Жанр: Научная фантастика
Куб со стертыми гранями
...оторый уже репетировал перед "фантомом" Шерманова.
Лик обнажает в ухмылке свои ровные, безупречные зубы.
- Рано или поздно это должно было произойти, - философски изрекает он и делает
глоток содержимого фужера. - Я же говорю, что своей назойливостью ты меня достал -
дальше некуда!..
Меня осеняет:
- А, может быть, причина в том, что ваш чудо-приборчик перестал действовать? И
теперь будущее стало для вас таким же неизвестным, каким является для всех нормальных
людей?
Улыбка сползает с его лица, как кожа со змеи во время весенней линьки:
- Ну ты, блюститель порядка, - грубо говорит он, и для моей заскорузлой хардерской
души приятно видеть его утратившим контроль над собой, а значит - проявившим свою
слабость. - Говори да не заговаривайся!.. Какой еще приборчик? Что ты несешь?..
Что ж, не я первый начал воевать в открытую, так пусть пеняет на себя. Все равно ясно,
что добровольного и чистосердечного признания от него не добиться.
Я произношу Формулу Принуждения, которая применяется лишь в исключительных
случаях. Нетрудно понять, почему: она дает мне законное основание в случае неповиновения
любого из окружающих применить по нему оружие.
Потом достаю свой "зевс" и требую:
- Встать! Содержимое карманов, все личные вещи, которые вы имеете при себе, - на
стол!
Шерманов вовсе не испуган. Скорее, раздосадован. Вместо того, чтобы предъявить свои
карманы к досмотру, он тяжело и протяжно вздыхает, допивает жидкость из фужера залпом,
ставит фужер на столик, а уже в следующую секунду в его руке оказывается большой круглый
медальон, который до этого болтался у него на груди.
Лик сжимает медальон двумя пальцами, и только в этот момент до меня наконец доходит
сущность этой безделушки.
В голове моей молниеносно возникает этакое комп-меню, состоящее всего из двух
пунктов: "Стрелять? Или не стрелять?" - но выбрать нужную опцию я не успеваю.
Что-то ослепительно и беззвучно сверкает мне в лицо, и я впервые испытываю ни с чем не
сравнимые ощущения смерти от близкого взрыва. Не самая худшая смерть, надо сказать,
потому что твой мозг даже не успевает воспринять боль от оторванных конечностей и лица,
превращенного в кровавое крошево.
Только что ты был - и вот тебя уже нет, ты распылен на молекулы и атомы, и сознание
твое выключается так мгновенно, словно кто-то невидимый щелкнул в темноте рубильником,
который подает жизненную энергию в твое тело...
Однако, тьма, в которую я упал, умерев, немного погодя наливается светом, и я вновь
обретаю способность дышать, видеть и думать. Я оживаю в тот момент, когда рука Шерманова,
сидящего напротив меня, еще только тянется к "медальону" на его груди, и теперь-то я знаю,
что мне нужно делать.
Отбросив столик в сторону одним движением ноги, я прыгаю из своего кресла на
Шерманова и, перехватив левой рукой его кисть, срываю правой с него "медальон" вместе с
цепочкой. Хлипкий диванчик при этом переворачивается, не выдержав нашей тяжести, и мы
оказываемся на полу, где некоторое время барахтаемся, как два больших младенца, затеявших
бессмысленную возню.
Я поднимаюсь на ноги первым и взвешиваю на ладони "медальон". Он весит намного
больше, чем следует ожидать от предмета его размеров.
Экс-интерпретатор вскакивает с воплями, из которых явствует, что именно он думает о
всех хардерах вообще и обо мне лично. Не обращая внимания на эти крики, я спокойно говорю:
- Между прочим, вы не проклинать, а благодарить должны меня, Шерманов.
- Это еще почему?
- Потому что, если бы вы попытались включить "регр", то привели бы в действие
взрывное устройство, спрятанное в вашем "медальончике". Мощность его не очень большая, но
ее хватило бы, чтобы превратить нас обоих в кровавые ошметки... И как это вас сразу не
удивило, что второй прибор оказался тяжелее, чем первый?
