Жанр: Научная фантастика
Антарктида
... оставленным санно-гусеничными поездами Ерепеева. На подходе к
гигантской трещине, которую потом пришлось долго обходить, видели цепочку
снежных гейзеров, бьющих на высоту четырехэтажного дома. Женьке можно было
позавидовать: не каждому бывалому зимовщику доводилось видеть, как взмывает в
небо снег, гонимый ветром по трещине и напоровшийся на препятствие. Женька был
в восторге.
А потом удача кончилась. Сразу. Вдруг.
Они не сбились с пути. Они шли верно. Разумеется, не точно по следам
санно-гусеничных поездов — ту колею давным-давно замело, — но все же в пределах
разведанного, почти безопасного коридора. Здесь пять раз прошли тридцатитонные
вездеходы и тяжелые тягачи, причем три раза из пяти — с таким грузом на санях,
что на подъемах рвались тросы. Что по сравнению с этими мастодонтами трактор с
легкими саночками? Пушинка.
И все же трактор провалился.
Сначала он клюнул носом, как лодка, соскальзывающая с гребня волны во
впадину. Потом начал крениться вправо, одновременно вставая торчком. Непрухин
вытолкнул Женьку и выпрыгнул сам.
Сани!
— заорал не своим голосом.
Поздно. Оседающему снежному мосту наскучило оседать. Ему захотелось
рухнуть.
Непрухин пал на сани во вратарском броске. Что толку! Он заведомо не
успевал ни отцепить трос, ни распутать веревки, крепившие поклажу. Трактор
исчез, и сани рванулись, едва не утащив Непрухина в бездонную могилу. И еще
долго грохотало и выло из обширной рваной дыры на белом снегу.
Потом стихло. Непрухин повернулся спиной к ветру и закурил. Женька злобно
ругался. Пришлось прикрикнуть на него, чтобы, во-первых, замолк в тряпочку, а
во-вторых, не топтался вблизи трещины.
Положение — не позавидуешь. Докурив сигарету до пальцев, Непрухин
обмозговал ситуацию со всех сторон. Ему, конечно, обратного пути нет, и шансы
его хреновые. А Женьку надо отправить назад. Зачем пропадать вдвоем, если можно
одному?
Женька не ушел. И в душе Непрухин был благодарен ему за выбор.
— Все равно трактор пришлось бы бросить, — сказал он то, во что ему сейчас
хотелось верить. — У нас запасных пальцев к гусеницам было всего три штуки. На
таком запасе по Антарктиде далеко не укатишь.
— У нас же ни одного не лопнуло и не выпало, — возразил Женька.
— Потому что теплынь, — противореча сам себе, возразил Непрухин. — Когда
поезд идет по куполу при минус шестидесяти, пальцы только так летят и
трансмиссия тоже. Сейчас-то благодать: мы почти на экваторе, хоть и на
километровой высоте. Градусов двадцать всего ниже нуля...
— Ну и не замерзнем, — подытожил Женька.
— Ага... Знаешь, однажды американцы катали большую группу туристов на
самолете в районе Эребуса. Уж не знаю, что случилось с тем
Боингом
, только он
аварийно сел, можно сказать — свалился. Почти никто не погиб при посадке, зато
раненых было предостаточно. С Мак-Мёрдо и Скотт-Бейса, разумеется, выслали
спасателей, да что толку? Все до единого пассажиры превратились в мерзлые
сосульки спустя какой-нибудь час после аварии. Спасатели прибыли гораздо позже.
— Мы не ранены. И потом, во что были одеты те туристы? Небось в
шортики-маечки?
— Ив каэшках люди замерзали за милую душу...
— А ты, я гляжу, оптимист, — фыркнул Женька. — На тракторе без кабины ехал
— замерз, да? Озяб, но не замерз же! Ну и все! Будем двигаться — будем жить.
Веди. А скажешь еще раз, что я зря увязался, — дам в морду, понял?
— Ты — мне? — удивился Непрухин.
— Тебе, хоть ты и мэр. Мэров я еще ни разу не бил, мне это даже
интересно... Куда идти-то?
Идти пока предстояло туда же — на восток и в гору. До поворота на юг
оставалось пройти еще километров пятнадцать-двадцать.
— Держись за мной.
ИЗ ЗАПИСОК ЛОМАЕВА:
Снилась мне такая ерунда, какую не встретишь и в помеси мыльной оперы с
ужастиком, а только покидать эту кошмарную бодягу все равно не хотелось ни в
какую. Почему-то я твердо знал: наяву будет еще хуже.
