхание.
Вот она, легенда, перед глазами. Почти сорок лет потребовалось,
чтобы эриль Лейф Седоусый, да, о боги, уже седоусый, смог добраться до
мечты молодости. Ему всегда казалось, что в этой башне хранятся секреты
немыслимой, седой древности, времен, когда людей еще не было, а лишь
Инеистые Великаны, и другие, еще более странные существа, бродили по
земле. Вот она, легенда, торчит обглоданной посеревшей костью на скале,
и не пахнет от нее магией, совсем не пахнет. Почему другие маги никогда
не интересовались Башней, Лейф не знал, подозревал просто, что коллеги
слишком практичны, чтобы заниматься какими-то глупыми старыми легендами.
Лейф присел на камень, привычно нашарил на поясе мешочек с рунами.
Боги вчера отказались отвечать, когда он пытался спросить про Башню.
Боги не просто молчали, как бывало иногда, если вопрошающий неумел или
слаб, они словно вообще не воспринимали вопрос, что пытался задать им
маг. А без совета Сильных соваться в Башню Лейф опасался, так что
оставались руны. Они никогда не откажутся дать совет, ибо рунами движет
сама Судьба, для которой что люди, что бессмертные боги, словно фишки на
доске для игры в мерилз [Мерилз - настольная игра типа шашек у
скандинавских народов. Носила сакральный смысл.]. Рука залезла в
мешочек, деревянные кругляши, что сам вырезал еще в ученичестве, окрасил
собственной кровью, легко проскальзывали сквозь пальцы. Стоп, один
застрял, не хочет уходить. Значит тот. Маг вытащил непокорную деревяшку
на свет, вздохнул, помянул Одина и только после этого посмотрел, что же
подарила ему судьба. Рука словно светилась на светлой древесине, Перт,
знак неведомого, знак Посвящения, тайны и могучей магии. Что же, не
самый плохой результат, получить новые знания, раскрыть тайны - мечта
любого мага. Лейф убрал руну назад завязал мешочек, и бодро зашагал к
скале, постукивая посохом. С вершины деревянной клюки привычно скалилась
на мир волчья голова - символ магов, служителей Игга.
Заклинание полета далось легко, лишь резануло болью виски. "Стар
становлюсь, стар" - думал Седоусый, пока серая неровная стена медленно
проплывала перед глазами. Поднял голову, слегка пошевелил посохом,
направляя полет. Небо оказалось затянуто тучами, сентябрь - самые дожди.
Лес, покрытый редким туманом, словно дырявым занавесом, оставался внизу,
вместе с мокрой травой, запахом грибов, и желтыми листьями, что уже
начали складываться в ковер, который ткет осень каждый год.
Наверху постоял, осмотрелся. Башня высока, не меньше ста локтей.
Строили явно не люди, ни окон, ни бойниц, да и дверь над пропастью в
свой дом никакой человек делать не станет. На ощупь стены Башни казались
каменными, но маг не чувствовал внутри этого камня жизни, хотя возьми он
в руку любой булыжник, сразу ощутил бы горящую в нем частичку силы
матери-земли. А этот камень - мертв, пуст, ни жизни в нем, ни тепла.
Отошел от башни, осмотрел целиком вновь. Что-то в ней было не так,
неправильно, но что, понять он не мог. Закрыл глаза, сосредоточился.
Внутренним зрением мир всегда видится немного иным, становятся заметны
те оттенки и детали, которых обычными глазами не увидишь. Но Башня и там
возвышалась пугающим монолитом без малейших признаков магии, лишь цвет
ее во внутреннем мире оказался черным.
