Жанр: Научная фантастика
Куб со стертыми гранями
...еры, - вдруг сообщает Фах своим приятным голосом,
правда, почему-то с вопросительным ударением на последнем слове. - Но какое отношение...
- Дайте мне обещание, что не только содержание, но и сам факт нашей сегодняшней
беседы останется в тайне от всех, - прошу я.
- А Абиль? - слабо протестует она.
- Вы сотрете ему оперативную память.
- Неужели речь идет о такой страшной тайне?
- Если бы было иначе, я бы не разыгрывал весь этот маскарад с концертом, - усмехаюсь
я.
- Хорошо, можете на меня положиться.
Мелодия, которая звучит из синтез-гармонии, становится еще более приятной даже для
моего неискушенного слуха и набирает громкость. Представляю, с каким недоумением
прислушиваются сейчас мои коллеги к музыке. Во всяком случае, такое в Клубе услышишь
нечасто...
Я принимаюсь рассказывать Рубеле всю историю с "реграми", хотя еще полчаса назад
вовсе не собирался этого делать. Либо она действительно может навязывать свою волю
окружающим - и не этим ли объясняется популярность ее музыкальных упражнений? - либо
я почему-то доверяю ей так, как не доверял еще ни одному из "счастливчиков".
Еще недавно, разговаривая с Щитоносцем, я отказался доложить ему о "реграх", ссылаясь
на то, что это займет слишком много времени. Сейчас же выясняется, что я лукавил, потому что
с того момента, как я произношу первое слово и до того, как я закрываю рот, проходит не
больше четверти часа.
Всё это время телекинетическая музыка не перестает звучать ни на секунду, и в итоге
превращается в довольно простую, но завораживающую композицию. Я с трудом удерживаюсь
от того, чтобы не отвлекаться на эту нечеловечески-волшебную симфонию.
- Всё это очень занимательно, хардер Лигум, - закончив изложение своей истории,
слышу я голос Фах. - И очень похоже на правду. Но в одном вы явно заблуждаетесь. У меня
нет никакого прибора, способного переносить меня в прошлое!..
Ее заявление для меня не является неожиданностью. В конце концов, надо было бы быть
идиотом, чтобы надеяться, что владелец "регра" откроется первому встречному - даже тому,
кто кое о чем уже догадывается.
Гораздо больше в этот момент меня заботит безопасность моей собеседницы, хотя я не
случайно избрал именно Клуб в качестве места для беседы. Человеку, находящемуся в этом
внешне ничем не примечательном здании, грозит гибель разве что в том случае, если в Клуб
угодит многотонная вакуумная бомба. А поскольку подобные взрывы последний раз имели
место давным-давно, и то на космическом полигоне между Венерой и Марсом, то опасаться
сейчас мне вроде бы нечего.
Тем не менее, помня о печальной судьбе двух предшественников Рубелы, я волнуюсь
против своей воли. А тут еще эта странная мелодия!..
Бросив взгляд в скрин-окно, я вижу, что и погода снаружи портится прямо на глазах.
Солнце закрывают невесть откуда взявшиеся тучи, так что окрестный пейзаж сразу становится
пасмурным и зловещим, а ветер всё усиливается, заставляя деревья жалобно размахивать
ветками и шуметь листвой... Неужели ближайший климатизатор вышел из строя? Или то
подобие человека, которое находится передо мной, помимо всего прочего способно влиять и на
погоду?
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я говорю:
- Извините, уважаемая Рубела, я мог бы вам поверить, если бы не одно обстоятельство.
- Какое?
- То невероятное везение, которое сопутствует вам на протяжении последнего года.
Нужны примеры?
- Я слушаю вас.
И тогда я ей выкладываю факты, основными из которых являются, конечно же,
несостоявшаяся операция доктора Нея и отказ Рубелы лететь на "Этернеле" на Марс, где ее
ждали десятки тысяч зрителей из земных колоний.