А потом я услышал:
— Просыпается.
Глагол этот поверг меня в отчаяние. Я не хотел туда, в явь. Там было
слишком страшно, чтобы я мог это выдержать. Там жил ужас.
И все же я неумолимо вываливался туда. Цеплялся, напрягая все силы,
боролся, — но соскальзывал.
Открыл глаза — все как в тумане. Ни людей, ни предметов — одни силуэты, да
и те нерезкие, вроде как сквозь мутное стекло и вдобавок не в фокусе. Руки-ноги
бесчувственные и неподъемные, словно деревянные протезы. Пошевелиться —
проблема. И голова тупая-тупая...
Наверное, тоже протез. Притом дефектный: с головокружением и мигренью.
— Гена, с тобой все олл райт? Как ты себя чувствуешь?
Это был Ерема Шеклтон. А с ним и вся наша гоп-ко-манда: Кацуки,
Чаттопадхъяйя, Коган...
Обрадовался я лишь на один миг. А потом, припомнив все, что со мной было,
впал в такое отчаяние, что хоть вой, хоть стреляйся.
— Все в порядке, Гена. Все теперь будет хорошо
Хорошо?.. Они что, издеваются надо мною? Вряд ли. Жалеют, наверное. Не
понимают, что это для меня еще хуже.
— Где я?
— В Альпах, Гена. Уютный домик в долине. Да ты уже бывал в нем...
Что-то не припоминаю. Когда? Зачем? А, ну да, верно. Бывал. Беседовал с
гейдельбергским человеком, как бишь его... Стар Трек? Ван Стар? Нет, ван Трек,
точно.
— Ван Трек тоже здесь?
— Никого тут нет, одни мы, Гена, — заворковал Моисей Соломонович. — Был
доктор, сделал вам укол и уехал. Сказал, что с вами таки все будет в ажуре...
— А почему я здесь? Меня укололи, я заснул...
— Вас собирались тайно вывезти в Италию на военную базу США. Мы таки очень
даже не собирались смотреть на это сложа руки.
— Пришлось привлечь э-э... платных статистов, — неизвестно над чем
засмеялся Шеклтон.
Им всем было весело. Одному мне было гадко, потому что я все вспомнил.
Ужас. Позор. И тоска такая, что самые необходимые предметы — веревка, мыло и
табурет.
— Моисей Соломонович, — сказал я, отведя взгляд, чтобы никого не видеть. —
Ребята... Я им все сказал...
— Об чем? Об Антарктиде?
— Да.
— И о секретном геофизическом оружии?
— Да. — Я с трудом сдерживался, чтобы не зарыдать в голос.
Все замолчали, а Коган сразу засуетился, захлопотал вокруг меня, дружески
похлопывая по плечу ладошкой и приговаривая:
— Вы себе успокойтесь, успокойтесь, Гена. Мы все знаем. Все хорошо, все
так и должно быть...
— Как еще — так?
— Разве мы похожи на идиотов? Разве мы не понимаем, что такое
форсированные методы допроса? — Когана аж передернуло. — Разве ничего не
слыхали о
наркотиках правды
? Вы себе зря волнуетесь, Гена. Мы знали, что из
вас таки вытрясут все, что им надо. А вы не знали и знать не могли, что они
заставляют вас говорить то, что НАМ надо...
Факт остается фактом: мой протез головы соображал настолько плохо, что я
еще долго не мог понять, как меня подставили. Потом заподозрил, но не поверил.
Мне не довелось служить ни в разведке, ни в тайной полиции, и, наверное, я к
тому же плохой политик, ибо оказался не готов поверить, что цель ВСЕГДА
оправдывает средства.
— Вы помните человека, с которым я вас знакомил у себя в номере? —
поинтересовался Моисей Соломонович.
—Да.
— Так вы вспомните, какую вы с ним вели беседу.
— Это когда вы вышли?
— Вот именно. Я попытался.
— Не помню. Какая-то болтовня шла несущественная...
— Очень даже себе существенная. Борис Гершевич — один из лучших
гипнотизеров в мире. Между прочим, его содействие и его лояльность таки
обошлись нам в изрядную сумму. Гена, мне очень неприятно говорить вам об этом,
но Борис Гершевич незаметно для вас внушил вам полное доверие к моим словам о
геофизическом оружии, которого у нас никогда не было и нет...
— Что, совсем нет? — тупо спросил я.
— Я вас умоляю, откуда ему взяться?