Сандалии шаркнули по невысокому каменному порогу. Перед тем, как
переступить его, Лейф долго пытался определить, как же неведомые
строители создали карниз, по которому вел путь в Башню. Каменная дорожка
была не вырублена, она была словно наплавлена на тело дикой скалы, что
стоит здесь с сотворения мира. Камень еще помнил чудовищное пламя, что
бушевало здесь когда-то. Но кто бы ни были могучие строители, сейчас они
явно отсутствовали, внутри оказалось тихо и темно. Но что странно, мрак
этот был непроницаем даже для внутреннего взгляда, словно именно он,
этот мрак, составлял ее истинную сущность, как сущность рака составляет
не твердый панцирь, а мягкая сердцевина.
Не успел Лейф додумать мысль до конца, как тьма пришла в движение.
Стали видны стены, зажглись оказавшиеся на них светильники из светлого
металла. На пыльном каменном полу у дальней стены обнаружилась стопка
древних рукописей. Лейф подошел, не веря своим глазам. Взял в руки
верхнюю рукопись, вернее попытался взять. Рука прошла сквозь пергамент,
словно сквозь туман. Но свиток неожиданно упал, развернулся. Лейф
опустился на колени, присмотрелся, едва не закричал от восторга. Это
оказалась "Песнь о Имире", от которой к настоящему времени остались
жалкие обрывки. Но здесь рукопись начиналась с самого начала, в прямом и
переносном смыслах, ибо "Песнь" содержала тайны сотворения мира,
летопись первых шагов мироздания. Да любой из колдунов от Гардарики
[Гардарики - скандинавское средневековое название территории современной
России.]до Зеленого Острова [Зеленый остров - средневековое название
Ирландии.] продал бы душу демонам, лишь бы раз, о боги, единственный раз
прочитать эту песню.
Пожилой мужчина плакал, словно ребенок, катался по полу, усы его
обвисли мокрыми мышиными хвостиками. Тайна не давалась в руке, свиток
проскальзывал сквозь пальцы. Тайна показала красивый хвост и спряталась,
оставив мага перед железной решеткой, которую ни сломать, ни открыть. Он
испробовал все известные ему заклинания, но не одно не действовало, даже
зажечь огонек на ладони, первое, чему научил его наставник, он не сумел.
Истерика закончилась неожиданно. Маг понял с кристальной четкостью,
что он должен делать, чтобы добраться до знаний. Маленький нож из кости
зверя, что находят иногда замерзшим в землях Северного Пути, легко
перечеркнул запястья. Мужчина лег и закрыл глаза. Кровь медленно стекала
с кистей на пол, светильники гасли один за другим...
[Солнце, ветер, сама земля - все дает мне силу. Но моя главная пища
- неудачники, не прошедшие испытания. Создатели были мудры, ведь зачем
жить тому, кто не прошел испытание? Зачем? Но я не убиваю их, нет, они
сами убивают себя, и ни один не вернулся назад...]
Певец
Сумка немилосердно колотила по ногам, но Джонни это совсем не
смущало, ведь набитая провизией сумка гораздо лучше пустой, хоть пустая
и болтается сзади свободно, не мешая идти. Да, погуляли вечера на славу,
вовремя он забрел в эту деревню. Бродячих певцов поселяне редко
привечают, но в этот день в деревне играли свадьбу. Джонни наелся и
напился от пуза, наплясался до упаду, ноги до сих пор гудят. Ну а про
то, что часть провизии с праздничного стола удалось захватить с собой,
уже и говорилось.
Куда он шел, Джонни и сам не знал. Ноги несли его дальше на север,
от гостеприимной деревушки. Бродяжничал он с семи лет, обошел все
англские и саксские королевства, и Уэссекс, и Сассекс и Нортубрию, бывал
и в Уэльсе. Сейчас же неугомонные ноги занесли на север, в Каледонию
[Каледония - средневековое название Шотландии.], где косо смотрят на
южан, да и говорят не совсем понятно. Однако песни вчера слушали,
подпевали. Правда после кружки-другой доброго эля и немой запоет.
