Жанр: Научная фантастика
Антарктида
...я бы, если бы
его сравнили с гитлеровским министром-висельником. Но сейчас он поступил в
точности как Бриккендроп. Метнул кирпич на стол. С грохотом.
Ему очень не хотелось это делать. Изнывая на ночных заседаниях комитета по
внешней политике, он страстно желал одного: чтобы кто-нибудь придумал иной
выход. И без того Шимашевич среди прочих антарктов — ферзь в окружении пешек. А
кто он такой для Антарктиды? И что для него Антарктида? Влюблен ли он в нее
хотя бы на четверть так, как зимовщики? Хотя бы на десять процентов? На один?
Ломаев сам себе ответил: вопрос поставлен неправильно. Если речь идет о
Шимашевиче, то она не идет о любви к пингвинам и льдам. Тут другое. И если
вообще уместна аналогия с любовью, то любить внезапно обретенное новое
отечество Денис Шимашевич станет не как суровую мать, а как покорную наложницу,
купленную рабыню, по отношению к которой все позволено. Поэтому предложи ему
купить Антарктиду с потрохами — купит и за ценой не постоит. Сам навяжется в
покупатели. Использует ради Антарктиды и деньги, и связи, и влияние. Понятно, с
условием: положи наложницу ему в постель.
Вот почему Ломаев так мечтал о том, чтобы нашелся альтернативный вариант.
Тщетно. Члены комитета больше мычали на еженощных заседаниях, изображая
непосильную работу мысли, или просто толкли воду в ступе. Японский и китайский
коллеги вообще взяли привычку отмалчиваться и лишь дежурно улыбались, не сказав
за все время и пяти фраз. Не получилось мозгового штурма, не посетило никого
гениальное озарение. Без пользы уходило бесценное время. Пришлось сдаться:
неслышно выматериться, швырнуть под ноги воображаемую шапку, плюнуть и метнуть
на стол кирпич.
Вы этого хотели? Нате, подавитесь!
Ломаев шел спать в препаскуднейшем настроении. Провожал его Тейлор — не
потому, что российский коллега мог заблудиться (источников света на станции
хватало, а с началом работы Конгресса еще прибавилось, что доводило до тихого
бешенства команду астрономов), а потому, что не считал разговор оконченным.
Давно перевалило за полночь. В надувном куполе тускло светились вставки из
прозрачного пластика. Там спали. Кричал под ногами утоптанный снег. Морозец был
несильный — градусов сорок при полном безветрии. Ломаев плюнул вверх, где
мертвым далеким прожектором висел Сириус, прислушался и не услышал падения
ледышки. То ли не успела замерзнуть в полете, то ли попал в себя. Может,
конечно, и в Тейлора. Ясно только, что не в Сириус...
Немигающие звезды таращились жирно и нагло. Млечный Путь разлегся
вальяжно, как будто имел на это право. Лежащий на боку серпик молодой луны
дразнился, показывая
козу
. Магеллановы Облака казались кляксами на стекле,
которые забыли стереть тряпкой. Хрустальные сферы небес издевались над
Ло-маевым.
— Друг Геннадий, — сказал наконец Тейлор, — кого мы пошлем переговорить с
Дэннисом? — Имя Шимашевича он предпочитал выговаривать на привычный лад.
— Меня, конечно, — буркнул Ломаев. — Мы с ним все-таки соотечественники. К
тому же инициатива наказуема: я предложил — мне и лететь.
— О'кей. Когда?
— Завтра же с утра. Если на Новорусской будет погода.
— А если не будет? Быть может, все же по радио?
— И заранее проорать на весь мир, чего мы хотим? Спасибо, нет.
— Ну, а если все-таки не будет погоды? — настаивал Тейлор.
Начерпав во рту остатки слюны, Ломаев сплюнул еще раз — теперь под ноги.
Едва слышно проворчал что-то себе в бороду — надо полагать, непристойное. Вслух
сказал:
— Будет, не будет — надо лететь. Вот так. Слышь, Брюс, шел бы ты
куда-нибудь, а? Я спать хочу. Мне через два часа вставать и пилота будить.
Бай-бай, Брюс...
Тейлор не уходил. Даже преградил Ломаеву путь к входному тамбуру жилого
купола.
— Все-таки... ты твердо уверен, что Дэннис сумеет помочь?
— Тверже некуда.
— Тогда почему ты недоволен?.. О, кажется, я понимаю!.. Во что нам
обойдется его помощь?