Но ведь Антарктида таки прыгнула! Возможно, мы когда-нибудь узнаем почему,
но согласитесь, не сыграть на этом прямо сейчас было бы полным идиотизмом...
И тут я все понял и во все поверил.
Не стану описывать то, что со мной творилось. Да и что могло твориться
хорошего? Обида и ярость — не те эмоции, что доводят до добра. Скажу одно:
хорошо, что я в тот момент еще слабо владел своим телом. Кое-кому могло бы не
поздоровиться.
А потом я их всех выгнал из комнаты (это оказалась спальня) и зарыдал в
подушку.
Не знаю, как долго это продолжалось. Уж простите меня за упоминание о моей
слезливой истерике — уверяю вас, с вами может случиться то же самое, если вы
вдруг окажетесь слабее грудного младенца. Прошло время, прежде чем ярость взяла
верх.
Для начала я попытался встать. Кровать-то я покинул, а вот служившие
вешалкой оленьи рога со своей одеждой оборвал и загремел на пол вместе с ними.
Нашумел и моментально распростился с одиночеством — все четверо снова были тут
как тут.
Я молча позволил им вернуть меня на постель и отказался с ними
разговаривать. Слушал — и только.
Они пытались увещевать меня, пока не выбились из сил. А я узнал много
нового.
Идею выдвинул Шимашевич. Через ван Трека он предложил мне сделку с AnSO,
не особенно надеясь на положительный результат. Так и вышло. Ван Трека я не
провел — он тут же донес своему боссу, что на план распродажи Антарктиды
рассчитывать не приходится. Без нас Шимашевич оставался влиятельным, но
неофициальным лицом, и доставшийся ему с таким трудом проект сделки летел в
тартарары. План номер один рухнул. Но в запасе у набоба оставался план номер
два... Запасной. Рискованный. Игра ва-банк.
По нескольким каналам — тут торговцу информацией все карты в руки —
подсунуть противнику хорошо сработанную
дезу
. Напугать агрессора. Возможно,
не до такой степени, чтобы тот в панике отозвал свои войска, но достаточно
чувствительно для того, чтобы вернуть
побежденную
Свободную Антарктиду на
игровое поле в качестве полноправного игрока. Сам Шимашевич, вероятно, исполнял
бы небезвыгодную роль неофициального посредника. И с хорошим прицелом на
будущее.
Подло? Еще как. Разумно? Вынужден признать: да. Как, очевидно, признал это
Коган, раз пошел к набобу в подручные. Опасный план — но сулящий в перспективе
единственный шанс не проиграть.
Но почему за мой счет? ?!
Целые сутки я то проваливался в сон, то просыпался и изобретал планы
мести. Приходил эскулап, жалил шприцем задницу. А мои коллеги, мои спасители,
мои бывшие друзья, покрывшие предательство, изо всех сил старались растопить
мою ледяную злобу.
Они перетащили обеденный стол и превратили спальню в столовую. Мне выдали
чашку куриного бульона с тостом, и я принял. Голодовка не входила в мои планы.
С какой стати мне наказывать себя, если гады — они?
— Нет, я таки не могу! — потешался Ерема, размахивая руками и расплескивая
джин-тоник. — Как они с удочками!.. Несокрушимая фаланга! Да если бы у
Александра Филипповича были такие наемники, как те рыболовы, он бы точно до
Янцзы дошел, зуб даю!..
И он снова хохотал, а джин-тоник плясал и булькал в его зажатом в руке
стакане, как кипяток в жерле гейзера.
— У какого еще Александра Филипповича? — снисходил я до вопроса.
— У Шурика Македонского, естественно.
— А где ты так по-русски насобачился?
— Как где? С тобой! И вот таки еще с Моисеем Соломоновичем...
— Сволочи вы. Суки.
— Гена!
— Что, Ерема? Может, мне еще спасибо сказать за то, что вы меня вытащили?
Не дождетесь.
— Мы ничего не знали, Гена. Веришь?
— Допустим. Уже теплее. А кто знал? Шимашевич? Тейлор? Коган?
Все взгляды устремились на Моисея Соломоновича, и он сразу завел:
— Мы таки себе подумали...
— Ах, вы еще и думать умеете?! Спинозы!
— Мы решили, что вы таки непременно согласились бы, предложи мы вам такое
дело... А что, разве не согласились бы?
Хороший вопрос. Главное, крайне своевременный.
— Какая разница, если предложения не было?
—: А если бы оно все-таки было?
— Не знаю, — пробурчал я. — Тут сперва хорошенько поразмыслить надо...