Лес оборвался неожиданно, Джонни даже замотал головой, куда, мол,
подевался? Однако лес остался позади, а прямо по ходу высилась скала,
огромная, могучая, от нее веяло древностью и несокрушимым величием.
Пытаясь посмотреть, что наверху, Джонни шапку даже рукой придержал,
вдруг упадет. Наверху обнаружилась башня, прямая, тонкая, такая же
серая, как и скала. "Кто же там живет?" - любопытство высунуло острый
нос и не спешило прятаться, - "Надо поглядеть". С детства любил Джонни
лазить по деревьям, так что думал, и тут не сплоховать. Ан нет, скала
высока, пришлось на половине искать уступчик, сидеть отдыхать. Джонни
задумчиво болтал ногами, жевал краюху и смотрел вниз, на лес, на птиц,
порхающих меж ветвей и новая песня сама собой складывалась в голове,
вертелась, пытаясь улечься поудобнее.
Наверху скала оказалось гладкой, словно лысина монаха. Ни травы, ни
кустов. Взобравшись, Джонни развернулся к миру, и гордо проорал что-то,
извещая лежащий внизу мир о своей победе. Отдохнул еще раз. Пиво из
предусмотрительно припрятанной вчера бутыли охладило раскаленное горло.
"Эх, к девчонке под бочок бы сейчас" - подумал Джонни, вспоминая
смазливых деревенских девиц, что на свадьбе не раз подмигивали
голосистому певуну. От близкого знакомства Джонни удержало только
присутствие могучих приятелей этих самых девиц, он бывал уже не раз бит
за проделки подобного рода, и в этот раз решил ограничиться жратвой и
выпивкой.
Полукруг входа встретил тишиной и темнотой. Крик "Кто здесь?" не
породил даже эха. "Где наша не пропадала" - решил Джонни и бесстрашно
переступил порог. После нескольких шагов тьма впереди расступилась,
открыв стену из досок, с окованной железом дверью. Страха не было
совсем, лишь любопытство. Когда Джонни протянул руку, дверь открылась
сама. Шаг, и Джонни замер, пораженный увиденным. Посреди открывшегося
помещения, хорошо видная в свете факелов, пылающих на стенах, лежала
женщина, обнаженная женщина. Кадык Джонни дернулся, горло мгновенно
пересохла. Женщина лежала в полоборота, и Джонни прекрасно видел и
изящную линию бедер, и тугие полушария грудей. Черные как ночь волосы
разметались по подушкам. Джонни не заметил, как сумка соскользнула с
плеча, глухо стукнула о пол, кровь могучим потоком хлынула туда, куда и
положено в таком случае, мозг затуманился. Женщина открыла глаза,
голубые, как небо, зрачки глянули Джонни прямо в сердце. А когда
прекрасная, словно богиня, женщина улыбнулась, томно выгибаясь, певец не
выдержал и бросился вперед.
Разочарование оказалось чудовищным. Джонни пролетел сквозь
продолжающую улыбаться женщину, влупился со всего маха в стену. Не поняв
еще, что случилось, завыл волком, развернулся. Но руки проходили сквозь
прекрасное тело, он не мог прикоснуться к женщине! Страсть искала
выхода, но не находила его. Слезы, пахнущие пивом, потекли из глаз
Джонни, не понимая, что делает, он вытащил нож из-за пояса, и вонзил в
собственное горло. Кровь хлынула струей сквозь призрачную женщину,
раздался удар от падения тела. Морок медленно растворялся, оставив лишь
корчащееся на полу тело...
[Они называют меня Башней. Я плохо представляю, что это такое, но
может они и правы. Создатели мало дали мне, и новые знания я получаю
лишь от двуногих, своих посетителей, своих жертв, вместе с их кровью.
Они несут и несут мне новые знания, и ни один не вернулся назад...]