— Мало не покажется, — со злостью сказал Ломаев. — Придет время, мы себе
локти до мослов сгрызем. И самое противное то, что у нас нет иного выхода...
— И все-таки — сколько?
— Чего, денег? Брюс, не смеши. Что деньги! Денег он нам сам даст. Уверен,
что ему понадобится от нас что-нибудь посущественнее — хорошо еще, если только
право на добычу нефти или лов рыбы. А то и похуже: полный карт-бланш и наши
гарантии невмешательства в его дела... что бы он ни вытворил. Понятно, ему
будут нужны не словеса и обещания, а наши головы в заклад. Недурно, а?
— Понимаю... — задумчиво кивнул Тейлор. — Не успели начать, как уже
появился первый олигарх. И, кстати, единственный...
— Скажи проще — диктатор! — рявкнул Ломаев. — Вот ты мне ответь, Брюс:
этого ли мы хотели? Умники! Антаркты! Щенки! Сопляки! Отцы-основатели!..
— Поэтому ты и настоял на непосредственной демократии?
— О, прозрел наконец!.. Поздравляю. Только одной непосредственной
демократии еще мало — ляжем мы под него и с непосредственной, и с
посредственной, и со всякой прочей...
— Тогда что?
— Не знаю! И не смотри на меня, как на пророка, я правда не знаю! Может,
чего и придумаем, у нас в России говорят: голь на выдумки хитра. Может, удастся
его обмануть...
— Обман? — Тейлор был шокирован, мотал головой. — Это мне не нравится.
Нет, нет, это совершенно неприемлемо...
— А в политику играть тебе приемлемо? — окончательно вышел из себя Ломаев.
— Раз уж начал игру, так играй по правилам — обманывай и улыбайся! Или поручи
это другим, если не умеешь сам! А если умеешь, то будь честен хотя бы сам с
собой! И дай, черт тебя побери, пройти сонному человеку, не то он сослепу по
тебе пройдет, по законноизбранному председателю...
Жизнь на Новорусской шла своим чередом. Давно улетел самолет с недовольным
приставом и Моисеем Соломоновичем, в меру лицедейского таланта изображавшим
бурное возмущение
наглым и беспардонным грабежом
. С ними отправили Типунова,
которому врач Бакланов-Больших после долгих уговоров разрешил лететь, и одного
механика, в здравом размышлении отказавшегося становиться антарктом. Его не
особенно уговаривали остаться: вольному — воля. Была бы честь предложена...
Улетающий механик выглядел подавленным и отмалчивался. Зато Типунов не
скупился на слова, а на прощание выразительно покрутил пальцем у виска, чтобы
все видели, с тем и отбыл.
Часа через три поступила радиограмма из Новолазаревской: несмотря на
туман,
Ил-76
благополучно приземлился, миновав Мирный, где погода оказалась
совсем дрянь, и встречен как надо, спасибо за предупреждение. В случае
благоприятного прогноза самолет уйдет на Беллинсгаузен завтра утром.
Назавтра прогноз был сносный, и борт без особых приключений добрался до
Беллинсгаузена, где и застрял надолго по причине внезапно испортившейся погоды.
Остров Ватерлоо, он же Кинг-Джордж, и всегда-то считался
антарктическими
субтропиками
с мягкой снежной зимой и нудно моросящими дождями полярным летом
— сейчас же с низкого неба лило беспрестанно и при сильнейшем ветре
горизонтально. Видимость — ноль. Аэродром раскис. Многое говорило за то, что
самолетный парк Свободной Антарктиды вот-вот пополнится крупным транспортным
самолетом, только сможет ли он когда-нибудь взлететь?
Ироническая радиограмма донесла, что Коган, судебный пристав и немногие
российские полярники, покидающие Антарктиду, пошли на поклон к чилийцам, благо
до их станции топать пешком всего ничего: не помогут ли с эвакуацией морем?
Куда угодно, хоть в Чили. О результатах переговоров пока не сообщалось. В
кают-компании злорадствовали и изощрялись в остроумии.
Миновал пятнадцатый день существования Свободной Антарктиды.
Сумерки были коротки, ночи темны, дни сыры и туманны. Солнечной благодати
хватило ненадолго, как и предсказывали метеорологи — жрецы самой подлой из
наук. Шаманов погоды кляли порознь и гуртом. Пока небо не затянуло, дивились
тому, как быстро рушится в океан раскаленный брандскутель Солнца.