Лик с вызовом вскидывает подбородок:
- А откуда вам известно, что это второй?.. - начинает он, но тут же осекается. Да-а-а,
конспиратор из него никудышный. Теперь понятно, почему ему так долго не давали
встретиться со мной.
Я позволяю себе усмехнуться - первый раз за время нашего разговора. Все-таки приятно
говорить о взрыве и о своей гибели в сослагательном наклонении.
- У меня непомерно развита интуиция, - скромно признаюсь я, - и иногда она
нашептывает мне удивительные вещи. Например, тот факт, что вам удавалось каким-то чудом
избегать встреч со мной, позволил мне сделать вывод, что либо речь идет о случайных
совпадениях, либо вы каким-то образом способны предвидеть будущее. Поскольку в
совпадения и случайности я не верю с детства, то, с учетом моих знаний о так называемых
"реграх", мне оставалось предположить, что являетесь счастливым обладателем этого прибора.
Впрочем, как и сотни других людей, но речь сейчас не о них... И вот сегодня, когда я был уже
готов признать, что зашел в тупик, передо мной, как ангел с небес, внезапно появляетесь вы
собственной персоной. Я правильно предположил, что ваш прибор отказал... допускаю даже,
что у него просто села батарейка... Тем не менее, вы только что все-таки попытались
воспользоваться им. Следовательно, не далее, как сегодня, вы имели встречу с тем, кто вручил
вам первый регр - это было, если не ошибаюсь, полгода назад? - чтобы обменять вышедший
из строя прибор на работоспособный. Задействовав всё своё воображение, я могу
предположить, что при этом вы выразили намерение встретиться с надоевшим вам хардером,
дабы отвязаться от него раз и навсегда. Однако, это вовсе не входило в планы ваших партнеров,
и они снабдили вас не регром, а миниатюрной бомбочкой в медальоне, чтобы убрать и вас, и
меня...
- Вы врете! - протестует Шерманов, глядя, как завороженный, на медальон, который я
раскачиваю на длинной цепочке наподобие маятника. - Вы всё это выдумали, черт бы вас
побрал!.. С какой стати кому-то пытаться меня прикончить?
Тот факт, что он стал ко мне обращаться на "вы", даже при прочих непарламентских
выражениях не может не радовать. Остается надеяться, что это только первый этап в наших
взаимоотношениях с этим красавчиком.
- Хорошо, - говорю я. - Я могу вернуть вам эту штуковину, но при одном условии:
включите её тогда, когда я уйду. Потому что я не собираюсь взлетать на воздух, даже если вы
составите мне компанию!..
И протягиваю "медальон" Шерманову. Красавчик машинально берет "прибор", но как-то
неохотно, и в глазах его я читаю страх. Похоже, что мои слова понемногу начинают доходить
до этого типа.
А потом он взрывается - к счастью, на этот раз не в буквальном, а в переносном смысле
- и я вовремя перехватываю его руку, в которой зажата миниатюрная смерть, иначе еще
немного - и он швырнул бы "медальон" в открытое окно (в этом старом отеле, окна по
старинке настоящие, с открывающимися рамами)...
- Сволочи! Вот сволочи!.. Решили меня подставить, значит? - ревет он перехваченным
голосом. - Чтобы я отдал богу душу на пару с хардером? Чтобы всё было шито-крыто, концы
в воду?!.. Вот вам, суки! - И он делает непристойный жест, который выглядит тем более
нелепо, потому что не имеет конкретного адресата.
- Возьмите себя в руки, Шерманов, - говорю я. - Вон, хлебните своего
успокоительного. - И киваю в направлении бара-холодильника, уставленного разноцветными
и разнокалиберными сосудами.
Шерманов следует моему совету и, опустошив еще один полный фужер, действительно
восстанавливает былую уверенность в себе.