Коган печально вздохнул — э-хе-хе...
— Выходит, мы в вас ошиблись. Тогда примите наши извинения. Само собой,
весь ущерб будет вам компенсирован. Мне дано право выписать вам от имени
руководства кругленькую сумму в виде компенсации. Будете себе довольны. Думаю,
ничуть не меньше получите от Шимашевича.
Я сказал, куда и на какой срок ему идти со своей компенсацией и
Шимашевичем. Хотя нет, Шимашевич пусть вернется и окажется в пределах
досягаемости. Убью.
Друг-приятель! В бане парились, пиво пили... Почему я решил, что набоб
пытается меня приручить? Ему, оказывается, просто-напросто хотелось посмотреть
вблизи на того, кого он назначил на роль наживки для крупной рыбы! Сволочь.
Извращенец. И мы хороши — не послали его с самого начала на все четыре стороны,
на тридцать два румба!..
— Ладно... А кто подал идею меня выручить? Готов спорить на свою
компенсацию — не Шимашевич!
— Не спорь — проиграешь, — встрял Шеклтон. — Он и одобрил, и оплатил.
— Ушам не верю. С какой стати?
— С такой, что в Италии тебя мог исследовать более сильный гипнотизер и
заподозрить подделку. Шимашевич — умный и... как сказать?.. дальнозрячий?
— Дальновидный?
— Вэтс райт. Он не приказал ликвидировать тебя. Ему незачем с нами
ссориться. Освободить тебя невредимым было сложнее и дороже, но Шимашевич на
это пошел.
— Он таки очень себе не филантроп, — просветил меня Коган. — Что до денег,
то он, как обосновался в Антарктиде, гораздо больше заработал себе на биржевой
игре, чем потратил на нас. Чего проще, когда первым узнаешь новости! Шимашевич
— это голова! Ну да, он таки сыграл на себя лично, но также и на Свободную
Антарктиду. В данном случае интересы полностью совпали. Как прикажете убедить
противника в том, что он сделал глупый ход? Естественно, следует скормить ему
дезинформацию и позаботиться, чтобы он ее полностью усвоил. Надежнее всего
подсунуть противнику человека, свято убежденного в правдивости
дезы
. Таки
лучше всего на эту роль подходил кто-нибудь из второстепенного антарктического
начальства, а учитывая фактор места — один из членов вашей делегации.
— То есть я?
— Любой из нас, —
принял мяч
Шеклтон. — Возможно, Шимашевич выбрал тебя
потому, что именно тебя он просчитывает лучше других. Вы ведь дважды
соотечественники...
— Это ненадолго.
Шеклтон заморгал.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я больше не антаркт.
На лице Кацуки остекленела ни черта не значащая улыбка. Чаттопадхъяйя
поморщился. Коган закряхтел. А Шеклтон признался:
— Что-то я не понимаю...
— Зато я все понимаю. Ерема, мы с тобой провозгласили независимость, чтобы
стать свободными людьми в свободной стране. Я настоял на непосредственной
демократии — самой либеральной из всех систем. Я стал бы анархистом, если бы
верил, что анархия — мать порядка. Мне и в страшном сне не могло привидеться,
что наше государство будет играть людьми точно так же, как это делается везде!
Спасибо, хватит. Я приехал и схожу с поезда.
— А я думал, что мы провозгласили независимость, чтобы Антарктиду не
раздергали на части, — сказал Шеклтон.
— Все равно, что ты думал.
— Жаль. Что ж, если наше дело ничего для тебя не значит...
Он вздохнул и замолчал. Коган только развел руками. И они вышли, все
четверо, оставив меня злиться в одиночестве. Гордо удалились, можно сказать. С
таким видом, как будто я был во всем виноват.
Да с какой стати я должен безропотно позволять государству ставить свои
интересы выше моих? Что я им — винтик какой? Или недруг, или посторонний,
которого не грех разыграть втемную?
Кой черт! Конечно, я согласился бы пережить то, что пережил, ради общего
дела. Но добровольно! И только если бы сам понял, что иного выхода просто нет.
Но ни в коем случае не так, как сделали они...
А если нельзя иначе?
Иногда становится просто стыдно за свою принадлежность к человечеству.
Только оно могло выдумать такую прорву ситуаций, когда успех можно купить
исключительно подлостью, и придумало для подлости массу эвфемизмов. Нет, не
надо мне такого успеха.
Мне — да. Имею право отказаться. А Антарктиде?
