Жанр: Научная фантастика
Антарктида
...росил он. — Есть блокада Свободной Антарктиды, за
которой, вполне возможно, последует вторжение, когда противник выяснит, что
блокадой нельзя заставить нас просить пардону. Против интервенции мы
беззащитны. Накрыть все наши станции разом — пара пустяков. Единственный выход
— рассредоточение. Причем новые поселения должны возникнуть совсем не в тех
местах, которые противник может легко засечь или вычислить. Уж всяко не в
оазисах. Туманная прибрежная зона дает преимущество скрытности. Пусть это будут
временные поселения — наплевать! Морская экспедиция была бы проще, зато выдала
бы нас с головой. Мы построим поселок там, где нас не найдут, если мы не
обнаружим себя сами. Радиостанции в нем не будет. Кроме присутствующих здесь,
лишь один человек в Антарктиде может указать приблизительное место нового
поселка...
Ему приходилось говорить все громче. Он уже почти кричал:
— Прибыв на место, мы сбросим балки. Ваша задача — немедля начать строить
постоянные домики для себя и временные — для тех, кого мы привезем следующим
рейсом...
— Обманом, как нас? — выкрикнул кто-то.
— Даю вам слово: как только ситуация изменится к лучшему, мы обязательно
построим станцию в оазисе и переправим туда всех желающих. Но не теперь. Вы
слышите: не теперь!
Е в кубе
поднял руку, требуя еще нескольких секунд тишины.
— Я сказал почти все. Еще раз прошу прощения за обман. Мы свободная
страна, а вы свободные люди, с которыми по необходимости поступили подло. Вам
решать, как быть дальше. Если вы хотите идти в оазис или вернуться в
Новорусскую, мы — я и механики — признаем за вами такое право, но станем
противодействовать. Попытайтесь нас принудить, может, выйдет чего. Можете
набить мне морду. Я и пальцем не шевельну, чтобы вам помешать. Разумеется, для
всех будет лучше, если вы решите, что надо продолжить путь к побережью. Для
Свободной Антарктиды так будет лучше. Но еще раз говорю: решать вам. Одна
просьба: как бы вы ни поступили, действуйте всегда вместе, не ссорьтесь, не
бейтесь на фракции, иначе погибнете. Почти все вы новички в Антарктиде.
Индивидуалистов она не любит...
Несколько человек уже подступали к нему, выкрикивая ругательства на разных
языках. Но и кто остался на месте, отнюдь не безмолвствовал. Многоголосый и
многоязычный гвалт взвился над ледяным полем, сроду не слышавшим такого шума.
За спиной под чьими-то подошвами предательски скрипнул снег — кто-то из
механиков инстинктивно подался назад. Все было понятно Ефиму Евграфовичу, да и
чего тут было не понять. Страшно, когда вчерашний друг становится не просто
врагом, но зверем.
Ему самому мучительно хотелось шагнуть назад — раз, другой. Потом
побежать, сбивая с ног тех, кто кинется наперерез. В кабине вездехода лежал
карабин, маня, как бесценное сокровище. Успеть добраться до него, пальнуть для
острастки поверх голов, может, образумятся?
Очень вероятно. Но это будет означать, что они не люди, а скот, который
можно гнать куда угодно, не интересуясь его мнением. Их уже обманули. Они
смирятся и с худшим... пусть лишь на время, но все-таки смирятся. И это гаже
всего. Быть может, Антарктида останется независимой, но она уже никогда не
станет Свободной...
Стиснув зубы, сокрушая в себе инстинкт самосохранения, Ефим Евграфович
медленно опустился на колени. О тех, кто надвигался на него, он изо всех сил
пытался продолжать думать как о людях. Получалось с трудом, но он старался.
Главное — не смотреть на них. Нет, он не поднимет на них руку. Он прав, но
правы и они. У каждого своя правда.
И свое время высказать ее в полный голос. Хотя бы для этого им пришлось
затоптать насмерть
начальника транспортного цеха
. Кто там сказал, будто
повинную голову меч не сечет? Ой, вряд ли...
— Хальт! — звонко выкрикнули над ухом. От волнения Ханна Вентцель перешла
на родной язык. — Алле хальт! Шиссен!
Сверкнув никелем, маленький дамский пистолет в ее руке бабахнул поверх
голов куда менее хлестко, чем карабин, зато с оглушительным грохотом. Что
Ерепеев считал для себя недозволенным, на то Ханна имела полное право.
