Жанр: Научная фантастика
Антарктида
...h; не хотел портить
себе настроение. Зато Непрухин как начальник станции, мэр и, соответственно,
комендант гарнизона Новорусской оттуда не вылезал.
Лететь нам предстояло через Токио, Шанхай, Бхопал и Каир. Строго говоря,
один из первых двух промежуточных пунктов был лишним: самолет вполне мог
покрыть без дозаправки расстояние Мак-Мёрдо — Шанхай или Токио — Бхопал. Дело в
том, что мы — я имею в виду Конгресс — все-таки пересмотрели свое отношение к
Китаю, и посадка на его территории стала делом символическим. Как и посадка в
Японии.
Шимашевич с самого начала предлагал иной маршрут: Ванкувер — Квебек —
Лиссабон — Женева. В ответ на мой вопрос, не арестуют ли антарктическую
делегацию прямо на борту самолета в порту промежуточной посадки, набоб лишь
иронически усмехнулся уголком рта. Все у него было схвачено.
Не исключено, что его маршрут был безопаснее, зато наш вариант сулил
кое-какие дивиденды в политическую копилку антарктов. Пусть небольшие. Мы не
могли себе позволить разбрасываться медяками.
Шеклтон и Кацуки уже были тут (они вообще редко покидали Амундсен-Скотт),
а бенгальский индус Четан Чаттопадхъяйя прилетел на следующий день после меня.
Прежде я видел его мельком, но знаком не был. Смуглый, гибкий, с римским
профилем, блестящими глазами, такими же зубами и, разумеется, с бзиком насчет
говядины — словом, типичный индоариец, только без чалмы. В Антарктиде ему
понадобилась бы чалма на меху. Он даже мог довольно сносно объясняться
по-русски — оказывается, учился не только в Оксфорде, но и у нас в известном
вертепе бывшей дружбы народов имени Лумумбы, что рядом с психбольницей и
крематорием. Я тоже мог похвастать успехами в языках: уже на второй день
произносил
Чаттопадхъяйя
без малейшей запинки. Он-то легко позволил называть
себя просто Четаном, но вызубрить вместе с именем и фамилию было для меня делом
принципа.
Вдвоем с Четаном мы ликвидировали пробелы в нашем понимании текущего
момента: читали через Интернет прессу, просматривали записанные на пленку
репортажи Си-би-эс, Эн-би-си, Си-эн-эн и прочих трехбуквенных телеканалов,
вникали в ноты и меморандумы. Тейлор выделил для нашей делегации двух
секретарей, быстренько приведших Эверест информации к экстрактной форме — иначе
мы не управились бы с ней и за месяц. Ничего не могу сказать, ребята оказались
толковыми. Отсекать лишнее американцы умеют. Умение сфокусироваться на проблеме
— так это у них называется. Плохо только, что они сами решали, что для нас
лишнее, а что нет, а мы не имели времени проконтролировать их работу.
Оставалось слепо довериться.
И еще оставался Моисей Соломонович...
И была команда научников Майкла Уоррена, по сей день не занимающаяся
ничем, кроме собственно науки. Завидуя им в душе, я наскакивал на Майкла,
требуя участия
этих дармоедов
в более насущных, с моей точки зрения, делах.
Уоррен стоял скалой, не сдаваясь и не идя на компромиссы, а Тейлор колебался,
поддерживая то меня, то Майкла. Теперь в одночасье выяснилось, что я был не
прав абсолютно, Тейлор не прав наполовину, а Уоррен прав на все сто. Его ребята
не были дармоедами. Собранный ими материал и результаты детальных расчетов,
едва уместившиеся в толстенной папке, заставили меня просидеть над ними ночь.
Крепчайший кофе обеспечил Майкл, междометия были мои, а на рекомендации
Шимашевича соблюдать полезный для имиджа мачо режим дня я плюнул. Какой может
быть режим, когда тут такие результаты!..
Уоррен выделил нашей делегации отдельную кубатуру — один из привезенных с
Новорусской домиков. Его сборкой, вставкой стекол, проводкой электричества и
так далее занимались отнюдь не мы — нам было неловко, мы пытались помочь, но
нас гнали заниматься более важными делами. К тому же дом был нужен нам всего
лишь на несколько дней, а потом в него предполагалось поселить многодетную
семью из Тайваня. Вообще поселок Амундсен-Скотт в глубине континента испытывал
те же демографические трудности, что и мы на побережье. Тут жило, ютясь и
теснясь, уже человек пятьсот. Сюда было много труднее добраться — зато здесь
был горный курорт, хотя и без гор. Рай для сердечников, астматиков и всех, кто
не жалует насморк. (А покажите мне того, кто его жалует!)
