Жанр: Научная фантастика
Машина различий
...ридикюле Бартлетт.
У записки не было ни даты, ни подписи:
"То, что вы так хотели получить, обнаружено, хотя и в крайне необычном месте. Наш
общий знакомый по дерби, доктор Мэллори, сообщил мне, что этот предмет спрятан в черепе
его сухопутного левиафана. Хочу надеяться, что вы воспримете эти чрезвычайно ценные
сведения как полное возмещение всех моих вам долгов. Вследствие недавних политических
событий, мое положение стало довольно опасным и, без сомнения, за мной внимательно
наблюдают определенные силы в правительстве. Прошу вас подумать об этом прежде, чем
предпринимать какие-либо новые попытки связаться со мной. Я сделала все, что было в моих
силах, клянусь в этом".
Изящный почерк, знакомый как Олифанту, так и Фрейзеру, принадлежал Аде Байрон.
- Никто, кроме нас с вами, этого не видел, - негромко сказал Фрейзер вполголоса.
Олифант сложил бумагу вчетверо и спрятал ее в портсигар.
- А что это было, Фрейзер? Что было в черепе?
- Я провожу вас назад за заграждение, сэр. Решительно раздвигая шакалью стаю
репортеров, Фрейзер провел Олифанта к скоплению полицейских
и дальше, в самую его гущу; по дороге он дружески здоровался со многими из своих
бывших сослуживцев.
- Так вот, мистер Олифант, насчет вашего вопроса, - сказал Фрейзер, когда горланящая
толпа осталась за стеной голубой саржи и медных пуговиц. - Я не знаю, что это за предмет, но
мы оставили его у себя.
- Да? По чьим указаниям?
- Безо всяких указаний. Вот он, Харрис, он обнаружил эту штуку в кэбе, еще до того, как
набежала "Антропометрия". - Фрейзер почти улыбался. - Ребята из столичной полиции не
слишком жалуют "Антропометрию". Дилетанты чертовы, верно, Харрис?
- Точно так, сэр, - подтвердил полицейский со светлыми бачками. - Такие они и есть.
- Так где же это? - спросил Олифант.
- Здесь, сэр. - Харрис протянул ему дешевую черную сумку. - Вот так мы это и
нашли.
- Мистер Олифант, я думаю, вам бы лучше увезти это отсюда поскорее, - сказал
Фрейзер.
- Конечно, Фрейзер, я сам так думаю. Скажите парню, который сидит в этой хитрой
машине, что он мне больше не понадобится. Благодарю вас, Харрис. Всего хорошего.
Полицейские расступились. Олифант с сумкой в руке протиснулся сквозь толпу зевак,
толкавшихся в поисках места, откуда получше видно солдат и брезентовые заграждения.
- Пардон, начальник, медяка лишнего не найдется?
Олифант посмотрел в прищуренные карие глаза нищего; можно было поспорить на что
угодно, что этот щуплый, хромой человек в прежней своей жизни был жокеем. Ни хромым, ни
жокеем Бутс не был. Олифант бросил ему пенни. Бутс ловко поймал монету, но не ушел, а,
наоборот, придвинулся к Олифанту вплотную, со стуком
переставляя коротенький костыль. От него воняло сырой фланелью и копченой
скумбрией.
- Заморочки, начальник. Бекки все скажет.
Бутс развернулся на своем костыле и решительно заковылял прочь, бормоча что-то на
ходу, - типичный попрошайка, недовольный добычей.
Он был одним из двоих самых талантливых наблюдателей Олифанта.
Другая - Бекки Дин - догнала его на углу Чансери-лейн. Выглядела она как
преуспевающая шлюха - и по одежде, и по наглым манерам.
- Что там с Беттереджем? - пробормотал Олифант, словно разговаривая сам с собой.
- Повинтили, - ответила Бекки. -Часа три назад.
- Кто повинтил?
- Двое в кэбе. Они следили за вами. Беттередж засек их и поставил нас наблюдать за
наблюдателями .
- Я ничего не знал.
- Это было позавчера.
- Кто были эти двое?
- Один - сальный, плюгавый прощелыга, частный детектив по фамилии Веласко.
Другой, судя по виду, из правительственных.