— Драй шритте рюквартс! Шнеллер!
Впоследствии
Е в кубе
признавался, что только в тот момент признал
несомненные достоинства немецкого языка, по крайней мере в части энергичных
команд. Толпа мигом отпрянула не на три шага, как было велено, а на все пять.
Один только Фриц исполнил команду в точности и украдкой подмигнул Ерепееву:
мол, на нас можешь положиться, мы поняли обман раньше других и в принципе
согласны с его необходимостью, хотя ты все-таки большая свинья...
— Следопут, — сказал он по-русски, не заметив, насколько удачно переврал
слово. — Чингачгук ди Гроссе Шланге...
— Сусанин! — поддержал ухмыляющийся Пятко.
На этих можно было положиться. Настроение большинства, похоже, менялось в
направлении
казнить нельзя, помиловать
. Трое-четверо самых оголтелых
отступали перед Ханной, как беспородные собаки перед не ведающей страха
волчицей.
— Мне стыдно за вас! Дикари! Каннибалы! — кричала она на скверном
английском, все еще продолжая угрожать пистолетом. — Мы можем и должны решить
нашу проблему цивилизованно!..
Цивилизованное решение затянулось дотемна. В этот день поезд стоял, а
воздух сотрясался от борьбы амбиций. Одному механику, чересчур рьяно
выступившему в защиту начальства, расквасили нос. Фрица Вентцеля смазали по
уху, и он сцепился с обидчиком, а Ханне пришлось произвести еще один выстрел в
воздух. Основная дискуссия велась вокруг предложения высадить тех, кто упрямо
хочет идти к гнусному туманному побережью, сбросив им, чтобы не подохли, пищу,
топливо и сборные домики, и налегке вернуться в Новорусскую. Сперва на восток,
потом на север... Путь простой, опасные зоны отмечены. Дойдем! Что, не
справимся с управлением вездеходами? Научимся! Не велика премудрость! А ну, кто
за это предложение — голосуем!..
Наутро поезд двинулся. Не на восток — на запад. К побережью.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Гейдельбергский человек
К концу второй недели жизни в Женеве Ломаев возненавидел этот город.
Раздражала пестрота. Ломаев никогда не любил Москву с ее кичливой
бестолковостью, но здесь было еще хуже. Быстро приелись городские
достопримечательности. Псевдоготический монумент Брюнсвик с вознесенным черт-те
куда гробом, заключающим в себе останки одноименного маршала, лишь в первый
день заставил озадаченно почесать в затылке. Увидев его вторично, Ломаев лишь
саркастически ухмыльнулся; узрев в третий раз — возненавидел
весь этот кич
. И
если бы только монумент! Если бы только достопримечательности! Если бы только
круглосуточные магазинчики о двух комнатах с занавесочкой!
Когда-то Ломаев считал себя человеком широких взглядов, отнюдь не
пуристом. Теперь его раздражали ни черта не стесняющиеся трансвеститы, которых
он относил к язвам капитализма и которых согласился бы собственноручно
перепороть, если бы только сумел подавить в себе брезгливость. Бесили
попадающиеся в изобилии геи, и этих хотелось уже не пороть, а топить. Выводила
из себя веселая музычка, временами доносящаяся из квартала Красных фонарей.
Одним словом — хотелось уехать, и подальше. Сперва хорошо бы порхнуть легкой
пташкой в Тверь, забрать своих — и домой, в Антарктиду!
С брезгливой опаской он обходил стороной обдолбанных наркоманов. Трудно
было понять, почему Женева считается одним из самых безопасных городов мира.
Сингапур — вот безопасное место! За торговлю наркотиками — смертная казнь, за
бизнес на порно — лет сорок тюрьмы. Бросил на асфальт окурок — пятьсот долларов
штрафа. Индус-полисмен корректен, но непреклонен и взяток не берет. В Сингапуре
русскому особенно трудно, но ведь ко всему привыкаешь. Жить можно везде, а вот
детей растить — лучше места нет. Если бы еще не пятидесятиградусная влажная
жара...
Не-е-ет, Антарктида лучше всего! Пока. Потом-то, конечно, она захворает
всеми болезнями цивилизации, включая наркоманию и представительскую демократию.
Зараза уже внутри, пошел инкубационный период, но можно надеяться, что он
продлится еще несколько лет. При умной политике — несколько десятилетий.
