Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...лыбка (если,
конечно, Иринка не дулась).
А сейчас Иринкин рот грустно сжат, и сама она стояла поникшая.
- Он же очень хороший художник!- искренне сказал Журка.
- Хороший, конечно... А в Союз художников который год не принимают.
Он там у них на собрании одного начальника прямо при всех "киношником"
обозвал. Ну вот, с тех пор...
- И выставку из-за этого отменили?
- Я не знаю... Видишь какое дело, он ведь работает в художественных
мастерских, там ему заказ дали - какие-то планшеты для завода
рисо вать. А он увлекся нашей картиной, заказ вовремя не сдал...
Главное, что на заводе-то ничего, согласились подождать, а директор
мастерских расшумелся. В выставком пожаловался... А при чем здесь
выставка? Это же разные вещи - заказ и картины! Просто у него там
друзья...
- У кого?- машинально спросил Журка.
- Да у директора. В выставкоме. Вот они опять и сделали папе
гадость...
- А у Игоря Дмитриевича разве нет друзей? Чтобы заступились за
него?- сочувственно спросил Журка.
Иринка как-то по-старушечьи махнула рукой. И сказала с сердитой
откровенностью:
- А... "друзья". Когда праздник или день рождения, они тут как
тут. А если помочь надо, с начальством ссориться не хотят. Разве это
настоящие друзья?
Журка грустно усмехнулся:
- А от тех, кто настоящие, тоже никакого проку...
- Где они, настоящие-то? - тихо и печально отозвалась Иринка.
Так же тихо и очень серьезно Журка сказал:
- А я?
Они помолчали. Журка вдруг застеснялся, Иринка, видимо, тоже
смутилась. Потом она тряхнула волосами и попросила с хмурой виноватостью:
- Ты уж на меня не сердись...
- За, что?- удивился Журка.
- Да за это... Сегодня на остановке...
- Я так ничего и не понял,- сказал Журка.
- Ну и молодец, что не понял. А я дура...
- Да ладно тебе... Пойдем к нам! Мама пирог с яблоками печет.
Иринка покачала головой:
- Нет. Мама сейчас папе капель даст и в постель уложит, а он
всегда просит: "Ришка, посиди со мной рядышком". Я уж пойду посижу...
Журка брел от Иринки, пинал перед собой пустую коробку от сигарет
"Космос" и думал про Игоря Дмитриевича. И про Иринку: какая она
сегодня хмурая и по-взрослому озабоченная.
По правде говоря, в Иринкином разговоре о всех этих выставкомах,
заказах и отцовских недругах Журке почудилось что-то ненатуральное.
Будто она повторяла не свои слова. Но тут же он подумал:
"Ну и повторяла. А что такого? Слышала, как отец рассказывает, а потом
со мной поделилась..." Иринкина тревога об отце была настоящая и
большая, Журка это чувствовал и сам теперь тревожился. Он знал точно,
что Игорь Дмитриевич хороший и добрый. Недаром же, когда смотришь
на "Путь в неведомое", даже горло начинает щекотать от вол нения.
Знал он и то, что еще в прошлом году Игорю Дмитриевичу сказали
все в том же непонятном выставкоме: "Написано недурно, однако сюжет
у вас какой-то странный. Любители живописи ждут от художников, что
они отразят современность, а у вас какой-то Грин или Жюль Верн..."
Олухи, честное слово!.. Только бы Игорь Дмитриевич не расстроился
слишком сильно и не заболел. А то больше не будет хороших минут
и веселых разговоров в солнечной комнате с качелями. Лето совсем,
совсем скоро кончится...
И словно в доказательство близкой осени пахнул из-за угла холодный
ветер. Неожиданный и резкий. Угнал в канаву сигаретную коробку,
хлестнул по ногам колючей пылью и мусором, запорошил глаза. Серая
тучка набежала на солнце.
Журка моментально озяб. Но назло ветру и назло всем печальным
мыслям решил, что домой не пойдет, а, раз уж есть свободное время,
забежит сейчас к Лидии Сергеевне. Потому что улица Кирова в двух
кварталах.
Эта мысль улучшила Журкино настроение. Он подумал, что у Игоря
Дмитриевича, может быть, скоро все наладится, зашагал быстрее, согрелся
на ходу и к дому Лидии Сергеевны подошел совсем весело.