Специально ходили на барьер любоваться закатом и фонтанами проходящего
мимо китового стада. Казалось, океан, поглотивший раскаленный шар, вот-вот
закипит и начнет выбрасывать на берег вареных китов.
Мало-помалу привыкали и к сырости, и к двенадцатичасовому дню. Собственно,
и раньше мартовский день был примерно таким же на любых широтах, в том числе и
крайних южных. Трудно было, настроившись на долгую зимовку, заставить себя
поверить в то, что и в июне солнечный диск в положенный час выскочит из-за
ледяного бугра и вертикально взмоет в небо.
Бывало, прежде в это время года от прибрежных станций спешили отвалить
последние припозднившиеся суда, долгой сиреной желая остающимся удачной
зимовки. И правильно делали, что спешили уйти до мартовских морозов, ускользая
из ледяных тисков. А в ноябре, когда под безостановочно кружащим по небу
солнцем издыхала осточертевшая гадюка-зима, вновь приходили корабли, швартуясь
к припаю, и начиналась выгрузка. Для кого-то адова работа и риск, для
прибывающих — суета, для зимовщиков — праздник.
Всякое случалось. Мяли борта, ломали винты, гробили технику. Новорусскую
пока бог миловал — еще ни один человек не погиб на припае, что в Мирном
случалось не раз. Да и везде случалось. О коварстве льда механики-водители
знают побольше фигуристов-чемпионов с их тройными тулупами. Пофигуряли бы они
среди трещин и разводьев — тулуп бы точно пригодился, греться после купания.
Если по-честному, то Новорусской просто везло: уходили под лед трактора,
вездеходы, сани, а люди выскакивали. Случалось, и в минусовую воду. У одного
водителя после ледяной купели сердечный приступ сделался — ничего, спасли,
выжил...
Кончилось прошлое. Отрезало. Корабли не придут.
А если придут, то не те корабли, которые приносят радость.
Придут или не придут — жизнь продолжалась. Что толку без дела ожидать
худшего?
Чинили матчасть, выкраивали время и на науку. Радикально переоборудовали
малый холодный склад — в нем стало подтекать, замороженные продукты грозили
испортиться. Однажды ночью с ужасным грохотом обвалилась часть ледяного барьера
— пришлось заново бурить лед под мертвяки, провешивать страховочные тросы.
Систему траншей и канавок для стока талой воды наконец-то довели до ума, и
теперь близ Пингвиньей балки с барьера в океан низвергался симпатичный
во-допадик.
Отчасти радовались дежурные по камбузу: никакой тебе изнурительной
заготовки снега, и в руках не ножовка, а кастрюля — знай себе черпай чистую
проточную воду из любой траншеи, около которой не оставил метку Тохтамыш.
Сусеков удивил всех настоящим узбекским пловом. Народ стенал и облизывал
пальчики. Кто-то пустил слух о готовящейся на завтра утке по-пекински, которую,
как известно, в процессе кулинарного священнодействия надувают специальным
насосом, и некоторые первогодки, купившись, были отряжены на склад за
компрессором весом в полтонны.
Бакланов-Больших благополучно удалил аппендикс одному механику. Какое-то
время им предстояло жить в соседних комнатах: механику на койке в
больничной
палате
, а аппендиксу, удивившему врача какой-то только ему понятной
аномальностью, — в склянке со спиртом в лаборатории. Аппендиксу завидовали.
Не успел скрыться за мысом катер, отправленный в Новую Каледонию, как уже
принялись с вожделением ждать обещанных Шимашевичем домиков. Жилищный кризис на
станции донял всех. На почве тесноты начались первые склоки. В кают-компании
яблоку негде было упасть. Пришлось забыть о бильярде — все равно никому не
удалось бы развернуться с кием, не заехав кому-нибудь в брюхо или глаз. В
непогоду в шумное, но теплое помещение дизельной электростанции набивалось
столько желающих посидеть, потрепаться и попить чайку, что дизелисты начали
роптать. Один добрый повар Сусеков не гнал с камбуза никого, но всегда
подсовывал визитерам работенку: начистить картошки, помыть кастрюли, выдраить
полы... Поэтому, несмотря на его радушие, камбуз отнюдь не ломился от наплыва
гостей.
Непрухин и добровольцы из яхтсменов, кому хватало образования и свободного
времени, разбирались с технической документацией на аэродромное оборудование.