- Так они что, взяли его прямо среди бела дня? Силой?
- А вы будто не знаете, как это делается, - пожала плечами Бекки.
Табачная лавка располагалась на углу Чансери-лейн и Кэри-стрит; задняя ее комната, где
хранились запасы товара, насквозь пропиталась крепким, умиротворяющим запахом. Глубоко
вздохнув, Олифант поднес уголок голубого листка к невысокому пламени бронзовой
зажигалки, выполненной в виде сидящего турка.
Через пару секунд бумага превратилась в хрупкий розоватый пепел.
Сумка содержала автоматический револьвер "баллестер-молина", посеребренную
латунную фляжку, до половины наполненную каким-то липким, приторно пахнущим зельем, и
деревянный ящик. Судя по гипсовой корке, именно этот ящик и был целью ночного налета на
Геологический музей. В нем лежала большая колода перфокарт формата "Наполеон",
изготовленных из какого-то молочно-белого, очень скользкого материала.
- Этот пакет, - сказал Олифант мистеру Бидону, владельцу лавки, - останется у вас на
хранение.
- Хорошо, сэр.
- Я заберу его сам или пришлю своего слугу Блая.
- Как пожелаете, сэр.
- Если у вас возникнут какие-нибудь неясности, будьте любезны известить об этом Блая.
- Непременно, сэр.
- Благодарю вас, Бидон. Вы не могли бы дать мне сорок фунтов наличными и занести эту
сумму на мой счет?
- Сорок, сэр?
-Да.
- Пожалуй, что смогу, сэр. С удовольствием, мистер Олифант.
Мистер Бидон вынул из кармана кольцо с ключами и пошел открывать
наисовременнейший сейф.
- И дюжину лучших гаванских сигар. И вот еще что...
- Да, сэр?
- Я бы попросил вас хранить этот пакет в сейфе.
- Конечно,сэр.
- Вы не скажете, Бидон, "Лэмбс", это же где-то здесь, неподалеку? Обеденный клуб.
- Да, сэр. Это на Холборн, сэр. Пять минут пешком.
В воздухе кружился первый снег; сухой и зернистый, он не прилипал к промерзшей
мостовой, а ложился тонким, подвижным слоем, как белый песок.
Бутс и Бекки исчезли - можно быть уверенным, что они заняты обычным своим
незаметным делом.
"A вы будто не знаете, как это делается".
Знал, еще как знал. Скольких людей стерли с лица земли, стерли бесследно, как
карандашную закорючку с листа ватмана, и это только здесь, в одном лишь Лондоне. Как
можно сидеть с друзьями, попивать себе мозельское да слушать беспечную болтовню, если тебя
тяготит невыносимое бремя подобного знания?
Он хотел, чтобы Коллинз был последним, самым последним, а теперь исчез Беттередж,
исчез стараниями другой стороны.
Поначалу в этом виделся некий жутковато изящный смысл.
Поначалу это было его идеей.
Око. Он ощущал на себе его пристальный, всевидящий взор и когда кивал раззолоченному
швейцару, и когда входил в мраморный вестибюль "Лэмбса", обеденного клуба Эндрю
Уэйкфилда.
Медные почтовые ящики, телеграфная будка, чрезмерное изобилие лакированной фанеры,
все предельно современно. Он посмотрел через стеклянные двери на улицу. Напротив клуба, за
двойным потоком присыпанного снежной пылью уличного движения мелькнул одинокий
силуэт в котелке.
Слуга провел его в отделанный темным дубом гриль-зал, где царил необъятный камин,
увенчанный полкой из резного итальянского камня.
- Лоренс Олифант, - сообщил он затянутому
в смокинг метрдотелю. - К мистеру Эндрю Уэйкфилду.
По лицу метрдотеля скользнула тень беспокойства.
- Извините, сэр, но его...
- Благодарю вас, - ответил Олифант, - но я, кажется, вижу мистера Уэйкфилда.
Преследуемый по пятам метрдотелем, Олифант двинулся между столиков; обедающие
поворачивались и провожали его взглядами.
- Эндрю, - сказал он, подойдя к столу Уэйкфилда, - как удачно, что вы здесь.