Спустя какое-то время я устал скрежетать зубами и переменил позу, чтобы
наблюдать в окно кусочек пейзажа. Пейзаж был — во! Заглядение. Сначала мне
казалось, что природа попросту насмехается надо мною, а потом я, как ни
странно, поддался ее очарованию, стал понемногу успокаиваться и уже начал
задремывать, когда услышал визг тормозов подкатившей к дому машины.
Кто еще пожаловал? Швейцарская полиция? Спецслужбы с группой захвата?
Очень может быть.
А когда я услышал доносящиеся из гостиной голоса, то не встал с постели,
не вскочил и даже не выпрыгнул — телепортировал, что ли. Как был, неглиже. И
ухитрился устоять на своих двоих, придерживаясь только за воздух.
— Генка!..
— Папка!!!
Дети опередили Валю и с разбегу повисли на мне — к счастью, симметрично,
так как малейший крен вогнал бы меня в пике. А Валя обняла всех троих,
расцеловала меня так, что потемнело в глазах, и заголосила:
— Генка, мы так боялись за тебя, так боялись... И сначала, и потом, и
особенно когда передали, что ты пропал...
— Ошиблись, — прохрипел я, силясь вдохнуть под всей этой грудой. — Бывает.
— Мы так и поняли, когда один человек оформил нам выезд. Быстро-быстро, я
даже не поверила, что такое может быть. И квартиру через него продали в два дня
и по хорошей цене...
— Папка, а мы теперь тоже антаркты!
— Пап, когда мы поедем в Антарктиду?
— Что-о?
— Пап, ты у нас самый крутой!
Краем глаза я заметил Ерему Шеклтона. Он стоял — рот до ушей — и делал мне
какие-то знаки. Похоже, они означали:
Благодарить не надо. И еще имей в виду:
ты нам никаких заявлений не делал, мы ничего не слышали
.
А ну вас всех! Когда приходит счастье, надо просто быть счастливым, а дела
текущие решать в порядке очереди...
К исходу вторых суток после потери трактора Непрухину стало ясно: пешком
до Солнечного не дойти.
Ночи были ужасны. Ни луны, ни звезд, одна лишь светящаяся стрелка компаса.
Одиннадцать часов полной темноты и летящего снега. Двое бредущих в обнимку, как
пьяные. Черепашье движение в замороженной бесконечности. Пурга то затихала
ненадолго, то принималась выть с новой силой. У пурги было очень много
терпения.
Да... Экватор...
Непрухин отдавал себе отчет: в прежние околополюсные времена Антарктида
уже убила бы их с Женькой. Любой поход в мае месяце считался безумием, а пеший
— просто самоубийством.
И не только считался, но и являлся в действительности. Исключений из
правила что-то не припоминалось.
Сейчас, конечно, было легче. Особенно днем. По прикидке Непрухина, в
светлое время им удавалось проходить километров по тридцать — тридцать пять. Да
еще не меньше пятнадцати в темноте.
Вроде совсем неплохо для начала. Если бы можно было хоть полчаса в сутки
отдохнуть в тепле. Если бы утихла резь в желудке. Если бы была пища. Если бы
был горячий чай.
И Женька, кажется, все понял. Рычал, скрежетал зубами, но боролся. Тянуть
парня не приходилось. Силой он превосходил Непрухина, но много ли толку от силы
там, где все решают выносливость и терпение?
— Крышка! — определил он, едва отдышавшись к концу очередного короткого
привала. — Как думаешь?
— Все там будем, — зло сказал Непрухин. — Не надо придавать своей персоне
слишком много значения. Вот увидишь: сразу легче станет.
— Персону-то жалко, — возразил Женька.
— А мне мою, представь, тоже. Так что, будем тут сидеть и жалеть себя,
пока не окочуримся? Я за то, чтобы двигаться. Если и замерзнем, то хоть будем
знать, что сделали все возможное. Подумаешь — помрем! Какое необыкновенное
явление! С начала цивилизации уже небось миллиардов сто людей перемерло, и то
ничего.
— Я-то в первый раз, — заметил Женька, силясь изогнуть в улыбке
непослушные губы. — Привычки нет.
А парень-то вроде ничего, — с облегчением подумал Непрухин. — Истерики,
кажется, не будет... Черт, но до чего не повезло!..
— И я не в десятый. Вставай, пошли.
— Далеко ли?
— В Солнечный город, Незнайка. Можно бы к складу, где летчики провизию с
горючкой оставили, оно и поближе, но там ведь радиомаяк. Там нас с тобой
запросто могут ждать... Так что — в Солнечный. Я говорил тебе, что он не в
оазисе Грирсона?..