Второй радист безвылазно дежурил в радиодомике и начинал жаловаться на жизнь.
Тексты популярных передач об Антарктиде частенько сочинял теперь Эндрю
Макинтош; он же наговаривал их на ленту по-английски. В русском переводе тексты
шли в эфир в исполнении Игоря Непрухина, разрывавшегося между сотней дел.
Последний зачитанный им текст касался прибрежной антарктической фауны,
насчитывающей семнадцать видов пингвинов, пять видов настоящих тюленей и два
вида тюленей ушастых. Мобилизованный в консультанты-соавторы Нематодо не сумел
избежать небрежно-покровительственного тона, объясняя публике разницу между
безухими и ушастыми ластоногими. Мол, первые, как то: морские слоны, тюлени
Уэдделла и Росса, крабоеды и морские леопарды произошли в незапамятные времена
от куниц, а вторые (морские котики и львы) — от медведей. Так что не в ушах
дело и дивиться надо не различию, а конвергентному сходству, поняли,
двоечники?..
Всерьез редактировать текст было некогда — пошел в эфир с чисто
косметической правкой. Китам, птицам, рыбам и морским беспозвоночным было
уделено меньше места, зато о своих любимых диатомеях Нематодо разливался
соловьем, пока выведенный из себя Непрухин не потребовал заткнуть фонтан. Какие
такие диатомеи? Ах, микроскопические водоросли во внутриконтинентальных
водоемах? С кремнеземовым скелетом? Знать их не знаю. Какому нормальному
радиослушателю есть до них дело? Ты мне о китах, о китах давай бухти!..
Нематодо ругался и в сопровождении биолога Харина убегал наблюдать
пингвинов. По его уверениям, в ближайшем к Новорусской стаде пингвинов Адели
давно улеглась паника первых дней. Как всегда, пингвины орали, дрались,
воровали камни из чужих гнезд, отгоняли наглых поморников, ныряли за рыбой и
кормили птенцов, по-видимому, нисколько не беспокоясь о свершившемся переезде
континента. Некоторых Харин ловил и кольцевал, жалея о том, что не может
организовать спутниковое слежение за миграцией. Пойдут ли на юг? Пока по
приблизительным оценкам численности стада выходило, что пингвины намерены
остаться и приспособиться.
Ну ладно. А как у них изменится цикл размножения, если полярной ночи нет и
не будет? Будут откладывать яйца кто во что горазд и снимать по три урожая...
то есть высиживать по три кладки в год?
Вообще получалась странная картина: от переезда Антарктиды менее всех
пострадала она сама. Первые же тайфуны достались Австралии и Китаю; в Аргентине
наступила небывалая засуха; по центральной Индии яростной метлой прошли
чудовищной силы смерчи — обалдевшие очевидцы, пойманные в объективы телекамер,
призывали Шиву в свидетели, будто в самую крупную воронку засосало слона.
Восток США и Западную Сибирь, районы искони тектонически пассивные, в один день
тряхнуло землетрясениями по пяти баллов каждое.
Научники дивились. Непрухин стервенел и обзывал их дармоедами и
нематодами. Новый аэродромный радар еще не был развернут, когда с
Амундсен-Скотта на
Ан-3
вернулся Ломаев.
В былые времена полет одиночного одномоторного самолета над Центральной
Антарктидой во второй половине марта вошел бы в анналы и как подвиг, и как
злостное нарушение всех писаных инструкций. Никакое начальство не вправе отдать
такой приказ. Да и какой сумасшедший летчик полетит без крайней нужды, если в
стартовой точке маршрута температура за бортом в приземном слое зашкаливает за
минус шестьдесят, а в точке финиша запросто может завыть пурга со скоростью
ветра под пятьдесят метров в секунду?
Психов нет. А крайняя нужда... ну что ж, бывает.
Не минус шестьдесят, а всего минус десять отмечали термометры
Амундсен-Скотта, когда востроносый биплан потянул на восток. И со скоростью не
в пятьдесят, а всего лишь в тридцать метров в секунду завьюжило в Новорусской
за час до приема самолета. Антарктида — по-своему деликатно — напоминала о том,
что она пока еще не тропический курорт.
Стонали ветрозащитные стенки, ходуном ходили палатки, визжала твердая, как
абразив, снежная крупа. Видимость — десять метров. К счастью, работал
радиомаяк, еще старый, и по пеленгу самолет с шестой попытки сел, едва не
разбившись о тягач в конце полосы. За тягач его и закрепили, чтобы не сдуло в
море, и два-дцатипятитонный гусеничный якорь исправно держал самолет сутки,
пока пурга не сошла на нет. С полчаса, не больше, сияло солнце, а потом опять
наполз туман. Что поделать — побережье...