Существо в черных очках терпеливо выслушивает мои аргументы, а потом произносит:
- Хорошо, хардер Лигум. Вы были со мной откровенным и открыли мне тайну своего
расследования. И мне хотелось бы также быть искренней с вами. Но... но я не могу этого
сделать, поймите!..
Ну, вот, пожалуйста... Этого и следовало ожидать.
Я ловлю себя на том, что не знаю, какие дополнительные уговоры пустить в ход в данном
случае. Если бы на месте Рубелы был нормальный человек, я бы попытался, наверное, воззвать
к его совести и чувству ответственности перед людьми. Но о каком долге перед человечеством
можно твердить этой жуткой жертве генетических экспериментов?!..
Между тем, музыка всё набирает силу, и то ли от ее невыразимо печального стона, то ли
от крушения надежды на успех переговоров с Фах на мои глаза наворачиваются слёзы, и я с
трудом удерживаю себя в руках.
Небо за окном всё больше чернеет, и деревья гнутся уже почти до самой земли. Одна за
другой летят сломанные ветки, а тучи на небе явно убыстряют свое движение...
- Почему? - с трудом спрашиваю я Рубелу. - Почему вы не хотите сказать мне
правду?
- У вас есть дом? - вдруг интересуется она.
На это мне нечего ответить, и я медленно качаю головой из стороны в сторону.
- У каждого человека должен быть дом, - изрекает она нехитрую истину. - А
родители?.. У вас есть мать или отец?
Я хочу сказать, чтобы она прекратила это издевательство и перестала играть. Я чувствую,
как мое лицо против моей воли становится мокрым. Я слышу, как где-то далеко гремят раскаты
грома, а в дверь сильно стучат.
Но я уже не могу совладать с собой.
- Нет, у меня нет родителей, - шепчут мои вышедшие из повиновения губы. - И
никогда не было. Мы, хардеры, рождаемся в результате искусственного оплодотворения...
- Значит, вы не поймете меня, - констатирует Рубела. - Потому что мое везение,
примеры которого вы приводили, зависело не от меня, а от другого человека. Именно он давал
мне советы, как поступить в том или ином случае, и я просто слушалась его... Однако открыть
вам личность этого человека я не могу. И не хочу...
Кто же это, тупо пытаюсь сообразить я. Неужели ее электронный телохранитель? Может
ли вообще "регром" владеть не человек, а киборг? И считает ли она своего Абиля человеком?
Все эти мысли лениво ворочаются в моей одурманенной гибельной музыкой голове, и нет
сил, чтобы что-то еще сказать или спросить, и даже нет сил, чтобы встать и закончить нашу
беседу.
И вдруг музыка, которая все нарастала и нарастала и которой, казалось, не будет конца,
обрывается буквально на одной ноте, как бывает, когда у акустических инструментов лопаются
струны, а у электронных - перегорают от перегрузки микросхемы.
И сразу наступает жуткая, давящая бетонным прессом тишина, которая словно вытесняет
весь воздух, и сразу становится трудно дышать, и вот теперь-то ты понимаешь, что ошибался,
считая ту дьявольскую музыку невыносимой, потому что гораздо более невыносима эта
чугунная, оглушающая тишина...
Я ловлю широко раскрытым ртом воздух, а в дверь стучат всё сильнее, а небо становится
всё чернее и чернее...
- Что... что случилось? - наконец, хватает у меня сил спросить.
Вместо ответа существо в кресле вдруг "снимает" свои черные очки, и я вижу, что его
кошмарное безглазое лицо искажено непонятной судорогой. Потом уродливая голова дергается,
и очки возвращаются на место.
- Поздно, - шепчет Рубела Фах. - Уже поздно... Она только что умерла.
И, словно постепенно копившаяся гроза давно ждала этих слов, черное небо за окном
раскалывает огненный зигзаг близкой молнии, и оглушительный раскат грома раздается над
Клубом, и в нашу дверь сразу перестают стучать...