Священник
- Не надо идти туда, святой отец, - наперебой галдели послушники,
пытаясь остановить пастыря, но тот был непреклонен:
- Всяко место, демонами оживляемое, должно быть силой истинного
бога очищено. А кому это делать, как не нам, слугам божьим? - говорил
он, размашисто шагая по высокой траве, и тонзура сурово блестела, а
крест на шее болтался, словно меч на боку рыцаря. - Али убоялись вы
врага рода человеческого, что аки лев рыкающий ходит вокруг?
- Конечно, страшно, отец Петр, - чистосердечно ответил младший из
послушников, Томми. Ему еще не исполнилось и шестнадцати.
- Чтоо? - взревел святой отец так, что послушники испуганно
шарахнулись от него. - Боитесь? С нами сила Господа нашего Иисуса
Христа, матери его, Девы Марии и мощь святой церкви в наших руках. Или
вы плохо читали житие Мартина Турского?
- Читали, святой отец, - в разнобой и не очень уверенно ответили
послушники.
- Так, и вы должны помнить, как дьявол в обличии пламенном явился и
учинил пожар страшный в городе Туре. Но Святой Мартин не испугался,
силой креста загнал он нечистого в глубокое подземелье, и погасло пламя.
Чем же я хуже? Вера крепка, и крест животворящий со мной, так что, какие
бы демоны не жили там, в башне, пришел их последний день.
Но когда отец Петр увидел скалу, на которую предстояло влезть, дабы
добраться до означенных демонов, уверенности у него поубавилось, скала
оказалась высока, а склоны ее - круты. Священник долго пыхтел,
соразмеряя высоту и сложность подъема со своими возможностями, наконец,
решился:
- Доставайте веревки.
Все четверо послушников ловко забрались наверх, прихватив с собой
прочный канат. Вскоре змеящаяся полоса мелькнула вдоль склона. Отец Петр
обвязался, перекрестился, и зычный голос его вспугнул стаю пичуг:
- Тащите!
Глаза во время подъема закрыл, шептал молитву Святой Деве, дабы
сохранила от погубления в бездне. Мальчишки наверху пыхтели, весил
святой отец немало. Самый старший даже пробурчал что-то вроде: "Вот
отъелся, боров старый". Когда лысина монаха воздвиглась над краем
обрыва, дрожащие руки вцепились в камни, послушники просто рухнули на
камни, отдыхать.
Отец Петр вытер рукавом лысину, перевел дух, посмотрел на дышащих,
словно рыбы на берегу, мальчишек, и махнул рукой:
- Ладно, оставайтесь, пойду один. Ждите с победой. Увидите что
необычное, креститесь. Да оборонит вас Господь.
Башня встретила темнотой и тишиной. Да, не таким представлял отец
Петр обиталище нечистой силы. Но истинный сын матери-церкви всегда
найдет объяснение козням нечистого: "Затаились, гады!". Поднял крест
повыше, откашлялся, и смело шагнул под темные своды. В стороне тут же
кто-то мерзко захихикал. Выскочившее из угла эхо запрыгало по башне,
усиливая звук, и хихиканье звучало долго-долго, затем, превратившись в
еле различимый рокот, стихло. Отец Петр крестился раз за разом, его била
мелкая дрожь. И тут тьма ожила.
Со всех сторон полезли мерзкие, кривляющиеся хари, сатанинский
хохот загремел, как море в бурю. Демоны, ужасные, уродливые, рогатые и
безрогие, волосатые и бесстыдно безволосые, закружились вокруг монаха в
сатанинском хороводе. Сверкали острые клыки, слюна капала с высунутых
языков, острые когти рассекали воздух.
От ужаса отец Петр едва не лишился чувств, осел на пол, закрыл
глаза, и забормотал молитву. Однако это помогало мало. Хохот и визг не
умолкали, он чувствовал, что когти исчадий ада вот-вот вонзятся в
беззащитное тело. Не выдержав ужаса, вскочил и кинулся туда, где должен
был быть выход. Но выхода не было, словно черный занавес закрыл арку
выхода, сделав ее неотличимой от стен. Шабаш тем временем только
усилился. Появились демоницы женского пола, при виде которых сыну святой
матери-церкви стало совсем плохо, демонские дамы бесстыдно обнажали свои
прелести, и делали, (в его, монаха, сторону!), явно призывные жесты.