Дом был новый, девятиэтажный.
Лидия Сергеевна стояла на площадке второго этажа. Держала свернутый
половик и "выбивалку".
- Ой, Журка!.. А почему ты сверху бежишь?
- Я прокатился на лифте до девятого этажа!- радостно признался
Журка.- А там меня прорвала из кабины какая-то старуха... Жалко ей,
что ли? Я на лифте всего третий раз в жизни ехал.
- Какой ты молодчина, что пришел!
- А вы ковер чистить пошли? Давайте я вы колочу!
- Я ухе. Пойдем к нам...
В прихожей их встретил круглощекий больше глазый пацаненок лет
четырех. Лохматый и серьез ный.
- Ой, это Максимка? - удивился Журка.- Здравствуй, Максим. Какая
ты громадина...
- Здхавствуй,- ответствовал Максим, задрав голову.- Ты тоже
гхомадина. Ты кто?
- Это Юрик Журавин, он к нам в прошлом году приходил,- объяснила
Лидия Сергеевна.- Но ты не помнишь...
- Не помню,- согласился Максим.- Я тогда был маленький, а их
много было. Целая пхохва.
- Что за выражения,- сказала Максимкина мама, а Журка засмеялся:
- Ты такой большой, а почему букву "эр" не научился говорить?
- Стахаюсь- сообщил Максим.
- Он не старается, он лентяй,- сказала Лидия Сергеевна, подтолкнула
Максимку к двери, и все вошли в комнату.
У окна сидел и копался в транзисторном магнитофоне Валерий Михайлович,
муж Лидии Сергеевны. Он был очень серьезным, даже угрюмым
человеком. Вернее, таким его считали те, кто плохо знал. Но витязи-то
его знали хорошо. Он всех их перекатал на своих широких плечах,
каждому сделал покрытый серебряной краской меч, многих мальчишек
научил мастерить из бумажных листов самолеты хитрой конструкции
(потом ему за это попало от Лидии Сергеевны, потому что самолеты
часто взлетали из-под парт во время урока).
Валерий Михайлович работал авиационным техником в Картинске на
местном аэродромчике, а сейчас, наверно, в большом аэропорту. А может
быть, и в другом месте. Он разбирался не только в самолетных моторах,
а кажется, во всем на свете. Все, что хочешь, мог смастерить
и починить: и деревянный самострел с хитрым спуском, и цветной телевизор...
Работал Валерий Михайлович всегда молча. Он считал, что чем
больше человек шевелит языком, тем хуже работает руками. Но не всегда
он был молчаливый. Однажды в походе у костра он целый час рассказывал
сказку про маленького робота по имени Трикола (три кола-значит,
три единицы, номер сто одиннадцать)...
Лидия Сергеевна поставила Журку перед собой и весело сказала:
- Валерий, смотри, кто пришел. Помнишь Журавленка?
Валерий Михайлович поднял голову, глянул из- под насупленных
бровей, вдавил большой палец в ямку на подбородке (такая была у него
привычка) и сказал, подумав:
- Я всех помню. Я эту пичугу для доски почета снимал...
- А вот и перепутал!- засмеялась Лидия Сергеевна.- Для доски ты
снимал его друга Рому Светлякова да еще трех девочек...
Она так просто, легко вспомнила о Ромке. Без всякой печали. Ну
и правильно, так и надо. Пусть будет, будто Ромка живой...
- А меня вы тоже фотографировали,- сказал Журка.- Для стенгазеты.
- Совершенно верно!-обрадовалась Лидия Сергеевна.- У тебя там
еще стихи были! Про Новый год. Как же там? А, вот...
"Ой, не надо",- подумал Журка и слегка покраснел. Но Лидия Сергеевна
уже декламировала:
Вот и Новый год пришел,
Всем нам стало хорошо.
Пусть нам вьюга лица лижет,
Лето все же стало ближе...
- Видишь, я запомнила... А сейчас пишешь стихи?
- Нет, что вы,- испугался Журка.- Это я нечаянно тогда сочинил.
А с тех пор почти и не пробовал.
Валерий Михайлович встал. Шагнул к Журке.