- Вы правильно всё расписали, хардер, - говорит он, подходя к окну и задумчиво глядя
вниз с высоты сорок восьмого этажа. - Если не считать кое-каких деталей...
- Например? - спрашиваю я, чтобы хоть немного подбодрить его.
- Ну, да, у меня действительно был "регр". Только он вовсе не отказывал и до
сегодняшнего дня действовал, как надо... Однако, скорее всего, эти гады мне подменили его
сегодня. Они действительно вышли на меня, но не по моей просьбе, а по своей инициативе... Я
тоже сначала удивился: вроде бы срок действия моего "регра" еще не истек, так что рано
предлагать новый. Но потом всё встало на свои место, когда они сказали, что я могу больше не
избегать встреч с вами, а, наоборот, должны постараться встретиться, но, естественно, не чтобы
ответить правду на ваши вопросы, а чтобы всё отрицать и валять дурака...
Он отхлебывает из фужера и, пользуясь этой паузой, я спрашиваю:
- Значит, это они неделю назад велели вам держаться от меня подальше?
- Это и дураку понятно, - ехидно ответствует он, поворачиваясь ко мне.
- Они сказали, почему вы должны избегать встреч со мной?
- Да вообще-то они меня не принуждали, - опускает голову Шерманов. - Но
прозрачно намекнули, что способны лишить меня удовольствия пользоваться "регром" в любой
момент... Лично я так понимаю, что они стремились сохранить в тайне существование
подобных штучек.
- Правильно понимаете, - соглашаюсь я. - Ну а дальше?
- А что - дальше? - задиристо вскидывает голову он. - Да, я действительно водил вас
за нос. С "регром" это было нетрудно...
- Он что - действительно помогает предвидеть будущее? - интересуюсь я. - Раз уж
ваши благодетели предусмотрительно запустили вас на встречу со мной без этого прибора, то
опишите хотя бы, как он действует.
- Откуда я знаю, как?.. - огрызается Лик. - Я вам что - ученый или технарь?.. Да если
хотите знать, я даже не знаю, что там у него внутри, у этого адского прибора!.. Они меня сразу
предупредили, что при попытке вскрытия корпуса начинка самовоспламеняется и выгорает в
два счета!.. И никакое будущее он не предсказывает, тут вы опять маху дали, хардер... Скорее,
наоборот, он...
Шерманов внезапно осекается, и причиной этого является, видимо, выражение моего
лица. Я не могу наблюдать себя со стороны, но вид мой, наверное, в этот момент поистине
страшен.
А у вас хватило бы хладнокровия наблюдать, как в спину человека, с которым вы
беседуете, целится из какой-то огнестрельной штуковины тип, сидящий в кабине двухместного
аэра рядом с пилотом? А аэр этот, как огромное летающее насекомое, висит беззвучно и
неподвижно в воздухе прямо напротив окна номера, в котором происходит беседа.
Я что-то кричу Шерманову и даже прыгаю к окну, в надежде поймать своим лбом или
грудью одну из тех пуль, которые предназначены красавчику, чтобы при повторении данного
эпизода попытаться предотвратить это бессмысленное убийство.
Но я не успеваю к окну, а люди в аэре, видимо, прекрасно осведомлены о том, что хардера
нельзя убивать.
За окном звучит серия свистящих смачных шлепков, напоминающих шлепанье ладонью
по чьей-то мокрой спине, и Лик, в груди которого мгновенно возникают бурые фонтанчики,
падает лицом вниз, так и не успев вытащить одну руку из брючного кармана, а потом аэр резко
взмывает вверх, и лишь потом, словно ставя точку в этом эпизоде, с подоконника падает на пол,
разбиваясь на мелкие осколки, красивый фужер на длинной ножке...
Я пытаюсь повернуть своего недавнего собеседника лицом вверх, хоть и вижу, что это
бесполезно, потому что он явно убит наповал меткой рукой профессионала, но мне почему-то
очень надо заглянуть напоследок в его угасающие карие глаза, хотя руки мои скользят в теплой
и липкой жидкости, и перевернуть Шерманова на спину у меня получается лишь с третьей
попытки.