Жаль, что в Антарктиду пока не прибыло ни одного эскимоса, умеющего
строить иглу и с комфортом жить в ледяных стенах — никаких тебе привозных
стройматериалов, а из инструментов только ножовка. У нас в Новорусской ледяные
дома сразу начали бы таять, а здесь стояли бы лет по десять как минимум.
Понятно, что наш презент — пять домиков — был встречен на
ура
. Уоррен
как раз пытался протащить через Конгресс законопроект об обложении прибрежных
станций строительно-топливным налогом в пользу станций глубинных, в первую
очередь столицы. Нашел время!
Хотя, конечно, у кого что болит...
Состав пришельцев здесь был еще более пестрым, чем в Новорусской. В
регулярных и уже успевших поднадоесть всеантарктических голосованиях иммигранты
не участвовали (мы все-таки ввели годичный ценз оседлости для получения
гражданства, сделав исключение для Шимашевича с его яхтсменами), часто путались
без дела, внося гам и суету, занимались благоустройством станции, как они его
понимали, и кормились по долговым распискам. Продовольственные и топливные
запасы столицы таяли гораздо быстрее, чем мы еще недавно надеялись. Как и в
Новорусской. Как и везде.
На вбитой в лед ноге-рейке торчал выверенный по компасу до градуса
указатель направления на Мекку, о чем извещали пояснительные надписи,
выполненные латинскими литерами и арабскими червяками. Мусульманам, во
избежание азимутальной ошибки творящим намаз на льду близ указателя, выдавались
молитвенные коврики из пенополиэтилена. Увидев это, Непрухин сейчас же
предложил Уоррену воздвигнуть из пустых бочек минарет, но добился лишь упрека в
отсутствии политкорректности. А мне стало завидно: умеют же штатники обращать
внимание на мелочи! Указатель, коврики... Вроде чепуха, а комфорт. Если бы я
выдумал себе религию, велящую жить стоя на голове, они сконструировали бы
специальный станок, дабы я не свернул ненароком шею.
В нашем домике поставили четыре койки, четыре компьютера и одну
спутниковую тарелку. Мне хотелось поставить еще тазик — уж очень часто
поглощаемая нами информация вызывала рвотные позывы. За минувшие со дня
прыжка
полтора месяца антарктическая тема отнюдь не вышла из моды, мусолясь в
бесчисленных
аналитических программах
и ток-шоу всех уровней глупости. Нет,
впрямую врали редко, но ведь рядовой зритель делает выводы не из собственно
информации, а из ее окраски. Не то беда, что нас называли захватчиками и
узурпаторами, — мало ли их было в новейшей истории! Теперь даже дебилам
известно, как быстро узурпатор может превратиться в национального героя,
спасителя отечества и вообще симпатягу. Беда была в том, что над нами
потешались. На экране то и дело мелькали наши кривобокие постройки, сколоченная
из драной фанеры общественная уборная, примостившаяся в виде скворечника над
трещиной в леднике, и прочие новоделы, а дегенеративная рожа дизелиста
Са-моклюева неизменно повторялась в кадре, как рефрен.
Самое страшное, что мы вызывали не просто смех — мы вызывали брезгливый
смех. Делай, зритель, вывод. Сделал? К ногтю таких уродцев? И поскорее?
Умничка, сам допер. Посмотри рекламный блок и оставайся на нашем канале.
Конечно, мы тоже не сидели сложа руки. Контрпропагандой занималась не одна
Антарктида online
. И не один Шимашевич. На нее тратились кое-какие бюджетные
деньги, и нельзя сказать, чтобы тратились зря. Правда, впечатляющих побед в
информационной войне не наблюдалось — скорее уж мы держали фронт там, где могли
его удержать, и действовали партизанскими вылазками там, где чужая сила ломила
нашу солому.
Проще всего оказалось договориться с российскими журналюгами — они
скупались на корню, оптом и в розницу, причем недорого. На странах Азии и
большей части Латинской Америки мы сэкономили — они сами лили воду на нашу
мельницу. Мнение Африки, как всегда, нигде не цитировалось и никого не
интересовало, даже нас. Зато позарез необходимые нам публикации в СМИ стран
Запада стоили дорого — у тамошних журналистов и их хозяев, видите ли, водились
принципы, что означало только одно: им платят больше, чем можем заплатить мы.