Закричал в ужасе, почувствовал, что по ноге стекает нечто теплое. "Вот и
все", - мелькнула мысль. - "Куда мне до Мартина Турского". Сам не
заметил, как в руке оказался нож, что монах обычно носил под рясой.
Лезвие казалось черным во мгле Башни. "Вот и все" - клинок легко вошел в
грудь, словно в масло. Не дождаться послушникам духовного пастыря, не
дождаться...
[Я не веду счета, но уже больше сотни двуногих, нет - людей, так
они называют себя, приходили ко мне. Приходили, отдавали мне свою жизнь,
свою кровь, немного от себя. Во мне становится все больше и больше от
них, людей, я знаю как это - быть, и все чаще задумываюсь о такой
человеческой проблеме, как это - не быть, и не нахожу ответа...]
Дмитрий Казаков
Дитя света.
Сумрак царит над городом, тихий, печальный, утренний сумрак. Но вот
словно огненной кистью мазнули по туманному горизонту. Пламя за краем
мира разгорается, словно невидимые великаны разожгли там костер, и лихо
подкидывают в него огромные бревна. Огонь растет, приобретает форму
полукруга, и вскоре становится видно, что земля беременна яйцом,
огромным, огненным. И вот уже бремя успешно разрешилось, новорожденное
пылающее колесо солнечного диска катится по небосклону.
Мне с крыши самого высокого здания в городе очень хорошо наблюдать
за восходом. Солнечные лучи постепенно освещают город, проникают на
узкие улицы, падают на приземистые, без окон, дома, заставляя их
обитателей, которые наивно считают, что они, именно они хозяева этой
земли, задергивать занавеси у дверей. Дабы ни единый луч ненавистного
света не проник в жилище. Ибо сейчас мое время, мое и только мое.
Дневные сторожа в плотных масках и мешковатых комбинезонах не в счет,
ибо как они смешны в своих попытках проникнуть в недоступный им мир
света.
Я всегда покидаю убежище перед восходом, дабы полюбоваться
очередным возрождением светила, которому молюсь и прошу силы, а
обитатели города проклинают, слишком ярок и жарок для них, детей ночи,
свет его. Сейчас, как обычно, как каждый день, я прыгну вперед, прямо в
бездну, и мягко полечу над городом, медленно планируя и греясь в лучах
восходящего светила. Греясь, нежась, купаясь в прохладном, бодрящем
воздухе утра, я буду выбирать, я буду долго и тщательно выбирать район
для охоты. Буду решать, посетить ли мне бедные кварталы за рекой, что
сейчас исполинской змеей серебрится прямо подо мной, или же полететь к
горе, к жилищам аристократии. В бедные дома проникнуть легче, но пища
там дурна и плохо насыщает тело. В дома знатных проникнуть тяжелее, но
там я могу получить лучшую пищу, которую только можно себе представить.
Вкусив ее, я становлюсь сыт и силен, и несколько суток могу не выходить
на промысел, не боясь голода.
Солнце сегодня сияет ярко, туч нет, и я решаюсь. Какие могут быть
преграды для меня, рожденного свободным? Пусть будет квартал на холме,
на самой его вершине. Предвкушение приключения щекочет мне сердце, и я
заливисто смеюсь прямо в небе, сумасшедшей птицей кувыркаясь в небесной
лазури, которую не видят, просто не способны увидеть существа, что спят
сейчас внизу, спят и дрожат от страха, видя во сне меня.