- Эту газету я тоже помню... Ну, здравствуй. Теперь здесь живешь?
Он протянул Журке громадную пятерню. Журка положил в нее свою
ладонь и сказал:
- Мы недавно переехали.
- Ну и молодец. А то Лида у меня тут совсем извелась без ребят.
- Не сочиняй. Мне хватает Максима и тебя. Оба неслухи...
- Женский гнет,- сказал Валерий Михайлович и вернулся к подоконнику.
Лидия Сергеевна усадила Журку, развернула складной стол, сказала,
что утром приезжала ее мама, привезла всякого варенья и сейчас
они будут пить чай.
- Ты какое варенье любишь, Журка?
- Всякое,- подал голос Максим, который уже приволок ящик с
"констхуктохом" и агитировал Журку строить самолет.
- Я, между прочим, спрашиваю не тебя, а Журку...
Журка посмотрел на Максима, улыбнулся и сказал:
- Всякое...
- Заговорщики.
Пока Журка и Максим свинчивали из дырчатых пластмассовых полосок
"кхылья", на столе появились вазочки, блюдца и разной величины
фаянсо вые чашки.
- Журка, помнишь эту? Вы с Ромой всегда из таких пили, из больших,
чтобы лишний раз не наливать. Их две было, а потом одна разбилась.
Так жаль...
Журка внутренне вздрогнул. Но не сказал ничего, подошел к столу,
взял в ладони тяжелую чашку с синим кораблем и надписью "Путешествие
Магеллана". Покачал тихонько...
- Устраивайся ближе к варенью, Журка... Эй, мужчины, садитесь!
Они пили чай со "всяким" вареньем и вспоминали свой третий "В".
Вспоминали прием в пионеры и последний поход.
- Хороший был поход,-вздохнула Лидия Сергеевна и улыбнулась
Журке глазами: "Ничего, все равно хороший". Она думала, что он до
сих пор страдает из-за той истории. Журка сморщил переносицу и спросил:
- Вы никому не говорили?
- Что ты! Никому-никому...
- Смотрите-ка, тайны у них,- заметил Валерий Михайлович.
- Да, представь себе...
- Теперь уже не тайна,- сказал Журка, набравшись смелости.- Теперь
можно рассказать. Потому что я себе за то дело, знаете, как
отомстил...
И он, качая от смущения ногами и пряча нос в кружку, поведал
про экспедицию на кладбище и про Федота. Лидия Сергеевна смешно поежилась:
- Ой-ей-ей. Я бы померла от страха. Какой ты отчаянный...
- "Отчаянный",- усмехнулся Журка.- Просто выхода не было. Я подумал:
"Что скажу Ромке, когда приедет?"
Чашка грела Журке ладони фаянсовыми боками. Он опять покачал ее
и тихо сказал:
- У меня с трещинкой была, а эта без трещинки. Ромкина... Лидия
Сергеевна, у вас есть Ромкина фотокарточка? Я давно не видел его...
- Есть, конечно. У меня все ваши есть, я сейчас достану... А у
тебя разве нет?
- У меня только общая, где весь класс. Ромка там боком стоит,
лицо плохо видно.
- Можно найти хороший негатив и напечатать портрет. У Валерия
все фотопленки хранятся... Только снимки-то давно делались, сейчас
он подрос, наверно, как и ты. Написал бы ты ему: пусть свежую фотокарточку
пришлет... Что с тобой, Журка?
А что? С ним ничего. Осторожно поставил чашку, даже не плеснул
на скатерть...
Она ничего не знала. Она уехала из Картинска почти сразу после
того похода, и потом никто не написал и не сказал ей о Ромкиной гибели...
И сейчас давнее Журкино горе, к которому он привык, для нее
оказалось новым и неожиданным.
Наверно, ей хотелось заплакать, но она только сжала губы и минуту
или две молча сидела и водила по клеенке блестящей ложечкой.
Потом сказала в нависшей тишине:
- Ромка, Ромка... Вот ведь судьба какая... За что людям такое
горе?
"Молнии,- хмуро подумал Журка.- Разве они спрашивают?" И тихо
объяснил:
- Там поперек дороги проехал самосвал, а из кузова песок сыпался.
Получилась такая горка на асфальте, как бархан. Они на нем взлетели,
будто на трамплине, перевернулись и в столб... в бетонный...