Уэйкфилд обедал в одиночестве. У него вдруг возникли временные трудности с
глотанием.
- Мистер Уэйкфилд... - начал метрдотель.
- Мой друг присоединится ко мне, - прервал его Уэйкфилд. - Садитесь пожалуйста.
Мы привлекаем внимание.
- Спасибо. - Олифант сел.
- Вы будете обедать, сэр? - осведомился метрдотель.
- Нет, благодарю вас.
Когда они остались одни, Уэйкфилд шумно вздохнул.
- Кой черт, Олифант. Я же ясно поставил условия.
- Вы не могли бы уточнить, Эндрю, что это вас так напугало?
- Разве это не очевидно?
- Что - очевидно?
- Лорд Гальтон спелся с вашим проклятым Эгремонтом. Он главный покровитель
"Криминальной антропометрии". Всегда им был. Фактически ее основатель. Может быть, вы не
знаете, что он - кузен Чарльза Дарвина и имеет большое влияние в Палате лордов.
- Да. А заодно и в Королевском обществе, и в Географическом. Я прекрасно знаком с
лордом Гальтоном, Эндрю. Он носится с идеей разводить людей, как герефордских коров.
Уэйкфилд положил нож и вилку.
- "Криминальная антропометрия" практически подмяла под себя Бюро. Можно считать,
что теперь Центральное статистическое бюро находится под контролем Эгремонта.
Олифант молча смотрел, как верхние зубы Уэйкфилда нервно покусывают нижнюю губу.
- Я только что с Флит-стрит, - сказал он наконец. - Вам не кажется, Эндрю, что за
последнее время уровень насилия в обществе, вернее сказать, уровень непризнанного насилия
поднялся до высот совершенно необычайных? - Олифант извлек из кармана
"баллестер-молину" и положил ее на стол. - Возьмем, для примера, этот револьвер. Его может
получить в свои руки практически любой желающий. Испанское изобретение,
франко-мексиканское производство. Как мне сообщили, некоторые из его деталей - пружины
и прочая мелочь - делаются у нас в Британии и доступны на открытом рынке; в результате
бывает довольно сложно разобраться, откуда конкретно поступает подобное оружие.
Символично для нынешней нашей ситуации, как вы думаете?
Уэйкфилд побелел как полотно.
- Кажется, я расстроил вас, Эндрю. Вы уж меня извините.
- Они... они сотрут нас. - Голос Уэйкфилда срывался. - Мы перестанем
существовать. Не останется ничего, доказывающего, что кто-то из нас вообще существовал. Ни
корешка чека, ни закладной в Сити-банке, ни-че-го.
- Вот о том я и говорю.
- Да оставьте вы этот свой высокоморальный тон, - взорвался Уэйкфилд. - Разве не
ваша компания все это и затеяла? Исчезновение людей, уничтожение досье, стирание имен и
индексов, события, подредактированные в угоду каким-то там целям... Нет, не вам говорить со
мною в таком тоне.
Возразить было трудно. Олифант тронул револьвер на столе, встал и, не оглядываясь,
вышел из зала.
- Прошу прощения, - обратился он в мраморном вестибюле к красноливрейному
рассыльному, который выуживал окурки сигар с присыпанного песком дна мраморной урны, -
не могли бы вы помочь мне найти контору управляющего?
- Легко, - с американской фамильярностью ответил лакей и повел Олифанта по
увешанному зеркалами и уставленному фикусами коридору.
Пятьдесят пять минут спустя, обойдя все помещения клуба, просмотрев фотографии
ежегодных "взбрыкиваний" членов "Лэмбса" , написав кандидатское заявление и заплатив
весьма солидный (не возвращаемый) вступительный взнос переводом со счета в
"Национальном кредите", Олифант дал набриолиненному управляющему фунтовую банкноту,
пожал ему руку и изъявил желание покинуть клуб через самый незаметный черный ход.
Таковым ходом оказалась дверь из буфетной, которая - как он и надеялся - открывалась
в узкий грязный проулок.
Через четверть часа он стоял у стойки переполненного трактира на Бедфорд-роуд,
перечитывая текст телеграммы, которую некая Сибил Джерард отправила однажды Чарльзу
Эгремонту, члену парламента, проживающему в Белгрейвии.