И достаточно. Этого срока хватит, чтобы вырастить полноценную, здоровую
духом нацию; нельзя же допустить, чтобы она начала гнить заживо, еще не выйдя
из пеленок...
Хотя это вопрос второй. Добиться, чтобы ее не прихлопнули в пеленках, —
вот задача.
Настроение Ломаева портилось с каждым днем. Перестали радовать ежедневные
акции бомжеватых анти-глобалистов перед Пале-де-Насьон, несмотря на то, что
половина их лозунгов была посвящена Антарктиде. Тут было и
Да здравствует
, и
Руки прочь
, и непристойные карикатуры на мировых лидеров, и еще много чего.
Оградив подходы стальными барьерами, спецотрядами и пожарными машинами, полиция
не подпускала беснующихся к Дворцу Наций, но те пока и не особенно рвались. По
всему было видно — копили силы. Центр города медленно, но верно утопал в
мусоре. И каждый день поезда вытряхивали на перрон новые таборы борцов с
империализмом.
Теперь все четверо антарктов избегали без дела появляться на улице.
Боялись провокаций. А то и просто щелкнет тебя гаденыш-папарацци на фоне явных
моральных уродов с крикливыми лозунгами — вовек потом не отмоешься. Сам-то
ладно, перетерпишь, не велика птица, а дело не компрометируй!
И без того в прессе хватало вранья об Антарктиде и антарктах.
Особенно рьяно изощрялись в выдумках те, кто сроду не видел Антарктиду
иначе чем на телеэкране. Со всех сторон обсасывался вопрос дефицита женского
пола на Белом континенте. Высказывались догадки (сплошь и рядом подтверждаемые
очевидцами
) о нечистоплотных отправлениях антарктами половой потребности.
Повальным гомосексуализмом ныне никого не удивишь, а вот сожительство с
пингвинами — о, это ново! Шокирует. Будоражит.
Ломаев сжимал кулаки, молча играя желваками. Кулаки были большие и
твердые, а толку с них — ноль. Шеклтон меланхолично посасывал виски и
пристрастился курить трубку. Чаттопадхъяйя по часу в день занимался медитацией
и дыхательной гимнастикой. С помощью чего держал себя в руках Кацуки,
установить не удалось, но Шеклтон клялся, что не однажды слышал доносящиеся из
его номера приглушенные удары, как будто кто-то усердно выколачивал ковер.
После первого успешного контрудара — выступления Кацуки — дела антарктов
неуклонно катились под гору. Атака шла со всех сторон. Выводы антарктической
научной школы либо опровергались, либо игнорировались, и оная школа обвинялась
то в пристрастности, то просто в шарлатанстве. Из России и Канады раздался было
писк о том, что сделанный антарктами прогноз проверен и в общих чертах
соответствует истине, — но услышан не был. Свободная Антарктида теряла очко за
очком.
Казалось бы, достаточно было выйти на трибуну, ткнуть в карту мира и
сказать: вот данность. Всем видно? Поднатужьтесь и примите ее. Мы не виноваты,
что она такова, какова она есть. Мы не можем вернуть материк на прежнее место.
Мы лишь сделали политический шаг, способный при вашей поддержке не дать
разгореться мировому конфликту. Так давайте гасить конфликт в зародыше, а не
разжигать его! Поддержите нас ради самих себя — и ущерб будет не столь уж
велик, как вы думаете, а главное, миру опять удастся пробаланси-ровать на краю
пропасти, не скатившись в безумие взаимного уничтожения!
Вначале мнилось: чего проще? Всякого разумного человека можно убедить
разумными доводами. Делегация Антарктиды готовилась к тяжелым битвам, твердо
зная: шанс на победу существует.
Оказалось — нет. День за днем Антарктиду гвоздили за все грехи, реальные и
мнимые. Антаркты огрызались с ядовитой вежливостью, но, несмотря на все
старания, их словесные контратаки слабели день ото дня. Ученый диспут был еще
возможен — политического торга не получалось. Не оправдалась и слабая надежда
на поддержку со стороны российской делегации. Трезвым умом Ломаев понимал: с
какой стати? Неужели на том основании, что в придачу к путеводителю по
Петербургу со временем станет предлагаться акваланг? Но на душе было тяжко.
По-прежнему ни одна страна мира не намеревалась признать новое
государство. В кулуарах от антарктов шарахались, как от зачумленных. Впереди
маячила перспектива глухой обороны и окончательного поражения.