Валерий Михайлович вдруг встал из-за стола.
- Лидуша, ты в ванную пока не ходи... Максим, пойдем, ты мне
поможешь.
Лидия Сергеевна и Журка остались вдвоем. Чаю больше не хотелось.
Они сели рядышком на тахте, стали говорить о другом, не о Ромке.
Лидия Сергеевна расспрашивала про маму и папу, про здешнюю школу.
Журка охотно рассказывал и привинчивал хвостовое оперение к недостроенному
Максимкиному самолету. Но разговор шел без прежней веселости.
Будто печальный Ромка сидел здесь же в уголке и слушал...
Через полчаса появились Валерий Михайлович и Максимка. Валерий
Михайлович положил Журке на колени большую, с четверть газетного
листа фотографию. Она была только что отпечатанная, горячая от глянцевателя.
Веселый Ромка смотрел со снимка мимо Журки, куда-то вдаль и
немного вверх. Будто следил за улетающей птицей. Но казалось, что он
сейчас шевельнет глазами, встретится взглядом с Журкой - зрачки в
зрачки.
Потому что он был совсем живой. Чудилось, что губы его все
сильнее растягиваются в улыбку, а раскиданные ветром легкие волосы
шевелятся.
Снимок был сделан не для Доски почета, а гораздо позже. Ромка
уже в пионерском галстуке, а за плечами у него видны ветки с молоденькими
листьями.
- Это когда в пионеры принимали?-спросил Журка.
- Да,- сказала Лидия Сергеевна.- Валерий хотел каждому сделать
портрет на память, да не успел проявить и напечатать. Жили-то мы,
помнишь, в каком доме? Ни крана с водой, ни уголка, чтобы увеличитель
пристроить...
Ромка улыбался - такой знакомый: со старым шрамиком над левой
бровью, с постоянной трещинкой на верхней губе (он всегда ее трогал
языком), с темным квадратиком пустоты на месте выпавшего зуба...
- Вы даже не знаете, какое громадное спасибо,- шепотом сказал
Журка.
На улице Журку опять ударил осенний ветер. Серые быстрые облака
то и дело закрывали солнце. Сорванные с тополей листья горизонтально
летели навстречу и подсохшими краями чиркали по Журкиному лицу. Царапающий
холод забрался под вздувшуюся рубашку... Однако Журка не
пошел сразу домой. Он заскочил по дороге в книжный магазинчик. Там в
застекленной витрине среди брошюр и атласов были выставлены эстампыоттиски
рисунков и гравюр в тонких металлических Ромках. На каждом
ярлычок с ценой.
В застегнутом кармашке с черной ленточкой у Журки лежали три
рубля. Он давно их носил с собой: все надеялся найти в магазинах акварельные
краски "Нева". А сейчас купил эстамп "Березки". Березки
как березки - еще голые, апрельские, над мокрой полянкой под бледно-голубым
небом. Все это Журку не интересовало. Ему нужна была рамка
со стеклом.
Дома Журка отогнул зажимы на жестяных угольничках и вставил
Ромкину фотографию. Она подошла почти точно, только сбоку пришлось
чуть-чуть подрезать. Журка привязал к рамке шнурок от старых ботинок,
вбил над постелью гвоздь, повесил снимок.
Отошел немного, посмотрел. Получилось здорово. Красиво. Аккуратно
так. Только...
Только как-то не так. Слишком уж аккуратно. Как в музее. Стекло
отгородило Ромку от Журки. От нынешнего дня. От жизни.
Журка испугался. Он торопливо разобрал рамку, выхватил снимок,
двумя кнопками кое-как приколол к обоям.
И стало все как надо, честное слово! Фотография опять сделалась
живой. Будто Ромка сам только что прибежал с улицы, размахивая этой
карточкой:
- Хочешь, подарю?
И они вдвоем, дурачась и веселясь, пришпилили ее к стенке...
На тахту, длинно мурлыкнув, прыгнул Федот.
- Зачем пришел, усатый лентяй?- сказал Журка.- Смотри, это Ромка...
Если бы не он, я бы ни за что не пошел бы тогда на кладбище. И
никто бы тебя глупого не спас. Так что имей в виду...