Ломаев не стал ждать погоды. Видели, как он, цепляясь за леера, пробирался
через всю Новорусскую в сторону палаточного городка. Видели, как он скрылся в
палатке Шимашевича. На много раз задаваемый вопрос, о чем они беседовали три
часа кряду, Ломаев небрежно махал громадной лапой:
Так, увязывали кое-что, не
бери в голову...
А Шимашевичу подобных вопросов никто никогда не задавал.
ГЛАВА ПЯТАЯ
По дрова
По компасу пришлось идти трое суток. Все эти дни слиплись в череду
неотличимых друг от дружки вахт, отдыха и подвахт. За бортом простирался
кисельный туман, плескались океанские волны. Льдин почти не было: то ли
течениями растащило, то ли успели растаять. Не видно было и айсбергов, но по
едва заметному рысканию катера на курсе было понятно, что плавающие ледяные
горы издалека засекаются радаром и обходятся.
Изредка туман редел, а еще реже очень далеко по левому борту обозначался
берег — то белой полосой сползающих в океан ледников, то темными пятнами голых
скал. В море Дейвиса на траверзе Мирного дали символический гудок. От нечего
делать яхтсмены изучали карту побережья и гадали, что это там показалось и
растаяло вдали. Отыскали близ Новорусской некий глетчер Робинсона, тут же
переименовали его в Робинзона и посочувствовали теплолюбивому Пятнице. По
аналогии с островами Зеленого Мыса обозвали цепочку прибрежных скал островами
Сопливого Носа. Поговорили о снежных людях, о черном альпинисте и нашли, что
среди антарктов ходит очень уж мало завиральных легенд о собственной стране,
непорядок...
Один раз катер здорово качнуло на одиночной пологой волне, пришедшей
почему-то со стороны материка. Наверное, от ледяного панциря отломился и пошел
гулять по морям очередной столовый бродяга-айсберг.
Взяли мористее.
Свободные от непосредственных обязанностей
башибузуки
охотно помогали
матросам на камбузе. Видать, от скуки, потому как на борту катера делать им
было решительно нечего. Телевизор отсутствовал, с книгами тоже было туго. Да и
неизвестно еще, заинтересовали бы ребят из охраны книги. Подшивка какого-нибудь
Плейбоя
— еще туда-сюда. Впрочем,
Плейбой
заинтересовал бы и экипаж
Анубиса
, чего уж там. Николай Семенович, человек, безусловно, проницательный,
как-то обронил со вздохом:
Потерпите, коллеги-антаркты. На Новой Каледонии
отвяжетесь, девчонки там сговорчивые и ласковые. Обещаю сутки берега. Больше —
никак, но сутки ваши
.
Терпели.
А потом туман вдруг закончился, словно невидимый исполин-фокусник сдернул
с мира до поры наброшенный кисейный платок, и мир возник, огромный и красочный,
необъятный и пронзительный, так что заломило виски и захватило дух.
Океан был синий до умопомрачения, как на старте
гонки самоубийц
. И небо
было синее и бездонное, в отличие от океана, который дно все-таки имел. После
контрастного бело-серого побережья Антарктиды краски тропического дня резали
глаза и принуждали улыбаться до ушей, просто так, от хорошего настроения.
Только позади маячила белесая завеса — то ли над течением туман держался, то ли
ветер его припрессовывал ближе к материку. Забавное было зрелище.
Но вскоре туман пропал из виду и из памяти, словно горячечный сон. Даже не
верилось, что где-то там, позади, остался закованный во льды берег, новое
отечество, Свободная Антарктида.
Впрочем, Антарктида пару раз напомнила о себе: далеко у горизонта дважды
ослепительно блеснули на солнце здоровенные столовые айсберги.
А потом напомнила о себе стремительная жизнь начала двадцать первого века.
Помимо непоседливого материка жизнь продолжалась и в других районах земного
шара...
Баландин с Нафаней с утра торчали на палубе, судача о том, о сем.
Разговоры так или иначе вращались вокруг Антарктиды и ее места на
взбудораженной Земле.
— Вот скажи, Олежка, — спрашивал Нафаня. — Ну обоснуемся мы в Антарктиде.