Находились, однако, и те, кто был готов
расслабиться и получить
удовольствие
даже за предлагаемую нами умеренную мзду. И как же они
расслаблялись
! Ей-ей, их статьи в бульварных газетенках были куда острее, чем
у наших искренних сторонников!
Гневными словами о двойном стандарте никого нынче не застыдишь и не
напугаешь — мы и не пытались. Гораздо надежнее поучиться у противника и избрать
своим союзником смех. Кроме того, люди вообще охотнее читают фельетоны, чем
передовицы. И даже серьезную аналитическую статью можно превратить в фельетон
для интеллектуалов, ничуть не пожертвовав ни шириной охвата проблемы, ни
глубиной ее анализа. Дело техники для хорошего профи.
И все же в евроатлантическом мире мы проигрывали информационную войну с
разгромным счетом. Быть может, Шимашевич был не прав и конференцию следовало
устроить не в Женеве, а в Сингапуре, невзирая на еловое пиво?
Не знаю, не знаю. Для болтовни лучше Женевы ничего еще не придумано. Для
первого
выезда в свет
, пожалуй, тоже. Будет ведь и второй выезд, и третий...
если только нас не передушат раньше. Не исключено, что у такого колорадского
жука, как Шимашевич, все-таки имелся выбор, но у нас-то его не было. Женева так
Женева.
Вместо формальных верительных грамот для каждого из нас просто-напросто
распечатали на принтере справки о том, что такой-то имярек наделен полномочиями
представлять нашу страну на конференции. Брюс расписался, Майкл шлепнул печать,
попугай Кешью каркнул с его плеча что-то презрительное, попытавшись цапнуть
бумагу клювом, — и готово. Набор ксив дополняли наши антарктические паспорта.
Поскольку фамилии нашей четверки каждый день передавались в эфир
Антарктидой
online
и красовались на всех наших сайтах, нас было трудно обвинить в
самозванстве. Что до дипломатического иммунитета, то какой же может быть
иммунитет у посланцев никем не признанной страны? К тому же наша миссия
официально не считалась дипломатической — нас соглашались выслушать, только и
всего. Помнится, Яна Гуса тоже соглашались выслушать и даже выслушали...
Тут поневоле задумаешься о последствиях поездки лично для себя, любимого.
Временами я чувствовал себя так, будто какая-то сволочь приложила к моему
животу кусок льда. Да и остальные, я думаю, тоже испытывали некую вибрацию
души. Однако тот факт, что никто из нашей четверки не отказался от выполнения
миссии, почему-то совершенно меня не удивил. Вот ведь...
Самолет был маленький, по-акульи острорылая реактивная птичка всего на
двенадцать посадочных мест. Породы его Ломаев не узнал, да особенно и не
интересовался, отметив только очень низкое шасси — характерный стиль
британского авиастроения. Самолет принадлежал частной японской фирме, о чем
свидетельствовали намалеванные на фюзеляже логотип компании и алый кружок
Восходящего солнца в прямоугольной рамочке — ни дать ни взять шаровая молния,
влетевшая в окно к какому-то счастливцу.
Летели через Мак-Мёрдо — там предстояло дозаправиться. Видели снежные
вершины Трансантарктических гор и лишенные снега скалы. Мечтали вслух о
горнолыжных курортах, что когда-нибудь вырастут здесь как грибы после дождя —
куда там той Швейцарии! Ближе к побережью в разрывах тумана разглядели Эре-бус
с облаками грязного пара над кратером. Вулкан просыпался нехотя, ему некуда
было спешить. Суетиться, мельтешить — удел людей.
А с точки зрения медленно ползущих к океану ледников суетливой
поспешностью и неврастенией был вулканизм. Бах-бабах — одно мгновение,
наносекунда геологической истории. И выдохся до следующей нано-секундной
вспышки гнева, и тишина...