Федот зажмурился и зевнул.
Ромка смеялся, глядя вслед улетающей птице.
...А "Березки" Журка опять вставил под стекло и повесил в большой
комнате. Пускай напоминают о весне, когда за окнами осень.
Детективная история
За окнами набухало пасмурным светом октябрьское утро, но в
классе еще горели лампы. Журка стоял у доски и рассказывал о негритянских
волнениях в Алабаме. Он говорил о пожарах и стрельбе, но
слушали не все. Кое-кто дремал, потому что не доспал, торопясь на
политинформацию. Кое-кто украдкой, чтобы не увидела Маргарита Васильевна,
готовил английский. Ну и ладно, они по крайней мере не мешали.
А Толька Бердышев, вздрагивая пухлыми щеками, стрелял пшеном
из стеклянной трубки. И, как нарочно, по тем, кто слушал.
- Кончал бы ты, Бердышев,- сказал наконец Журка.
Тот быстро убрал трубку. А Маргарита Васильевна, сидевшая на
первой парте, обернулась:
- В чем дело, Бердышев?
- Ни в чем,- сказал Толька и захлопал белыми ресницами.
- Журавин, в чем дело?
Журка смешался. Получилось, что он на ябедничал. Но Иринка
бесстрашно сказала со своей парты:
- Он крупой плюется, дубина такая. Сам не слушает и другим не
дает...
- А чего тут слушать? Это по телеку тыщу раз говорили.
- Да ты по толику только мультики да хоккей смотришь,- сказал
Сашка Лавенков и запихнул в парту учебник английского.
- Нет, еще передачу "Для вас, малыши",- вставил Горька.
- Ну-ка, прекратите,- потребовала Маргарита Васильевна.- Журавин,
продолжай... Он, кстати, очень интересно рассказывает,- добавила
она и незаметно зевнула.
- Только пускай покороче,- тоже зевнув, попросил Борька Сухоруков
по кличке Грабля, человек из компании Капрала.
- Не нравится - топай из класса!- вдруг взвинтился Журка.- Тебе
вообще на все на плевать, кроме своей шкуры! Вот вогнали бы в тебя
всю обойму, как в того мальчишку, тогда бы по-другому запел!
- В какого мальчишку? - удивленно спросил кто-то. Многие уже
забыли, как Журка рассказывал, что волнения начались после гибели
негритянского мальчика: его застрелил недалеко от школы полицейский.
- Слушать надо,- подала голос Лида Синявина, соседка Горьки.
- А мы слушали,- нахально сказал Бердышев.
-Ага! Особенно ты!- зло откликнулась Иринка.- Тебе про пули говорят,
а ты пшеном пуляешь. Тебя самого бы туда, где стреляют, в
Алабаму...
- За что его туда, бедного?- ухмыльнулся Грабля.
- За глупость,- сказал Сашка Лавенков.
Журка молчал. Оттого, что за него так быстро и решительно заступились,
он заволновался, даже в глазах защипало. А Бердышев в самом
деле дубина!
- Ничего ты не понимаешь,- сказал ему Журка.- Там же на
с а м о м д е л е дома горят, там людей убивают. Вот прямо сейчас,
только с другой стороны Земли, вон там, под нами...- Журка
ткнул пальцем в пол, и все тоже посмотрели вниз, будто сквозь громадную
земную толщу могли увидеть отблески алабамских пожаров.
С Маргариты Васильевны сошло спокойствие. Она поворачивала голову
то к Журке, то к ребятам и, видимо, думала: вмешаться или пока
не надо?
- Они там стреляют, а я, что ли, виноват,- обиженно проговорил
Бердышев.- Я-то что могу сделать?
Кто-то засмеялся, а Журка сказал отчетливо:
- Ты хотя бы не плюйся, балда, когда о чужом горе говорят.
Наступила какая-то виноватая тишина. В этой тишине учительница
произнесла:
- "Балда"- это лишнее. А остальное все правильно. Продолжай,
Журавин.
- Да я все сказал.
- Молодец... Есть у кого-нибудь вопросы к Юре Журавину?
Лида Синявина подняла руку:
- Только у меня не вопрос. Я добавить хочу... Рассказать.
- Очень хорошо...