Труп глядит на меня укоризненно застывшим взглядом, а я могу лишь стиснуть зубы
покрепче. Ни на что иное я в эти секунды все равно не способен.
Глава 4. Хардер Портур (Х+20)
С нашей первой встречи с хардером Шермом прошло почти три года, но он ничуть не
изменился. Во всяком случае, в отношении бильярда. С ним по-прежнему бессмысленно играть.
Это все равно, что пытаться обставить комп в крестики-нолики или в тесте на сравнительную
скорость реакции. Стоит Шерму взять в руки кий и, снисходительно приговаривая: "Что-то вы
сегодня, дружище, не в форме", бросить цепкий взгляд серых глаз на зелено-суконное поле, по
которому в кажущемся беспорядке раскатились разноцветные шары - и можно не тратить
время зря, а либо расставлять шары для новой бессмысленной партии, либо прощаться со своим
партнером и уходить восвояси.
И, тем не менее, в течение этих трех лет я регулярно, чуть ли не по расписанию,
встречаюсь с ним, чтобы проиграть с "сухим" счетом три-четыре партии. Иногда я и сам
спрашиваю себя, что привлекает меня больше -машинная безошибочность ударов моего
противника или его рассуждения вслух на отвлеченные темы - и всякий раз не могу ответить
на этот вопрос. Возможно, и то, и другое. А может быть, и нечто третье, что лишь витает в
воздухе...
Я не знаю, над какими проблемами он работает. Сам Шерм никогда не рассказывает мне о
своей работе. Впрочем, моей деятельностью он тоже не интересуется. Среди хардеров,
особенно первоуровневых, не принято делиться друг с другом опытом. И не потому, что мы
равнодушны друг к другу. Скорее, у нас считается нетактичным указывать другим, какие
промахи и ошибки они допустили и как бы им следовало поступить. Во всяком случае, лично
мной руководят именно эти соображения...
Мы никогда не договариваемся об очередной встрече с моим постоянным партнером,
потому что деятельность хардера, работающего в автономном режиме, невозможно
распланировать и рассчитать заранее. Однако почему-то в большинстве случаев так получается,
что, когда я появляюсь в Клубе, Шерм уже обретается в бильярдной, маясь от отсутствия
жеалющих сыграть с ним. Кроме меня, никто больше не желает противостоять гению бильярда,
и, возможно, что мое стремление сражаться с ним на зеленом сукне вызвано излишней
чуткостью к человеку, обиженному невниманием со стороны коллег.
Но сегодня, когда я, решив, что давненько не держал в руках кий, появляюсь в Клубе,
Шерма здесь нет. Я это ощущаю сразу, едва переступив порог, хотя из бильярдной доносятся
ожесточенный стук сталкивающихся шаров и громкие возгласы игроков. Во мне словно
срабатывает какое-то шестое чувство.
Делать нечего, на нет и суда нет - и я, не спеша и не чувствуя вкуса, обедаю в столовой,
а потом какое-то время слоняюсь по почти пустым коридорам и залам, не зная, чем заняться...
Он перехватывает меня в музее, куда меня к тому времени занесло с бокалом
прохладительного пунша.
Я как раз созерцаю реконструированный на голо-раме эпизод, который стал вечным
примером хардерской самоотверженности.
... Это случилось почти сорок лет тому назад в Бразилии, где разразилась страшная
эпидемия, выкашивавшая за считанные дни целые города и области. Ценой неимоверных
усилий спасателей-"чрезвычайщиков" очаги заражения удалось-таки блокировать в нескольких
населенных пунктах, откуда было эвакуированы все жители. Было принято решение
уничтожить, стереть с лица земли вирусоносные здания и прочие городские конструкции. Для
этого планировалось пустить в ход несколько мощных вакуумных бомб, оставшихся после
всеобщего разоружения.