Я чувствую, как ко мне возвращается способность соображать и действовать, и пользуюсь
этим обстоятельством, чтобы уточнить:
- Вы сказали - "она"? Кто же это?
- Моя мать, - говорит Рубела, и в голосе ее звучит такая скорбь и нежность, что мне
становится не по себе.
А потом я узнаю всё.
Матерью девочки-мутанта была одинокая женщина из Галлахена. Воспитанная в
религиозной семье, она считала внебрачные половые отношения страшным грехом. Каково же
было ее удивление, когда в один прекрасный день она обнаружила, что беременна!..
Разумеется, в голову несчастной не пришло ни одно из возможных реалистических объяснений
своего непорочного зачатия, и она сразу восприняла случившееся с ней как наказание за
неведомые прегрешения. Тем более, что родившийся через положенное время ребенок оказался
страшным уродом...
Рожала она в тайне от всех, одна, дома, и никто из ее знакомых и родственников так и не
узнал ни о ее беременности, ни о ребенке. Первое время "грешница" исправно выполняла свои
материнские обязанности по уходу за девочкой. Но потом поняла, что не это не может
продолжаться вечно, и тогда ей придется либо убить себя, либо убить ребенка. А поскольку
религиозные убеждения не позволяли сделать ни того, ни другого, то она подкинула свое
искалеченное чадо на крыльцо спецматернитата...
Однако вскоре она обнаружила, что в голове ее появляются мыслеобразы и различные
видения, которые принадлежат явно кому-то другому. И тогда она поняла... Ее дочь обладала
чудесными способностями, в том числе и телепатией, и, оставшись совсем одна среди чужих
людей, стремилась наладить и поддерживать с ней незримое общение. А раз так, значит, она
согрешила повторно, отказавшись от такого ребенка, потому что он наверняка был послан в
этот мир Господом для выполнения некоей миссии.
Сначала женщина хотела забрать девочку обратно и публично объявить о том, что
является ее матерью. Но тут же получила телепатему от Рубелы с запретом делать это. "Зачем,
мама? - спросила крошка в ходе мысленного диалога. - Я не хочу, чтобы тебя мучили
расспросами журналисты. Пусть никто не знает о том, что ты родила меня, а разговаривать с
тобой мы сможем и на расстоянии". Рассудительность и не соответствующие возрасту ребенка
знания об окружающем мире поразили мать Рубелы, и она еще больше укрепилась в той мысли,
что устами ее дочери с ней говорит сам Бог...
С тех пор мать и дочь жили врозь, но были ближе друг другу, чем все прочие матери и
дочери на планете. Когда Рубела стала известной музыкантшей, она начала посылать своей
матери деньги и различные подарки, а та, в свою очередь, мучилась от того, что ничем не
может помочь единственно родному существу на свете. Но однажды ей посчастливилось, и
незнакомец, заговоривший с ней на улице, предложил ей приобрести "регр". И тогда она сразу
подумала не о себе, а о дочери.
Мать Рубелы стала пользоваться купленным приборчиком, чтобы предупреждать дочь о
подстерегающих ее опасностях. И ей не раз удавалось предотвратить беду, нависшую над ее
чадом. Да, она осознавала, что грешит, ибо нарушает священный принцип: "Всё, что ни
делается в мире, угодно Господу Богу". Но теперь она была готова совершать любые грехи,
лишь бы уберечь своего ребенка от бед...
Когда Рубела сообщила о предстоящей встрече со мной, мать категорически запретила ей
рассказывать о ней и о "регре", и девушка не собиралась нарушать данное матери слово. Но
мать ее умерла в тот момент, когда наша беседа с Рубелой достигла критической точки...
Кстати, а есть ли какая-то связь между моим общением с Рубелой и смертью ее матери?
- Как она умерла? - спрашиваю я существо, дрожащее в кресле мелкой дрожью так,
будто ему очень холодно.
Оно обращает ко мне лицо с черными очками. Невидимый, но пристальный взгляд
ледяным холодом обдает на миг мою душу.