- У меня дома такая книжечка есть, назы вается "Стихи негритянских
детей Америки". Там такие стихи... Ну, может быть, не очень
складные, но такие- отчаянные какие-то. Вот одна девочка написала...
Можно, я прочитаю?
- Ты выйди к доске.
- Да нет, я здесь . . - И она заговорила тихо и раздельно:
Мир такой просторный для всех,
Большой и зеленый,
А нам некуда идти:
В эту сторону пойдешь -
Горе и боль,
В ту сторону пойдешь -
Черная пустота.
И мы бредем, бредем по самой кромке.
Куда же нам идти?
Нет никакого пути.
И крошится под ногами тропа.
Как лед-тонкий и ломкий...
- Молодец, Лида. Очень искренние стихи. Садись.
- Я еще... вот...
Мы дети,
Но в наших телах - тонких и черных -
Боль долгих веков.
Боль миллионов рабов,
Увезенных с потерянной родины.
Зачем, учитель, вы нам говорите
О нашей свободе,
Если на наших руках и ногах
Красными браслетами
До сих пор
Проступают следы кандалов?
Красные - на черном...
Лида помолчала и села.
Пока она читала, Журка вспомнил Олаудаха и теперь сказал притихшим
ребятам:
- У меня книжка есть, очень старинная. Про приключения негритянского
мальчика, про рабство. Он был предком вот этих ребят, у которых
стихи. В этой книжке так же... такая же боль...
- А может быть, ты принесешь и мы почитаем?- предложила Маргарита
Васильевна.- Это было бы очень интересно. Так сказать, перекличка
эпох. Можно было бы включить в план пионерской работы.
- Я могу принести. Только ее трудно читать вслух, там язык такой...
несовременный. Она в позапрошлом веке напечатана.
- Надо же, какая старина!- удивилась Маргарита Васильевна.- А
если ее всю не читать, а ты просто покажешь ее, а самые интересные
места перескажешь своими словами? Можно устроить интересный сбор...
- Ладно,- сказал Журка.
На уроке английского Иринка и Журка тихонько шептались. Иринка
предложила интересное дело: попросить отца, чтобы он нарисовал картинки
про Олаудаха. Перед сбором их можно развесить в классе.
- Лучше я попрошу Валерия Михайловича их переснять и сделать
слайды,-сказал Журка.- У него это здорово получается. Слайды можно
на экране показать, будет почти кино.
- Тогда надо музыку подобрать подходящую...
- А Игорь Дмитриевич согласится сделать рисунки?
- Неужели нет? Ты сегодня же книжку принеси. . .
Когда Журка вернулся из школы, папа был дома: приехал на обед.
Он две недели назад вернулся из колхоза и работал теперь на строительстве
нового квартала совсем неда леко от Парковой улицы. Возил
на своем КамАЗе кирпич и облицовочные плиты.
Сейчас папа на кухне разогревал суп, который они с Журкой сварили
вчера вечером.
- Обедать будешь, Юрик?
- Нет, я в школе поел... Ты у мамы был?
- Заезжал на минутку. Нормально. В пятницу выпишут.
Журка вздохнул: до пятницы еще четыре дня.
Маму положили в больницу на обследование. Журка знал, что ничего
опасного нет, просто проверка, но без мамы дома было скучно. Поэтому
он каждый день до вечера сидел у Иринки, даже уроки там готовил.
Он и сейчас решил, что возьмет книжку про Олаудаха и сразу побежит
к Брандуковым.
Журка подошел к стеллажу, потянулся за книгой... и остановил
руку. Что-то на полке было не так. Непривычно. Нет, "Олаудах" стоял
на месте, но рядом... рядом не оказалось высокой книги с трещиной на
желтом кожаном корешке - "Сочинения об описи морских берегов " .
Журка знал на память все книжные корешки, твердо помнил их порядок
на полках. Еще вчера "Опись берегов" стояла рядом с "Олаудахом".
А сейчас там темнел переплет "Истории кораблекрушений".
Сначала с удивлением, потом с тревогой Журка обшарил глазами
все полки. Заглянул в ящик стола и даже под тахту. Потом громко
спросил:
- Папа, ты не брал книгу с моих полок?
Было слышно, как отец звякнул о тарелку ложкой, откашлялся и
сказал:
- Я к твоим книгам и не подступаюсь. Себе дороже...