Приземляюсь на крышу дома на перекрестке, осматриваюсь. Сторожей
поблизости нет, но у особняка, что мне приглянулся, большого, из
розового камня, наверняка есть своя стража. Бесшумно планирую, облетая
дом по кругу. Никого, ага, вот. В будке у входа дремлет, опершись на
дубину, здоровенный детина. Что дремлет - видно по позе, лицо его
закрывает плотная маска, тело - в плотном комбинезоне. Мягко, словно
перышко, опускаюсь на землю рядом с будкой. Охранник не слышит меня. И
лишь когда безжалостные руки срывают с него маску, и ослепительный,
обжигающий свет бьет прямо в глаза, он просыпается, пытается крикнуть,
но поздно. Бесформенным кулем рушится тяжелое тело на землю. О, нет, я
его не убил. Зачем? Его пища мне не интересна, он лишь преграда на пути
к цели. Я его усыпил, и он будет крепко спать до самого захода.
Дверь заперта, на ней обнаруживаются полосы священного дерева Ух,
что, по преданиям, смертельно для подобных мне. Ох уж эти мне глупые
суеверия! Легко прохожу сквозь толстые доски, сквозь занавес за ними. В
доме тьма, в которой плохо вижу уже я. Щелкаю пальцами, клубок пламени
возникает из ничего, и маленьким солнцем повисает над головой.
Осматриваюсь, широкая лестница ведет наверх, к жилым покоям, как и во
всех богатых домах. Никакого разнообразия, слабовато с фантазией у
порождений тьмы.
Ни одна ступенька не треснула под ногами, пылинка не шелохнулась.
Много дает свет своим детям. Коридор, двери. За этими дверями спят те,
кто сегодня отдадут мне свою пищу. Один, может два. Но сначала надо
осмотреться. Заглядываю сквозь дверь в одну из комнат. На широком ложе
раскинулись двое - пожилая пара. Да, не лучший выбор. В следующей
комнате спит могучий мужчина, от храпа дрожат стены, и колеблется полог
над кроватью. В третьей - девушка, нежная, трогательная, губки
приоткрыты. В неверном свете огненного шара она показалась даже
красивой, но я знаю, выведи ее на солнце, вся красота исчезнет, сдутая
бесстрастным светом, станет видна серая кожа, огромные, ужасно огромные
глаза. Брр! Но для меня - в самый раз.
Уменьшаю шар примерно вдвое. Подхожу, легко, без шума, откидываю
одеяло. Словно любовник, нежно отодвигаю воротник сорочки, обнажая шею и
часть плеча. Азарт охватывает меня. Голод, словно дикий зверь,
вырвавшийся из клетки, толкает меня: действуй, быстрее, быстрее! Тихо
смеюсь, наклоняюсь, одним укусом прокусываю кожу ночного создания. Жду.
Слюна с моих клыков проникает в кровь жертвы и усыпляет ее. Девушка, что
вроде заворочалась от моих прикосновений, вновь расслабляется, засыпая
очень крепко. Улыбается во сне, я смеюсь еще раз, хотя очень трудно
смеяться, сомкнув челюсти на шее жертвы.
Надкусываю сильнее, делаю первый глоток. Вот она, пища! Кровавый
поток омывает горло, течет по пищеводу, освежая, словно вода по пустыне.
Тепло разливается по телу, блаженное тепло сытости. Сосу и сосу, тихо и
осторожно. Лишь через час отрываюсь от источника, глажу ранку пальцами.
И она закрывается, зарастает мгновенно. На шее девушки остаются лишь две
небольшие точки, словно от уколов древесным шипом. Вечером девушка
проснется со слабостью, будет жаловаться на жажду и головную боль, а
через два дня умрет. После моих укусов не выживают. Но мне все равно,
они лишь пища. Тяжелый, сытый, медленно поднимаюсь, просачиваюсь сквозь
дверь.