Домов понастроим, народ семьи перетащит. А она возьмет и обратно прыгнет. Или
вообще потонет к едреной маме. Я уже, блин, бояться начинаю.
— Ты еще скажи, в космос выйдет, — фыркнул умный Баландин. — Хотя, с
другой стороны: если однажды прыгнула, что помешает ей сигануть еще разок?
— Во-во! — поддакнул Нафаня. Баландин принялся развивать мысль:
— Или другой вариант. Что, если на этот раз прыгнет не Антарктида? Если
Австралия прыгнет или, того хуже, Евразия? Если континенты належатся друг на
друга? Это же миллионы жертв!
— Ага, бардак! — вставил словечко охранник по имени Ваня, тоже частенько
вступающий в споры моряков.
— Ну, спасибо, успокоил... — пробормотал Нафаня безрадостно.
Говоря начистоту, об этом было говорено-переговорено не один десяток раз.
Но все беседы неприкаянных после нежданного окончания гонки яхтсменов упорно и
неизбежно возвращались к одной-единственной теме: что произошло? Единичное и
неповторимое чудо или лишь первое событие в цепочке катаклизмов, результатом
которых будет гибель человечества, а возможно, и жизни вообще? Если бы Нафаня с
Баландиным знали, что разговоры и мысли лучших умов планеты, самых выдающихся
ученых мужей сводятся в общем-то к тому же, это добавило бы им самоуважения, но
вряд ли успокоило бы.
Николай Семенович тоже прислушивался к матросской трепотне, но сам в ней
никогда не участвовал. Его больше волновали дела куда более прозаические.
Например, он как-то поинтересовался у яхтсменов, умеют ли те стрелять.
Неужели
шеф ждет неприятностей?
— подумал тогда Баландин.
Николай Семенович спрашивал не зря, в чем пришлось убедиться очень скоро.
Корабль прямо по курсу первым заметил Палыч, как раз руливший.
Модерновое судно, из тех, что последнее время стало модно называть
моторными яхтами
. Довольно широкое, стремительных очертаний, так и
наталкивающее на мысли о
воплощенной мощи движков
и
повелителе скорости
.
Такой катерок в режиме глиссера легко делал узлов до полуста по гладкой воде.
Правда, и топлива при этом жрал...
Сначала он казался темной риской на горизонте. Потом — продолговатым
пятнышком. Покачивался на волнах, не проявляя признаков обитаемости. И никаких
флагов на топе — только застывшая перекладинка локатора. И на палубе никого,
как стало ясно по мере приближения.
— Шеф! Взгляни-ка, — обратил внимание Палыч.
— Ваня, оптику, — скомандовал Николай Семенович охраннику, а когда тот
подал — негромко приказал: — И подними остальных...
Охранник послушно канул вниз.
Николай Семенович пристально изучал суденышко в бинокль. Даже при том, что
большая часть лица его была скрыта, начальственные неудовольствие и напряжение
легко угадывались. Второй вахтенный охранник застыл рядом с шефом, причем руку
все время держал на поясе, где наготове примостился небольшой скорострельный
автоматик наподобие
узи
. Нафаня и Баландин тоже поглядывали на безжизненный
катер — умному Баландину, конечно же, сразу вспомнилась
Мария Селеста
и
прочие морские загадки. Нафаня просто глядел и дивился: ну ладно, хозяева могут
сутки напролет трахаться в каюте. Но команда? Команда-то должна чего-то делать
в это время — рыбу, там, ловить или водку местную кокосовую жрать. Весь опыт
яхтсмена, пускай и не океанского, восставал против пустой палубы и пустой
рубки. Наверху обязан кто-нибудь находиться! Это закон! Не стоят же они на
якоре посреди океана? Да и дрейф простым глазом заметен.
— Что делаем? — напряженным голосом справился из рубки Палыч.
— Забираем влево. Попробуем обойти. Хотя... сомневаюсь.
— А кто это, Николай Семеныч? — осмелился спросить Баландин, который
понял, что у шефа на предмет неожиданной встречи имеются какие-то внутренние
соображения.
— Я хотел бы ошибиться. Но, по-моему, это пираты.
Башибузуки
тем временем выбрались на палубу полным составом, однако
показываться не спешили, прятались за рубкой и бортом. Подняли и Юру с Женькой
Большим, и старпома.
— Так, ребятки, — невыразимо жестким голосом сказал Николай Семенович. —
...Закладка в соц.сетях