- У нее не выдержало сердце, - отчетливо, выговаривая каждый слог, произносит моя
собеседница, а потом, после долгой паузы, повторяет: - У нее не выдержало сердце...
И тут вдруг словно что-то ломается внутри нее, и она, обмякнув в кресле, говорит так
отстраненно, словно речь идет о чем-то пустяковом:
- И я тоже скоро умру...
Словно дает кому-то торжественную клятву.
А у меня мелькает глупая, трусливая мыслишка: только не сейчас и не здесь!..
Словно разгадав мои мысленные пожелания, Рубела Фах выполняет свое нечеловеческое
обещание лишь вечером этого дня.
У нее тоже не выдерживает сердце...
Что же должно было случиться в "первичной реальности", чтобы Рубела все-таки выдала
мне тайну ее матери? Каким образом мне удалось заставить ее нарушить свое обещание?
Обманом? Угрозами? Или слезливым нытьем о том, как мне не везет в последнее время?..
Теперь я этого никогда не узнаю, потому что это уже не случится. Кто-то в будущем,
определив источник утечки информации, вернулся в прошлое и принял нужные меры, и река
событий потекла по другому руслу, а та долина, где она первоначально должна была течь, так и
осталась мертвой, сухой пустыней...
Глава 7. Операция (Х+33)
Итак, пять смертей за каких-нибудь две недели. Слишком пугающая результативность
избранной мной тактики расследования, чтобы ее можно было продолжать. Мои прячущиеся в
сумерках анонимности противники, которым я собираюсь наступить на хвост, словно говорят
мне: "Остынь, хардер, и задумайся: а стоит ли овчинка такой выделки? Или ты решил
поработать ходячим предзнаменованием смерти, этаким царем Мидасом, только тот обращал
все предметы в золото, а ты превращаешь людей, с которыми соприкасаешься, в трупы?"...
И в их предостережении есть частица правды.
Так дальше действовать нельзя.
Я - хардер, и моя задача - спасать людей, а не отправлять их на тот свет, даже если я
преследую при этом задачу спасения всего человечества.
Кстати, с чего это ты взял, хардер, что ты кого-то спасаешь? Разве чудесный приборчик,
который кому-то удалось изобрести и за которым ты столь безуспешно охотишься, не является
вожделенным благом для каждого человека? Разве не о чудесной возможности лепить свою
судьбу, как хочешь, мечтало веками то самое человечество, которое ты взялся спасать? А
может, тебе следует не бороться с теми, кто взял на себя роль безвестных "благодетелей
человечества", а всячески оберегать их и гладить по головке?
Да, в борьбе с тобой они, не дрогнув ни жилкой, пошли на ликвидацию пяти... нет,
четырех человек, которые могли бы выдать их тайну. Но во-первых, разве история не знает
массу примеров, когда даже самые благородные и добрые защитники гуманных идеалов были
вынуждены убивать? А во-вторых, где стопроцентные доказательства, что люди, которые
отправились на тот свет, были именно убиты и именно теми, кто снабдил их "реграми"? Ведь
даже в случае с Шермановым не может быть полной уверенности в этом, если киллеров на аэре
наняли его конкуренты по бизнесу ...
К тому же, разве не бессмысленна твоя борьба, Даниэль? Имеет ли смысл сражаться с
противником, которому заранее известно, как ты поступишь, и который может вывернуться
даже из-под самого точного твоего удара? Имеет ли смысл атаковать того, кто заведомо
превосходит тебя по могуществу, достигнутому благодаря фантастической технике? Не
является ли такая борьба подражанием жалкому и смешному герою Сервантеса в его тщетных
попытках победить ветряки? И не пора ли тебе задуматься по примеру другого знаменитого
литературного персонажа: продолжать неравный поединок и пасть под ударами судьбы или же
смириться?
Вот в чем вопрос...
И тут меня осеняет одна идея, навеянная разговором двухнедельной давности.