Когда Мату-Гросу, где еще недавно проживали пятьсот тридцать тысяч человек,
окончательно опустел, и началась автоматическая инициация вакуумных зарядов, заложенных в
разных концах городка-смертника, за пятьдесят восемь секунд до взрыва, откуда ни возьмись,
на центральной площади появился автобус, не спеша кативший по мостовой. И во всю ширину
его корпуса красовалась надпись крупными буквами: "ПЕРЕВОЗКА ЛЮДЕЙ".
Люди за пультами управления взрывными устройствами могли лишь ругаться на разных
языках, кусать локти и рвать на себе волосы. Останавливать инициацию на последней минуте
было чревато гигантской экологической катастрофой. К тому же, не было уверенности в том,
что в автобусе кто-то есть. Ответственные за эвакуацию клялись и божились, что каждая пядь
земли в городе была несколько раз проверена на предмет отсутствия людей. А на отчаянные
призывы и обращения по различным средствам связи автобус не откликался.
И тогда один из хардеров, стоявших в оцеплении вокруг Мату-Гросу, которого звали
Жегар, забрался в кабину джампера и бросил его со страшным ускорением одним длинным и
точным прыжком к странному автобусу. Ему удалось закрепить на корпусе машины присоски
грузовых магнитов и оторвать автобус от земли, но джампер тут же стал терять высоту, и,
Жегар понял, что мощности его турбин не хватает, чтобы перепрыгнуть через городские
постройки вместе с автобусом, и что каждый килограмм лишнего веса имеет значение...
Поэтому хардер включил автопилот, а сам выпрыгнул из кабины, и джампер пересек
границу опасной зоны ровно за секунду до взрыва. А искейпов у хардеров тогда еще не было...
Автобус оказался все-таки пустым, кто-то просто забыл выключить в нем
автомат-кондуктор, но самое скверное в этой истории заключалось в другом. Буквально на
следующий день во Всемирной Сети и в средствах массовой информации по всей Земле
развернулась ожесточенная дискуссия на тему: стоило ли хардеру жертвовать собой, если
вероятность того, что в автобусе находились люди, была равна почти нулю? И слишком многие
посчитали, что - нет, не стоило...
И вот, когда я, наверное, уже в десятый раз наблюдаю за тем, как из кабины джампера с
высоты четвертого этажа падает на жесткий металлопласт фигура в комбинезоне защитного
цвета, меня кто-то окликает сзади.
Он выглядит совсем мальчишкой, и светлые длинные волосы его перехвачены на лбу
широкой белой лентой, а длинные худые пальцы испачканы чем-то фиолетовым, и поэтому он
похож на школьника-неряху. Впрочем, глаза у него почему-то полны немого отчаяния и боли, и
это сразу прибавляет ему лет десять...
- Вы - Лигум? - спрашивает он, и когда я подтверждаю его предположение кивком,
представляется: - А меня зовут Портур...
- Слушаю вас, Портур, - отвечаю я, поворачиваясь спиной к голо-раме.
- Это вы занимаетесь лайнером "Этернель"? - напрямую осведомляется хардер Портур.
Своей нетерпеливой прямотой он еще больше походит на мальчишку. Интересно, сколько
все-таки ему лет? Двадцать пять? Или сорок три? Может быть, именно про таких говорят -
"человек неопределенного возраста"?..
- Что значит - занимаюсь? - притворно удивляюсь я. - Насколько мне известно,
лайнера с таким названием больше не существует в природе. А могу я узнать, коллега, чем
вызван ваш интерес к моим проблемам?
Он опускает голову.
- Возможно, я покажусь вам навязчивым, - говорит он, - но если вы разыскиваете
свидетелей гибели "Этернеля", то я мог бы вам помочь...
- Откуда вы знаете, кого я разыскиваю? - стараясь говорить как можно мягче,
спрашиваю я.
- Так... дошли кое-какие сведения... от кого-то из наших...
- Ну, допустим... И чем же вы могли бы мне помочь?
Портур поднимает голову и с вызовом смотрит мне в глаза.
- Я могу рассказать вам, как погиб "Этернель", - сообщает он. - Потому что я был на
нем в момент взрыва...