Станция Мак-Мёрдо всегда поражала Ломаева размерами, многолюдностью и
размахом. Если быстро растущая, но все же заштатная Новорусская смахивала на
плохо спланированный поселок сельского типа, а купола Амундсен-Скотта до сих
пор не позволяли величать столицу иначе как научной станцией, то бывшая
основная американская база на Белом континенте тянула если и не на город, то уж
наверняка на поселок городского типа. Конечно, и здесь вокруг капитальных
свайных построек прежних лет в одночасье выросли целые кварталы временных
хибар, но многие ли города могут похвастать отсутствием трущоб на окраинах?
Трущобы явление нормальное при условии, что люди не задерживаются в них
надолго. Трущобы могут даже расти — сами по себе они не слишком высокая плата
за урбанизацию.
А хуторов в Антарктиде еще очень долго не будет.
Поразило и количество семейных пар среди старых антарктов. Кое-кто с
самого начала собирался зимовать не бобылем, а ко многим жены приехали уже
после самопровозглашения. Функционировала школа для детей.
Было завидно. Насколько Ломаеву было известно, из числа российских жен
пока перебралась в Антарктиду только одна, да и то в Новолазаревскую, где
трудился механиком ее супруг. Остальные, и Ломаев тоже, довольствовались
эпизодическими телефонными разговорами с семьями. Оттуда, с противоположной
стороны планеты, то ободряли, то принимались жалеть несчастных идиотов, то
грозились вскоре приехать. Но воз был и ныне там. Американки оказались куда
легче на подъем.
Или же в Штатах не существовало ничего похожего на российский ОВИР.
Остановились всего на час. Вместо обеда Ломаев сходил поклониться реликвии
— домику Роберта Скотта. Постоял молча, дивясь безумной идее достичь полюса на
конной тяге, везти с собой овес и сено, не понять сразу, что лошади в
Антарктиде околеют — что с сеном, что без сена... Близ домика Скотта почему-то
вызывал меньше уважения подвиг Амундсена, кормившего одних ездовых собак
другими. Бегущий по застругам в лютый холод, честно тянущий нарты корм — было в
этом что-то глубоко непозволительное для Ломаева. Больше сорока застреленных
или зарубленных топором собак в обмен на право ступить на Южный полюс на месяц
раньше Скотта! Беременных самок — первыми! Да, конечно, Амундсен сохранил
людей, а вот Скотт этого сделать не смог. Но люди-то знали, на что идут, никто
их не принуждал и не уговаривал, шли добровольцы, а собаки, которых никто не
спрашивал, лягать хотели этот полюс левой задней лапой...
Идеалист паршивый, сказал он себе, закусив губу. В каком мире живешь —
забыл? Успех нужен, успех! Тогда — Амундсену в Антарктиде, теперь — Антарктиде
во всем мире. Любой ценой. За чей угодно счет. Слишком крупная игра. Можно
восхищаться Скоттом — нельзя действовать, как он. И славою, и позором сочтемся
позже. Если будем живы.
Спешили уйти от циклона, грозящего перерождением в тайфун, — поступило
штормовое предупреждение.
Перелет до Токио Ломаев проспал, несмотря на болтан-ку, и проснулся уже
при заходе на посадку. Чуть только самолет зарулил на стоянку, к нему
устремились два полицейских автомобиля.
— О! Никак брать нас намылились, сейчас
браслеты
наденут...
Такахаши Кацуки обнажил в улыбке крупные резцы и не согласился с гипотезой
Геннадия-сан. По его мнению, полиция была нужна лишь для эскорта гостей в
специальное помещение аэропорта, отведенное под пресс-конференцию. В полном
соответствии с достигнутой договоренностью.
Не правы оказались оба: полиция явилась, чтобы воспрепятствовать высадке
антарктических эмиссаров на землю Аматерасу. О пресс-конференции не могло быть
и речи. Дозаправка — и немедленный вылет!
Полицейский офицер сдержанно улыбался и был непреклонен. Кацуки ругался на
чем свет стоит и махал руками. Высунувшийся из-за его плеча Шеклтон сострил,
что полицейский наряд, выстроившийся у самолета, сойдет, пожалуй, за почетный
караул, и попросил Кацуки перевести эти слова на японский, но офицер понял без
перевода и только шире заулыбался, явно наслаждаясь юмором ситуации. В конце
концов Кацуки демонстративно плюнул на аэродромный бетон, обвинил правительство
своей бывшей родины в бесхребетности и лизоблюдстве и, заняв свое кресло, молча
кипел вплоть до отлета.
Впрочем, недолго. Дозаправка прошла быстро. От резкого набора высоты
заломило в висках, заложило уши. Кацуки достал из багажа квадратный пакет с
саке и принялся приводить нервы в порядок.