— Блокада! — правильно называл Ломаев одну из причин и облегчал душу
грязными ругательствами, втайне надеясь, что его с Шеклтоном номер кем-нибудь
да прослушивается. — Шавки, лизоблюды! Шестерки мирового пахана!
— Зато Геннадий-сан оказался провидцем, — вымученно улыбаясь, напоминал
Кацуки.
Слабое утешение. Причину внезапного молчания Госдепа и евроатлантической
прессы об устарелости договора о статусе Антарктиды не расшифровал бы только
ленивый умом. Мировой пахан свистнул шестеркам: ша! Вульгарный и бесхитростный
захват Антарктиды, пожалуй, не пройдет — тут встанут на дыбы и Китай, и Индия,
и даже Пакистан с Северной Кореей, а гладить ядерные державы против шерсти себе
дороже. Совсем иное дело — опереться на старый договор и, обвинив антарктов в
его нарушении, ввести в Антарктиду ограниченный военный контингент, формально
международный. Можно даже попытаться получить на это мандат ООН, а нет —
обойтись без мандата. В быту что лбом о кирпич, что кирпичом по лбу все едино,
а в политике от перемены мест слагаемых результат меняется радикально.
Первый шаг — торговая блокада Антарктиды — был осуществлен с чрезвычайной
легкостью. Он был выполнен сразу по получении приказа, поскольку необходимые
для этого военно-морские силы уже находились в районе патрулирования.
Немедленно последовал второй шаг: корреспонденты, съемочные группы и туристы
получили настоятельные рекомендации как можно скорее покинуть Антарктиду. Что
до формирования благоприятного для вторжения общественного мнения, то этот
длинный-предлинный шаг всего лишь вступил в очередной этап.
В одну минуту Брюс Тейлор превратился из
отвратительного ренегата
и
национального преступника номер один
в несчастную жертву кучки авантюристов,
узурпировавших право распоряжаться целым континентом. Само собой разумеется,
жертва держалась с присущим истинному американцу достоинством, то есть шла на
все ради сохранения своей жизни как высшей ценности.
В ту же минуту весь цивилизованный мир с содроганием узнал о варварском
отношении антарктов к девственной природе континента-заповедника.
Рокуэл-кентовские красоты Антарктиды демонстрировались теперь исключительно с
текстом, поясняющим, что ничего этого скоро не будет. А что будет — смотрите!
Мусорные кучи в перенаселенных поселках (увы, святая правда). Пятна нефти у
побережья (полуправда: не нефть, а соляр, притом немного было того соляра — не
больше чем плавает по поверхности воды во всех портовых акваториях). Варварский
отстрел несчастных пингвинов (чистейшее вранье и гнусная провокация). Наконец,
бандитская рожа дизелиста Самоклюева — ну чем не выродок? Достаточно одного
взгляда, чтобы понять: обладатель такой рожи вряд ли задумывается о высших
ценностях цивилизации, а потому и сам к упомянутым ценностям не относится...
Что произойдет дальше, было ясно даже ежу, а уж Ломаеву и подавно.
Оставалось неясным, сколько времени имеется в запасе. Что можно успеть за это
время, было неясно вдвойне.
И можно ли вообще успеть, когда силы уже пришли в движение? Когда валун
покатился с горы, пока что медленно и вальяжно? Когда слой снега уже
заскользил, грозя обернуться ревущей лавиной?
Ломаеву и в голову не приходили столь образные сравнения. Он просто искал
хоть какую-нибудь зацепку — и не находил ее. Контрпропагандистские ресурсы
Антарктиды online
были исчерпаны до конца. Конференция, от которой ждали
многого, не обещала ничего, кроме резолюции с длинным перечнем претензий к
свободной Антарктиде. Пухла голова. Впервые за долгое время хотелось купить
литра два любой жидкости крепостью не ниже сорока и налакаться в зюзю.
На пару с Еремой Шеклтоном. А не захочет — так в одиночестве.
Нельзя... Надо стоять до конца — вдруг выпадет шанс? Ловить его лучше на
трезвую голову. Это только независимость хорошо объявлять под градусом, когда
любая проблема кажется чепухой и утконосы мерещатся...