Только теперь я догадываюсь, чем испачканы его пальцы. Так называемый "регенератор",
заживляющий ожоги раствор. Вполне возможно, что одними руками он не отделался и что под
одеждой у него еще больше фиолетовых пятен на коже.
- И как же вы туда попали? Ведь в списке пассажиров...
- Всё правильно, в списках меня не было. Я сам дал указание комп-регистраторам
стереть всякие упоминания обо мне из своей памяти.
- Но зачем? - не понимаю я.
- Вы что - не понимаете? - усмехается он с вызовом. - Корабль взорвался, и погибли
люди, много людей, а я... я, как видите, остался жив!..
Я уже все понял, но мне всё еще не хочется верить в правильность своих догадок. Мне
хочется, чтобы это была нелепая, глупая случайность, и чтобы он развеял мои подозрения,
потому что, если они окажутся справедливыми, это будет все равно что выстрел в упор, только
еще больнее и предательски, ведь мы, хардеры, привыкли к тому, что в нас могут выстрелить,
но мы не можем допустить и мысли о том, что кто-то из нас может оказаться трусом или
сволочью...
- Нет-нет, - опять усмехается он, - я не струсил и не посчитал ниже своего
достоинства спасать тех людей... Дело совсем в другом, и я даже не знаю, поймете ли вы - в
чем именно...
Мы стоим с ним посреди пустого зала, но ни ему, ни мне и в голову не приходит, что
можно выйти из музея в холл, где имеется много удобных кресел, и продолжать разговор сидя.
Во время таких разговоров забываешь обо всем.
- Понимаете, Лигум, - продолжает Портур, - я... я растерялся. "Этернель" обратился в
облако раскаленного газа за считанные доли секунды, но аварийная ситуация длилась
достаточно долго, чтобы можно было попытаться что-нибудь сделать. Целых четыре с
половиной секунды...
- Откуда вам это известно? - перебиваю его я.
- Экипаж лайнера успел объявить пассажирам по бортовому селектору, что в двигателе
возникла опасная проблема. А потом грянул взрыв... Я израсходовал несколько первых
"риплеев" на то, чтобы добраться до пилотного отсека...
"Риплей" на нашем жаргоне означает тот промежуток времени, который хардер вынужден
проживать дважды, трижды, сотню раз, чтобы вновь и вновь пытаться избежать своей смерти,
от которой его отшвыривает назад в прошлое искейп.
- У меня было всего двадцать секунд, - продолжает Портур. - И я так и не смог ничего
поделать, чтобы спасти весь корабль. Мне лишь удалось выяснить, что неисправность очень
серьезная и что шансов избежать взрыва практически нет... И вот тогда я встал в тупик.
- В тупик? - не понимаю я. - А спасательный бот? У них был на борту какой-нибудь
катер?
Либо мне это кажется, либо в глазах его действительно что-то блеснуло.
- Катер... - тупо повторяет он за мной, как эхо. - Бот... Да, разумеется, бот был... Аж
на двадцать мест!.. Но вы можете себе представить, как бы это выглядело? Что я должен был
сделать? Ничего не объясняя, приказать пассажирам занять места в спасательном боте? Да, я
испробовал этот вариант... После короткой паузы, во время которой каждый пытался
определить, не шутка ли это какого-нибудь идиота, возникала жуткая паника, и люди
устремлялись к выходу из пассажирского салона буквально по головам друг друга, сбивая с ног
женщин и детей. Поверьте, это было очень страшно!.. - Он тяжко вздыхает и
отворачивается. - В следующий раз я попробовал выдать происходящее за учебную тревогу.
Но тогда они еле шевелились, как вареные мухи, и даже не успевали до взрыва выбраться из
своих кресел!.. Я сбился со счета, сколько раз мне пришлось взорваться и вновь ожить, пока не
стало ясно: спасти всех - безнадежная затея. Значит, надо было спасать хотя бы часть тех, кто
находился на борту корабля...