Еще можно было надеяться на чудо. Пурга могла прекратиться. Правда, с той
же вероятностью она могла завыть в полную силу, но Непрухин почему-то убедил
себя, что она точно скоро стихнет. И если на несколько ближайших дней
установится хорошая погода — бывают же чудеса! — то добраться пешком до
Солнечного теоретически в человеческих силах. Всего-то чуть более
двухсот километров. Если сравнить это ничтожное расстояние с тем, сколько
сумели пройти по Антарктиде Эрнст Шеклтон или Роберт Скотт, то предстоящий
переход покажется просто жалким...
Нет. Нельзя сравнивать. Когда Скотт лишился лошадей, а Шеклтон еще и
автомобиля, на котором наивно и героически надеялся достичь полюса, у них
оставались палатки, примусы, запас еды. Они могли отсиживаться по нескольку
суток, пережидая пургу. А тут остановишься — замерзнешь. Хочется спать, а
нельзя. Нечем даже выкопать снежную пещеру, потому что оттепели сделали свое
дело и фирн больше похож на лед...
Нет, надо двигаться непрерывно, даже ночью. Вернее, особенно ночью. Двести
километров без еды, без сна, без серьезного отдыха, с краткими привалами —
возможно ли? Когда силы уже на пределе?
Придется проверить.
— Не боись, — сказал Непрухин, медленно, чтобы не потемнело в глазах,
поднимаясь на ноги. — Скоро станет легче. Адаптация, считай, заканчивается.
Потерпи еще. Это вроде
второго дыхания
. А как повернем к западу, так начнется
спуск — не пойдем, а побежим. Будет нам в Солнечном и чай, и теплая постель...
Ой, блин!..
Он снова растянулся на снегу. В воздухе повис низкий пугающий гул. Оба
беглеца почувствовали, как фирн под ними содрогнулся — раз и другой. И все,
кроме пурги, стихло.
— Что за фигня? — спросил Женька. — Землетрясение?
— Снеготрясение, — пояснил Непрухин и со второй попытки все-таки встал. —
Ну чего вылупился, бывает.
Е в кубе
с таким делом встречался. Внезапная
подвижка льдов, только и всего. Теперь жди новых трещин, так что ловить ворон
остро не рекомендую...
— Некого тут ловить... — Женька тоже взгромоздился на ноги и вздохнул. — А
жаль. Я бы съел.
Непрухин ошибался в причинах снеготрясения. Звуковая волна такой силы, что
на прибрежных станциях у многих людей едва не полопались барабанные перепонки,
родилась не во льдах, а пришла с океана. Ее зафиксировали сейсмографы и
барографы всего мира. А спустя пять минут до Новорусской дошли волны цунами. И
хотя самая мощная из них едва достигала семиметровой высоты, дел они натворили
порядочно.
Фестиваль
сорвало с якорей и выбросило на камни естественного
мола.
Кассандра
чудом осталась на плаву, получив солидную течь. Что до
недорасстрелянных остатков флотилии яхт, то мол и береговой уклон помогли им не
более, чем плинтус таракану при сносе всего дома.
Никто из антарктов не погиб, а вот силы вторжения потеряли четверых
смытыми и пропавшими без вести. На
Фестивале
тяжело ранило матроса. Тремя
километрами южнее в море обрушился огромный кусок ледяного барьера.
Одновременно (хотя антарктам это стало известно позднее) командование
северной авианосной группы потеряло связь с эсминцем
Уэстхоп
, находившимся в
двухстах милях от основных сил и в ста сорока милях от антарктического
побережья. Ни попытки восстановить связь, ни оперативно организованный
воздушный поиск не дали результатов. Ни корабля, ни спасательных плотов, ни
плавающих обломков, ни мазутных пятен на воде. Вообще ничего.
То, что корабль, вероятнее всего, погиб, было еще полбеды. Хуже, что он
пропал бесследно. Координаты
Уэстхопа
на момент исчезновения близко совпадали
с вычисленным эпицентром неизвестного катаклизма, породившего акустическую
волну и цунами. В течение многих часов никто не мог ничего сказать ни о
причинах катаклизма, ни о судьбе эсминца.
А потом пришло сообщение о комете.
Точнее — сообщения. Их было великое множество, и поступали они непрерывно.
Впервые за много десятилетий новооткрытая хвостатая странница н
...Закладка в соц.сетях