Оказывается, всё это время она варилась, булькая, в моём черепе, чтобы сейчас дать о себе
знать убеганием через край воображаемой кастрюли.
Всё очень просто и логично.
Если даже допустить, что противник узнаёт о моих контактах с носителями "регров"
спустя какое-то время и, вернувшись в прошлое, вынужден "принимать меры" к
проболтавшимся "счастливчикам", то как ему удается вычислить меня, несмотря на все мои
камуфляжные ухищрения?
Иными словами, как Они распознают во мне хардера, невзирая на грим, изменение
внешности с помощью голографии и прочие "шпионские" штучки? Нет ли во мне чего-то
такого, что за версту кричит: "Это - переодетый хардер!"?..
Конечно, есть.
Эта штука вживлена в мой мозг и представляет собой такое инородное тело, которое
вполне можно обнаружить при дистанционной интроскопии.
Она называется искейп, и нетрудно понять, почему я совершенно забыл о ее
существовании: за всю свою жизнь я так привык к этому устройству, что теперь оно стало
частью моего тела, частью моего "я".
Но кто сказал, что это - неотъемлемая часть хардера?
Разве пример хардера Портура не свидетельствует о том, что можно жить и без искейпа?
Вопрос заключается лишь в том, сможешь ли ты и без искейпа остаться хардером.
И когда я отвечаю на этот вопрос самому себе, то немедленно отправляюсь в
специализированную Клинику Щита.
Как и все прочие органы нашей организации, она представляет собой секретное заведение,
о существовании которого знают только хардеры и те специалисты-медики, что практически
безвылазно работают в искусственном городе на дне Индийского океана.
Искейпами в Клинике обычно занимается нейрохирург, имя которого обычным хардерам
неизвестно. Он охотно отзывается на прозвище Авиценна, и можно лишь гадать, каким образом
он согласился сотрудничать со Щитом, обрекая себя на заточение в подводно-медицинском
царстве.
Собственно, об Авиценне, как и многие из моих коллег, я знаю лишь понаслышке: искейп
вживляют в раннем детстве, и этой операции сопутствует глубокий наркоз с яркими
галлюцинациями, поэтому я не уверен, что помню лицо профессора. Тем более, что этот облик
может быть всего лишь следствием хорошо созданного голомакияжа...
Когда я попадаю в кабинет Авиценны, то убеждаюсь, что имидж выбран хирургом
достаточно традиционный. Больше всего он походит на Эйнштейна: та же шапка седых волос и
умный взгляд из-под кустистых седых бровей. Вот только голос образу пожилого
ученого-исследователя не очень-то соответствует: насколько можно судить, он принадлежит
человеку лет этак на двадцать моложе того возраста создателя теории относительности,
который запечатлен на знаменитом портрете.
Выслушав меня, Авиценна не удивляется и не собирается разубеждать меня в принятом
решении, как этого можно было бы ожидать.
Он лишь сообщает, что отныне операции по извлечению искейпа из мозга хардера
производятся только с разрешения руководства Щита, и явно не намерен углубляться в
обсуждение этой скользкой темы.
Мне не остается ничего иного, кроме как осведомиться, достаточно ли будет уважаемому
профессору санкции Щитоносца или обязательно требуется решение всей Коллегии?
Мой собеседник недоверчиво взирает на меня, словно пытаясь определить, кто же я:
любитель насмехаться над очень занятыми людьми или наивный глупец? Видимо, так и не
придя к окончательному выводу, он все-таки утверждает кандидатуру Щитоносца на роль
вершителя моей судьбы и, уткнувшись в голо-экран своего транспьютера, позволяет мне
дозвониться до упомянутого должностного лица прямо из его кабинета.
Только это не так-то просто сделать.
Щитоносец, будто олицетворение всех сокровищ, поистине спрятан за семью замками в
лице электронных секретарей, которые вначале бесстрастно расспрашивают меня, кто я такой,
что хочу сказать руководителю Щита, а потом, с учетом моих ответов на эти два вопроса,
сообщают, в какой именно день и час я должен перезвонить, чтобы записаться к нему на прием.