Портур опять умолкает, и я его не подгоняю. Мне понятно, что он испытал тогда, на борту
обреченного на гибель спейсера, и что чувствует сейчас, признаваясь мне во всем.
- Понимаете, какое дело, Лигум, - наконец, продолжает мой собеседник. - Если бы я
не был хардером, а обычным человеком, не приученным с детских лет решать сложные
моральные проблемы - а самое главное, не высасывать их из пальца, - то я бы, наверное,
плюнул на всё, схватил бы первых попавшихся мне под руку пассажиров, приволок и затолкал
бы их в бот и благополучно отвалил бы от разлетающегося на огненные куски "Этернеля"... Да,
скорее всего, так оно и было бы, и, возможно, меня потом никогда не мучили бы ночные
кошмары и угрызения совести, потому что я твердо считал бы: я сделал всё, что мог, и спасибо
судьбе за то, что она дала мне хоть такой шанс, ведь могло бы быть и хуже... Но ведь я -
хардер, и мне, как и вам, еще в Академии впихнули и в голову, и в душу, и даже в поры кожи
привычку постоянно анализировать правильность своих поступков и мучиться сомнениями.
Это же, оказывается, очень опасно: быть слишком сложным, Лигум!.. Потому что тогда, на
"Этернеле", я принялся ломать голову, как курсант-первогодок на экзамене по практической
этике, над тем, кого же я должен спасать в первую очередь!.. Женщин и детей? Да, но,
во-первых, их не так много на борту, а во-вторых, за считанные секунды мне не успеть собрать
их всех из разных концов пассажирского салона к спасательному отсеку... Значит, в условиях
цейтнота надо решать, кто из окружающих меня людей достоин жить, а кто обречен на смерть?
Но разве я - Господь Бог, которому дано такое право? Я же - всего лишь хардер, и я не
должен, не имею права решать подобные задачки, а если даже и попытаюсь решить их
каким-либо способом, то не будет мне до конца дней моих покоя, потому что я сам буду
пожирать себя, как изголодавшийся хищник-мутант, по странной причуде природы лишенный
инстинкта самосохранения!..
- И тогда вы решили никого не спасать, - подсказываю я ему следующую фразу, когда
он умолкает, оборвав свой истеричный монолог на полуслове-полувсхлипе.
- Так категорично нельзя утверждать, - говорит Портур. - Я ничего не решил... Но со
мной стало происходить что-то неладное, понимаете? В какой-то момент мой мозг, видимо, не
выдержав такого напряжения, просто-напросто отключился, и я... Я пришел в себя только на
борту бота. Один...
Он облокачивается рядом со мной на перила, отгораживающие голо-раму от музейного
зала, и роняет голову на грудь.
Еще вчера я заклеймил бы позором хардера, который рассказал бы мне такие вещи. Мне
было бы противно даже разговаривать и дышать одним воздухом с ним.
Но сейчас я почему-то не испытываю к Портуру подобного отвращения. Не то, чтобы мне
было его жаль, но и судить его я не собираюсь.
- Зачем вы рассказали мне это? - наконец, спрашиваю я его.
Он поворачивает ко мне бледное лицо, и в его глазах я читаю благодарность за то, что я не
назвал его подонком или придурком.
- Я хочу, чтобы вы знали, Лигум, - говорит он. - Во время "риплеев" я испытывал
странное ощущение... Может быть, это вам пригодится в вашем расследовании... Понимаете,
всякий раз, когда искейп отбрасывал меня назад, мне казалось, что в салоне находится намного
больше пассажиров, чем в момент взрыва. Потом, правда, это ощущение у меня пропадало, но в
первые мгновения оно было вполне отчетливым...
- Что ж, спасибо, - говорю я. - Я учту это ...
Портур еще колеблется некоторое время, а потом резко поворачивается и идет к выходу
из зала. По-моему, он хотел подать мне на прощание руку. Если так, то он поступил правильно,
отказавшись от этого намерения...
Я облокачиваюсь на перила ограждения, как только
...Закладка в соц.сетях