Куда она могла деваться? Чертовщина ка кая-то...
Журка с опаской пересмотрел на полках свои сокровища. Все было
на месте. Кроме "Сочинения об описи морских берегов".
Вчера вечером он листал эту книжку, пока не пришел Горька. Потом
поставил на место. С Горькой они поболтали, затем он сдул у Журки
задачу по математике, которую сам решить не мог, взял с собой
"Всадника без головы" (не с этих полок, а из большой комнаты) и побежал
домой. Может, прихватил и "Опись берегов"? Но зачем она Горько?
И почему без спросу? Подумать про Горьку что-нибудь плохое Журка
не мог. Даже стыдно делалось при такой мысли.
Но... фантастики ведь тоже не бывает. Может, воры забрались,
пока никого не было дома? Но тогда почему взяли только непонятную
морскую книгу?
Журка побежал к Горьке. Домой заходить не стал (недолюбливал
Горькиного папашу), а стукнул в окно. Горька тут же вышел.
- Слушай,- сказал Журка слишком беззаботным тоном,- у тебя какие
мои книжки? Горька удивился:
- Ты не помнишь, что ли? "Волшебник Изумрудного города", "Сын
полка". Еще "Всадник без головы", я вчера взял... Журка опустил глаза
и спросил небрежно:
- А морских, старинных, случайно нет?
Горька удивился сильнее:
- Каких морских?
- Ну, тех, с моих полок...-неловко сказал Журка.- Понимаешь,
нету "Сочинения об описи берегов"... Вчера еще была, а сейчас нет...
Горька усмехнулся:
- Ну, ты даешь... Я в этих книгах что понимаю?
- Я подумал, что, может, случайно вместе со "Всадником" прихватил,-
тихо сказал Журка и почувствовал, что краснеет.- Может, лежали
рядом... ну и... вот так получилось...
Они на миг встретились глазами и моментально поняли друг друга.
"Я не хочу на тебя думать,- сказали Журкины глаза.- Но... тогда
кто? Значит, поверить в нечистую силу?"
"Я знаю, что ты думаешь на меня,- ответил глазами Горька.- И
как теперь быть?"
- Нет, я не брал,- тусклым голосом сказал Горька и ковырнул ботинком
лепешку грязи на крыльце.- Ты отца спрашивал?
- Да он мои книги, никогда не трогает... Ладно, пойду. Вечером
заглянешь?
- Как получится...- неохотно сказал Горька.
- Ну... пока.
- Пока...
Когда Журка вернулся домой, отец уже уехал. На душе было противно,
будто в чем-то очень виноват. А в чем? Он ничего Горько не
сказал такого. Только спросил...
Журка еще раз обшарил полки. Потом сунул в портфель "Олаудаха"
и в самом скверном настроении пошел к Иринке. Иринка сразу спросила:
- Что случилось?
Журка рассказал. Сначала о пропаже, потом, краснея и злясь на
себя, о разговоре с Горькой.
Иринка досадливо молчала.
- Теперь он, наверно, думает, что я... ну, будто думаю, что это
он., ,- пробормотал Журка.
- Потому что ты и на самом деле так думаешь,-тихо сказала Иринка.
Журка отчаянно замотал головой, будто отгонял мошкару. Потом
проговорил с жалобным отчаянием:
- Я наверно не думаю... Но тогда кто?
- Вообще-то он мог, по-моему,- задумчиво сказала Иринка. Спокойно
так. В этом спокойствии было что-то обидное. Журка опять рассердился
- и на Иринку и на себя:
- Почему ты так решила?
- Это ты решил... Ты, наверно, вспомнил ту историю с бутылкой...
- И не думал даже!- воскликнул Журка, и это была правда.
- Вообще у Горьки характер такой...- все так же задумчиво продолжала
Иринка.
- Какой?
- Ну... изворотливый. То лишний компот в столовой прихватит, то
чужую макулатуру на субботнике... Да ты не думай, я к нему все равно
хорошо отношусь. Мне его почему-то жалко...
"Мне иногда тоже",- вдруг понял Журка. А Иринка уверенно проговорила:
- Но у тебя он ничего
...Закладка в соц.сетях