Такой расклад меня никак не устраивает, и я начинаю использовать кое-какие нечестные
приемы, в том числе выдавая себя за Генерального секретаря Объединенных Наций или
запугивая стражей Щитоносца мнимыми вселенскими катаклизмами.
Наконец, в одной из последних сторожевых инстанций мне удается установить, что
Щитоносец в данный момент выступает на каком-то весьма представительном форуме, но это
меня не смущает, и я прошу соединить меня с ним сразу, как только глава Щита покинет
трибуну.
- Как вас представить, уважаемый? - приторно-вежливо интересуется мой электронный
собеседник, и мне не остается ничего другого, кроме как назвать себя.
- Как, по-вашему, долго ли мне еще придется ждать? - спрашиваю, в свою очередь, я,
но комп-сек этого, естественно, не знает. Выступление Щитоносца является импровизацией без
заранее заготовленного текста, так что едва ли кто-то, включая его самого, может сказать,
сколько времени оно продлится...
- А вы не можете поторопить его? - невозмутимо осведомляюсь я.
Судя по долгому ответному молчанию, от столь кощунственного предположения у
комп-сека выходит из строя речевой синтезатор и происходит короткое замыкание в
этико-эвристическом блоке.
- Хорошо, я буду ждать, не отключаясь, - упреждаю я волну упреков со стороны
секретаря и присаживаюсь в кресло рядом со столом профессора.
Авиценна косится на меня так, будто хочет что-то сказать, но лишь хмыкает и вновь
погружается с головой в манипуляции со своим транспьютером (уже потом я узнаю, что он
таким образом осуществлял на расстоянии сложнейшую операцию по удалению
злокачественной опухоли из мозжечка, в ходе которой с помощью компьютера управлял
микрочипами-исполнителями - давно, оказывается, прошли времена, когда врачу нужно было
своими руками оперировать больного!)...
Наконец, долгожданное чудо все-таки свершается, и на экранчике моего потертого
комп-карда я вновь вижу усталое лицо Щитоносца.
- Это опять вы, Лигум?! - не то спрашивает, не то констатирует он. - Что-то частенько
я вам бываю нужен в последнее время... Причем общение с вами небезопасно, если учесть, что
в прошлый раз оно привело к не очень-то приятным последствиям...
- Что вы имеете в виду, уважаемый Щитоносец? - спрашиваю с невинным видом я.
- Та известная музыкантша, которую вы хотели провести в наш Клуб, погибла, не так
ли? - переходит на прокурорский тон руководитель Щита.
- Да, вы правы, уважаемый Щитоносец, но во-первых, она не погибла, а умерла от
сердечной недостаточности, а во-вторых, это случилось не в Клубе и не в моем присутствии! -
пытаюсь я отбить выпад своего собеседника.
- Тем не менее, - жестко говорит он, и его тон вызывает у меня нехорошее
предчувствие, - расхлебывать ту кашу, которую вы заварили, пришлось лично мне! Кое-кто из
ушлых репортеров пронюхал, что буквально накануне своей смерти Рубела Фах имела контакт
с неизвестным молодым человеком, судя по всему - хардером... Теперь представляете, какой
штурм со стороны прессы и общественности в целом мне пришлось отбивать, да еще так, чтобы
это не просочилось в инфо?!.. Интересно, какую свинью вы заготовили для меня на этот раз,
хардер Лигум? Выкладывайте, не стесняйтесь!..
Такое вступление способно обескуражить кого угодно, но мне отступать некуда, и я,
стараясь быть сухим и кратким, как индейский вождь, излагаю суть своей просьбы.
Лицо Щитоносца недоверчиво хмурится:
- А вы можете сказать мне, зачем вам это понадобилось?
Я красноречиво пожимаю плечами и отвожу взгляд в сторону.
- Это связано с тем же делом, ради которого погибла Рувела Фах? - уже мягче
спрашивает мой собеседник.