Улица встречает солнцем и щебетанием птиц. Незадачливый страж
громко храпит, ноги его в толстых обмотках торчат из будки. Взлететь
удалось лишь со второй попытки, и медленно, переваливаясь с боку на бок,
словно толстый гусь, лечу к убежищу. Там, там прячусь я, когда темно,
когда я плохо вижу, когда не могу летать, и столь беспомощен, что до сих
пор удивляюсь, как эти дуралеи не поймали меня за те пятьсот лет, что я
пью их кровь. Капелька крови срывается с одного из клыков. Я улыбаюсь,
капли - не жалко, особенно после столь сытной трапезы...
Дмитрий Казаков
Веревка для Фенрира
Фантастический бред на тему скандинавской мифологии.
"Ой, нэ так это было, совсэм нэ так"
И. В. Сталин
- Опять этот волчара мне Слейпнира напугал!! - рев Одина сотряс
стены, с потолка посыпались щепки и древесная труха. Локи опасливо
глянул вверх и ответил успокаивающе:
- Да не ори ты так, Игг, глотку надорвешь, Валаскьяльв развалишь,
да и конь твой от Фенрира ускакал.
- Ускакал, точно, ускакал. Только кто мне его теперь от медвежьей
болезни вылечит? Ты что ли? Что это за боевой конь - погромче крикнешь,
он и того, обделается и трясется как осиновый лист. А конюшню кто
починит? Опять к этим, к цвергам идти.
- Ты отстал от жизни, Отец Павших. Сейчас модно цвергов называть
гномами. Это название придумал один обитатель Мидгарда - Толкуин или
Толкиан, не помню точно.
- Ты в сторону не уходи, не увиливай, - Один сдвинул брови, - пора
твоего пащенка на цепь сажать, больно проказлив стал. Скоро все здесь
разнесет.
- Ладно тебе Хрофт, гневаться. Успокойся. Это всего лишь маленький
волчонок и вреда от него ...
- Маленький?! - забывшись, Один вновь повысил голос. Послышался
треск. По одному из столбов, подпирающих потолок, прошла трещина.
- Вот проклятье! Уже и покричать нельзя. Все разваливается. А все
ты да твое отродье. Ростом он уже больше тех зверей, на которых так
любит охотиться Улль, ну тех, с бивнями. Что говоришь? Любил? Кончились?
Десять тысяч лет назад? Опять вывертываешься, братец. Короче говоря, кто
у Тора козлов сожрал? Он их потом по косточкам собирал, чтобы пешком не
ходить. Кто Слейпнира гоняет, как ас улитку? Кто Фрейю до обморока
напугал, взявшись за ней в бане подглядывать? Молчишь? И правильно
делаешь. Потому что все это Фенрир натворил, эта здоровенная наглая
волчья морда. И хотя я лично против волков ничего не имею, - Один на
мгновенье перекинулся в серого зверя и щелкнул зубастой пастью, - но
Фенрира пора сажать на цепь. А вот как это сделать, ты и подумай.
- Почему я? Ты что братец, сдурел? Я свое чадо, пусть даже столь
мерзостное, на цепь сажать не буду.
- А кто? Самый могучий из нас Тор, но и его силы не хватает
справиться с Волком. Тут нужна хитрость. Самый хитрый - ты, тебе и
действовать, - весьма довольный своим решением, Один откинулся на спинку
кресла и отхлебнул из большого медного кубка. Локи принюхался. Судя по
запаху, в посудине была водка, напиток, который привез из Мидгарда
Браги. Напившись этой самой водки, Браги обычно начинал декламировать
стихи на весь Асгард. Поскольку это часто происходило ночью, новая
привычка поэта никому не понравилась, в отличие от водки, которая быстро
прижилась на столах асов рядом с привычными пивом и элем.
- Ладно, - мрачно буркнул хитроумный ас, - займусь - и с мрачной
миной слез с кресла.
Ночь Локи провел без сна. Ворочался с боку на бо
...Закладка в соц.сетях