— Не удалось дотронуться до родной земли? — бессердечно посочувствовал
Ломаев, катая во рту карамельку. — Еще не все потеряно: нас еще могут
случайно
сбить зенитной ракетой — авось упадем не в море...
— Мы неприкосновенны!
— Да ну? А по-моему, никакая ксива не научит нас левитировать. Вот как
жахнет сейчас, как отвалятся плоскости...
— Если собьют, то не над сушей, а над морем, — рассудительно заметил
Шеклтон. — Меньше улик.
— А ты зачем встреваешь? Я, может, утешить хочу. Видишь, человек
расстраивается.
— Утешить? Русский черный юмор?
— Да уж не американский фекально-генитальный.
— Йес. А почему у вас говорят:
Как собак нерезанных
? У вас их режут?
— А у вас почему говорят:
Нищ, как церковная крыса
? У вас по храмам
крысы бегают?
— А у вас такой голод, что всех их уже съели?
— Э! Назад! Что значит
у вас
? У нас в Антарктиде голода пока нет...
Перепалки хватило на час, а еще через два часа приземлились в Шанхае, и
здесь было все, чего душа могла пожелать: гостиница с номерами-люкс, обильный
ужин и пресс-конференция, затянувшаяся за полночь. Ломаев обнаружил, что уже не
краснеет от неловкости, произнося выспренние слова о
священных правах
,
антарктическом единстве
и
нерушимом суверенитете
. Хотелось в духе
национального колорита подпустить в слова несколько тигров и драконов, но
Ломаев не знал, как это сделать. К тому же добрая половина корреспондентов
имела вполне европеоидный облик.
Кацуки больше отмалчивался, натужно улыбаясь. Индус Чаттопадхъяйя совсем
ушел в тень. Отдуваться пришлось Ломаеву и Шеклтону.
— Нам хорошо известно, насколько тонкой порой бывает юридическая и
моральная грань между национально-освободительной борьбой и мятежом. Однако для
постройки своего дома мы не претендуем ни на чью территорию. Поэтому никакое
государство не может обвинить нас в мятеже. Это может сделать только ООН...
кстати, представитель КНР в этой организации, кажется, уже предупредил о том,
что от имени своей страны наложит вето на любой план, связанный с применением
против нас военной силы? Пользуюсь случаем выразить руководству этой
замечательно гостеприимной страны искреннюю признательность. Оно смотрит в
будущее...
Если бы месяца полтора назад кто-нибудь сказал Ломаеву, что в присутствии
телекамер речь из него будет литься так гладко и убедительно, он, пожалуй,
послал бы пророка подальше. Теперь он в который раз пришел к выводу, что
во
всем нужна сноровка, закалка, тренировка
. Что ж, этого добра было кушано
предостаточно как в Новорусской, так и в Амундсен-Скотте.
Их показывали и в прямом эфире, и в записи, в выпусках новостей. Наутро
принесли свежие газеты, где Ломаев на фото витийствовал, тараща глаза на
микрофон, Шеклтон готовился принять пас, Кацуки стекленел в улыбке, а индус
старался не высовываться, хотя и переоделся демонстративно в национальную
курту-паджа-му. Пиар раскручивался нормально. До самого отлета оставалась
надежда встретиться с кем-нибудь из официальных лиц китайской политики, но чуда
не произошло. Четан Чаттопадхъяйя самокритично заявил, что это все из-за него,
индуса, и в Китае не могло быть иначе.
Его попытались убедить в обратном:
— Какой вы индус? Вы антаркт.
— Я уже не индиец, но я всегда индус, — с достоинством выправил он
путаницу в терминах. — Религия не национальность. Индусом нельзя стать, но
можно родиться, если позволяет карма, и даже родиться в одной из высших каст.
— А вы в какой касте родились, Четан?
— Я брахман.
— Поздравляю с такой кармой. Выше ничего нет, не так ли?
— Боги — выше, — ответил индус и, как показалось Ломаеву, вздохнул с
сожалением.
Несколько часов полета в той же птичке — и под крылом пошлиторы, да такие,
что дух захватывало. Куда там Трансантарктические четырехтысячники! Потом долго
тянулась какая-то река — Ломаев подумал, что это, вероятно, Брахмапутра, но
уточнять не решился. С индусом, да еще брахманом приходилось держать ухо
востро. Не друг-приятель Ерема Шеклтон. Тут ляпнешь что-нибудь кощунственное —
вовек не отмоешься, а то еще и переродишься свиным цепнем...