Я лишь киваю в ответ.
Молчание - золото, это поистине так в подобных случаях. Словами ты только навредишь
самому себе...
Щитоносец размышляет целых три с половиной секунды.
- А вы знаете, Лигум, почему Коллегия приняла решение взять подобные операции под
свой контроль? - спрашивает он.
- Догадываюсь, уважаемый Щитоносец, - наконец, нарушаю я свой обет молчания. -
Скорее всего, причина заключается в самоубийстве одного хардера...
- Вы и об этом знаете? - вновь хмурится Щитоносец. - Знаете, а ваша вездесущность
мне всё больше не нравится... Тем более, что предположение о самоубийстве хардера Портура
является всего лишь одной из версий, которые в настоящее время изучаются инвестигационной
комиссией Коллегии.
- Надеюсь, уважаемый Щитоносец, вы не считаете, что я стремлюсь избавиться от
искейпа, чтобы покончить с собой? - спрашиваю я, чтобы отвлечь своего собеседника от
неприятной темы и заодно - чтобы поскорее достичь своей цели.
Он смотрит на меня долгим оценивающим взглядом, будто всерьез оценивает вероятность
исхода, выдвинутого мной в качестве гипотезы. Затем произносит странным голосом:
- Нет, но я думаю, что вы не до конца представляете себе последствия своего поступка.
- Я уверен в обратном, уважаемый Щитоносец.
- Не спорьте со мной! - с внезапной злостью взрывается он. - Вы... вы просто не
знаете, что это такое - жить в шкуре обычного человека, когда каждый, буквально каждый шаг
может привести тебя к смерти!.. И не обязательно от чьей-то преступной руки!.. В мире
слишком много случайностей и нелепых совпадений, Лигум, чтобы можно было не бояться
смерти!
- А как же все? - возражаю я. - Как живут миллиарды людей на нашей планете?
Почему они не думают об этом? Почему они не боятся возможности ежесекундно перестать
существовать из-за какого-нибудь пустяка?!.. Ведь абсолютно у каждого может в любой момент
лопнуть или закупориться тончайший сосудик в мозгу - и всё, его уже не спасти!.. Но почему
при этом люди умудряются радоваться жизни, рожать и растить детей и составлять планы на
будущее?!..
Я настолько вхожу в раж, что даже забываю добавлять при каждом своем обращении к
собеседнику слова "уважаемый Щитоносец", как того требует Кодекс чести хардеров.
Но Щитоносец не обращает на мою оплошность никакого внимания.
- Так то ж люди, дурачок! - тоже отбросив в сторону официальные манеры, говорит
он. - А ты - хардер! Понимаешь? Хар-дер!..
- По-вашему, быть хардером это значит обязательно быть застрахованным от смерти?
По-вашему, и я, и вы, и весь остальной личный состав Щита уже не способны быть людьми?
Просто - людьми?.. Неужели вы, уважаемый Щитоносец, всерьез полагаете, что какой-то там
набор электронных деталей может обусловить разницу величиной с пропасть между нами и
всеми остальными людьми?!..
Щитоносец принимается растирать лицо ладонями, словно хочет снять невидимый налет с
щек.
- Нет, - тихо говорит, наконец, он. - Не в искейпе, конечно, дело, мой мальчик...
Вернее - не только в нем. Но то, что ты хочешь сделать, - лишь первый шаг в ту пропасть,
которую ты только что соизволил так красиво нарисовать...
И тогда я понимаю, что он хочет сказать.
- Вы боитесь, уважаемый Щитоносец? - говорю я. - Да, я вижу, что вы боитесь... Вы
боитесь, что в итоге я перестану быть хардером, а стану обычным человеком. Но разве это так
страшно?
Он усмехается и покачивает головой, не сводя с меня грустного взгляда.
- Вы ошибаетесь, уважаемый Щитоносец, - говорю я, стараясь, чтобы голос мой звучал
как можно тверже.
...Закладка в соц.сетях