Утром тридцатого апреля индус-коридорный вручил Ломаеву конверт, сложил
смуглые ладони лодочкой в ожидании чаевых и, получив монету, исчез. Конверт был
девственно-чист, зато внутри таилась записка на русском:
В полдень у фонтана.
Ван Трек
.
Ломаев покрутил записку так и этак. Ничего более не обнаружив, хмыкнул.
Если бы не подпись, можно было бы подумать: приглашение на романтическое
свидание. У фонтана. У какого фонтана-то? Их тут до черта. Надо думать, у того
высоченного, что бьет из озера...
— Сегодня хорошая погода, — на всякий случай напомнил Шеклтон, увидев, что
Ломаев берет с собой зонт.
— Значит, фонтан работает. Ты вот что, Ерема... Ты иди, а я сегодняшнее
заседание пропущу, ладно? Расскажешь мне потом, что и как...
— А ты? — спросил Шеклтон.
— Что я?
— А ты расскажешь?
— По возможности, — честно ответил Ломаев. Австралоантаркт морщил лоб,
думал.
— Так надо для Антарктиды? — осведомился он в сильном сомнении.
— Нет, блин, так надо для Каймановых островов! — вышел из себя Ломаев. —
Для Тринидада с Тобагой! Проницательный ты, я гляжу, до ужаса...
— Не надо ссориться, — кротко сказал Шеклтон. — Я просто спросил.
— А я просто ответил. Извини, мне пора.
С торца пешеходной дорожки, проложенной над озерной гладью к самому
высокому в мире фонтану, но не доходившей нескольких шагов до струи, чтобы
какому-нибудь простаку не оторвало напором воды руку или какую иную телесную
деталь, вид наверх открывался просто потрясающий. Нельзя было понять, где
кончается мутно-белая от воздушных пузырьков водяная колонна. Где-то она,
конечно, кончалась, рассыпаясь дождем — моросью с наветренной стороны и
тропическим ливнем с подветренной. Когда неустойчивый ветер, мотаясь, как
собачий хвост, из стороны в сторону, поворачивал в сторону пешеходной дорожки,
она вмиг пустела.
Сегодня на ней было людно и почти сухо — ветер дул как надо. Ломаев
подумал, что зря взял зонтик. Часы показывали уже семь минут первого. Мимо то и
дело проходили горластые, пестро одетые туристы, увешанные фото-видеокамерами.
Слышалась разноязыкая речь, звучал беззаботный смех. С баночным пивом в руках
прошла полутрезвая русская компания — Ломаев шевельнул ухом, ностальгически
впитывая родную речь. По воде сновали муэты — желтые моторки, выполняющие здесь
роль маршрутных такси.
Иост ван Трек не появлялся. Загадочный ван Трек, рекомендованный
Шимашевичем как человек, на которого можно всецело положиться, был
непунктуален. Стоило час петлять по городу, меняя такси! Если и удалось
стряхнуть гипотетическую
наружку
, не факт, что
хвост
не прирос вновь.
Времени на это ему было дано предостаточно.
А если это ловушка? — уже не в первый раз пришла Ломаеву в голову
малоприятная мысль. — Отсюда и убежать-то некуда, и полицию на помощь позвать
не успеешь. Чем больше снует людей, тем легче изъять одного из них. Чего проще?
Пшикнут в нос аэрозолем, с прибаутками погрузят пьяного
в муэт — поминай
как звали. Надо думать, сейчас многие не прочь побеседовать по душам с видным
антарктом. Подтвердить раз-ведлднные в неформальной, так сказать, но отнюдь не
дружеской обстановке...
Один муэт заложил красивый вираж, явно нацеливаясь пройти тихим ходом
впритирку к дорожке, и сейчас же возле уха прозвучало на ностальгическом
русском:
— Это я послал вам записку. Не оглядывайтесь. Приготовьтесь прыгать.
Отбросив сомнения, Ломаев просто шагнул на борт суденышка. Прыгать? Много
чести. Кто хоть раз разгружал судно, причалившее к припаю, тот знает, что такое
прыгать. Это когда не знаешь, будешь жив или нет. Зато максимальная скорость
хода желтого муэта не шла ни в какое сравнение с медлительными судами
антарктических экспедиций. Не успели два пассажира занять места, как муэт
наддал и помчался по мелкой волне, вмиг оставив позади и фонтан, и дорожку, и
заинтригованных зевак.