— Ганготри, — указал куда-то вправо Чаттопадхъяйя, лучезарно улыбаясь. И
сейчас же снисходительно пояснил для безграмотных олухов: — Священная гора
Индии.
— Которая? — уставился в иллюминатор Ломаев. — Вон та, что ли?
— Нет, ее отсюда не видно. Но она там.
— Понятно... Да, ведь ваша старая станция называлась Дакшин Ганготри!
— Верно. Южная Ганготри.
Ломаев смолчал. Насколько он знал, Индия построила свою первую
антарктическую станцию на шельфовом леднике Лазарева километрах в сорока от
останков одноименной с ледником станции. Какие там горы? Откуда? Там и
застругов-то нет. Чудеса с этими названиями... То ли традиция велит, то ли
воображение шалит. Вон и китайцы назвали свою станцию
фортификационно-тушеночно: Великая стена. Их право, конечно. Зато никто не
скажет, что соригинальничали, выпендрились...
Впрочем, Ломаев должен был признать: идеологически выдержанные названия
отечественных станций немногим лучше — Комсомольская, Молодежная, Дружная,
Советская... Остальные, выходит, были пенсионные, склочные и диссидентские?
Беллинсгаузен и Лазарев — это да, это ближе к теме. Хотя Лазарева скоро
закрыли, признав место опасным — мол, того и гляди опрокинется в море вместе с
отломившимся краем ледяного барьера. Прошло почти полвека — и до сих пор
того
и гляди
. Антарктида скакнула на экватор, а занесенные снегом руины станции как
стояли, так и стоят, в море не сыплются...
Таращиться в иллюминатор надоело — чересчур рябило в глазах. После
гравюрных антарктических ландшафтов и бело-лиловых гималайских пиков кричащая
зелень полей и джунглей назойливо давила на мозг. Все равно что слушать
Оффенбаха после Баха, — тошнотно, хоть фамилии у них и рифмуются.
Выручил Такахаши-сан — предложил саке. До свойского парня японцу было еще
далеко, но наблюдался определенный прогресс. Конечно, саке оказалось той еще
гадостью, но минус на минус дает плюс: после двухсот принятых вовнутрь граммов
цветовая гамма под крылом показалась уже приемлемой.
Бхопал оглушил. Взмокший от пота индус на контроле проштемпелевал
антарктические паспорта гостей с такой сноровкой, будто антаркты валили в Индию
толпами, мгновенно оформил путешественникам трехдневные визы и вовсе не
пялился,
как в афишу коза
. А за воротами аэропорта шумела многотысячная
толпа, запрудившая площадь и прилегающие улицы. У трех четвертей антарктической
делегации отпали челюсти. Лишь Чаттопадхъяйя улыбался с полным достоинством, но
как-то хитренько.
— Вот гад, — шепотом вынес Ломаев неискренний вердикт. — Предупреждать же
надо! Ох, помнут нас...
Какие-то люди, одетые очень одинаково, врезались в толпу тевтонской
свиньей
, освобождая гостям проход к богато убранной цветами трибуне. О том,
что предстоит митинг (возможно, с песнями и танцами — Индия же!), теперь не
догадался бы только слабоумный.
Сказать по правде, гости предпочли бы обед. Но чего не вытерпишь ради
Свободной Антарктиды!
Позднее пришлось вытерпеть и обед, составленный из национальных блюд.
Вкусив некий блинчик по имени масала-доса, начиненный перцем, как бомба
напалмом, Ломаев пролил обильную слезу и не скоро вновь обрел способность
разговаривать — к счастью, потому что иначе попросил бы себя пристрелить. Пока
же пришлось терпеть совершенно другое: немилосердную жару, от которой на
трибуне было негде укрыться, растянувшуюся на час речь индоантаркта
Чаттопадхъяйи и рев толпы в ударных местах:
— Хинди-анти — бхаи-бхаи!..
То есть братья. Переводчик кое-как поспевал переводить на инглиш. Сказавши
положенные слова о мире, добрососедстве и готовности принимать обездоленных со
всего света, Чаттопадхъяйя особо рьяно налег на экологию. В качестве
промежуточной точки посадки Бх
...Закладка в соц.сетях