— Вы Иост ван Трек? — спросил Ломаев, приглядываясь к незнакомцу. Мужик
как мужик, ничем внешне не примечательный, таких много. Две руки, две ноги,
одно туловище, набалдашник головы без особых примет...
Если что и было примечательного, так это прикид. Кургузый пиджачишко с
кожаными локтями. Портки — брюками их назвать трудно — заправлены в гетры, а те
в высокие ботинки. Лишенную особых примет голову субъекта венчала зеленая
тирольская шляпа — предмет, остро презираемый Ломаевым наравне с альпийским
горловым пением. Не то охотник, спустившийся с гор, не то болван-турист,
поддавшийся экзотике, и скорее второе.
— Я ван Трек, — был ответ.
По-русски он говорил с легчайшим, едва заметным акцентом.
— Из Нидерландов? — внутренне подбираясь, осведомился Ломаев.
К этой стране он питал особенную нелюбовь. Голландская делегация ежедневно
проедала антарктам плешь, требуя триллионных компенсаций за затопление своей
ничтожной территории. То, что компенсации, по идее, должна платить виновная
сторона, в данном случае отсутствующая, во внимание не принималось. Еще до
начала конференции юристы двух голландских фирм под предлогом будущих убытков
ухитрились трижды добиться ареста — законно, через суд! — уже оплаченных
товаров, предназначенных для Свободной Антарктиды. Эти товары до сих пор не
удалось выручить. Только вчера Шеклтон в очередной раз заявил, что ии
Голландия, ни любая другая страна не вправе рассчитывать на компенсации,
Свободная Антарктида вообще не собирается рассматривать подобные смехотворные
требования. С какой стати? Свободная Антарктида готова предоставить новые места
для проживания — и только. Свободная Антарктида в принципе согласна рассмотреть
вопрос о национальных автономиях — но не более того. Вреда не будет.
Антарктические поселки — бывшие научные станции — национальны и наднациональны
одновременно. Бесполезно запрещать всякого рода землячества, бессмысленно и
преступно ограничивать общение людей одной национальности. Со временем
неизбежно произойдет перемешивание, оно уже происходит...
Ах, речь пока что идет о семистах километрах защитных дамб, на постройке
которых Голландия рвала пуп и тратила миллиарды? Однако — поправьте меня, если
я ошибаюсь! — система дамб, возведенных по проекту
Дельта
, рассчитана
всего-навсего на сто двадцать лет. За такой срок океан еще не перехлестнет
через дамбы, вот расчеты...
Что? Вы в них не уверены? Платить? Дудки. Вот вам тающий ледник, с него и
спрашивайте.
Разумеется, насобачившийся в риторике Шеклтон придал своей речи более
обтекаемый вид — без потери смысла. Нельзя было, однако, сказать, что он
кого-то успокоил ею. Особенно голландцев.
Если уж быть совсем честным, Ломаев не жаловал и иных европейцев.
Итальянцев он не любил за сексуальную озабоченность, испанцев — за корриду,
французов — за мелочное скупердяйство, англичан — за самомнение, немцев — за
бундесрат, что бы это ни значило, поляков — за нелюбовь к русским, русских — за
слабую поддержку Свободной Антарктиды, украинцев — за сукина сына Мазепу на
денежных знаках, швейцарцев — за доброжелательное наплевательство на всех без
исключения. Неясно было с греками и мальтийцами, хотя и им, пожалуй,
симпатизировать не стоило. За теплолюбивость.
Но Голландия лидировала с большим отрывом.
— Нет, я живу в Гейдельберге, — ответил ван Трек.
— Ага... А почему у вас такая фамилия?
Ван Трек поднял одну бровь и чуть заметно улыбнулся, давая понять, что
готов простить невольную бестактность собеседника.
— Мне кажется, всяк сам волен выбирать, где ему жить. Вы ведь выбрали?
Возразить было нечего.
— Гейдельберг, Гейдельберг... — пробормотал Ломаев. — Что-то знакомое.
Вроде как чьи-то кости там нашли... Бавария, кажется?
— Пфальц.
— Вы голландец по рождению? — сумрачно рек Ломаев.
— Ну, допустим, нет. Это что-то меняет?
— Возможно, многое. Итак, кто же вы? Русский?
Ван Трек сдержанно засмеялся:
— Вам не кажется, что сейчас не время и не место задавать прокурорские
вопросы?
— Русский, — утвердительно произнес Ломаев. — Имя голландское, живете
...Закладка в соц.сетях