- Умерли мои мальчики, оба умерли, в Крыме этом проклятом, заболели и умерли,
сквайр, вот и все - телеграмму мне прислали, вот и все.
Олифант спрятал бумагу в портсигар. Поглядел на мутное отражение своего лица в
цинковой стойке. Поглядел на пустой стакан. Поглядел на женщину, замызганную пьянчужку с
багровыми, покрытыми вековой патиной грязи щеками, на лохмотья, чей цвет не имел
названия.
- Нет, - сказал он, - это не моя трагедия.
- Мой Роджер, - говорила женщина, - он так там и остался. И малыш Том тоже. И ни
лоскутка не прислали, сквайр, ни одной долбаной тряпки.
Олифант дал ей монету. Женщина пробормотала нечто вроде благодарности и ушла
вглубь зала.
Пожалуй, он достаточно запутал свой след. На какое-то время. Стряхнул хвост. На
какое-то время. Пора искать кэб.
В туманной пещере огромного вокзала тысячи голосов смешивались воедино,
составляющие элементы языка превращались в звуковой аналог тумана, однородного и
непроницаемого.
Олифант неспешно подошел к кассе и попросил билет на десятичасовой вечерний
экспресс до Дувра, первым классом с плацкартой. Кассир вложил его пластинку
"Национального кредита" в аппарат и с силой опустил рычаг.
- Прошу вас, сэр. Плацкарта на ваше имя. Поблагодарив кассира, Олифант перешел к
другому окошку, где вновь предъявил пластинку.
- Я хочу заказать одноместную каюту на утренний пакетбот до Остенде. - И вдруг, уже
убирая билет и пластинку "Национального кредита" в бумажник, попросил еще билет второго
класса на полночный паром до Кале.
- То есть сегодня ночью, сэр?
-Да.
- Это будет "Бессемер" , сэр. На "Национальный кредит", сэр?
За билет до Кале Олифант заплатил наличными из сейфа мистера Бидона.
Без десяти девять - по отцовским золотым часам.
В девять часов он вскочил на подножку отъезжающего поезда и заплатил за билет первого
класса прямо проводнику.
"Бессемер" отчалил из Дувра ровно в полночь. Олифант подошел со своим билетом
второго класса и фунтовыми банкнотами к судовому казначею, а затем расположился в салоне,
попивая посредственный бренди и присматриваясь к попутчикам - ничем, как он с
удовольствием отметил, не примечательной компании.
Олифант не любил стабилизированных салонов, считая, что управляемые вычислителем
движения каюты предназначенные для компенсации боковой и килевой качки, причиняют
значительно больше неудобств, чем сама качка. Хуже того, из салона нельзя было посмотреть
на море - установленный на кардановом подвесе, он сидел в корпусе судна настолько глубоко,
что крошечные иллюминаторы оказывались прямо под потолком. Эта хитрая механика казалась
Олифанту далеко не самым удачным средством от морской болезни - с равным успехом
можно лечить головную боль гильотиной. Публика же, судя по всему, пребывала в полном
восхищении перед новейшим применением малой машины (нечто вроде артиллерийского
прибора управления огнем), чьей единственной задачей было поддержание салона в
горизонтальном положении. Достигалось это посредством чего-то, называемого на клакерском
жаргоне "обратная связь". Как бы там ни было, с двойными гребными колесами на носу и на
корме "Бессемер" проходил двадцать одну милю, расстояние от Дувра до Кале, за час тридцать
минут.
Олифант куда охотнее провел бы эти полтора часа на палубе, подставив ветру лицо;
возможно, тогда удалось бы вообразить, что стремишься к какой-нибудь более возвышенной -
и более достижимой - цели. К сожалению, променад стабилизированного салона был
огорожен вместо фальшборта железными перилами, а над проливом гулял сырой, холодный
ветер. Главное же, напомнил себе Олифант, цель у него сейчас только одна, да и та, скорее
всего, окажется пустышкой.
И все же: Сибил Джерард. Прочитав телеграмму, посланную этой дамой Эгремонту, он
решил не наводить о ней справок - из боязни привлечь нежелательное внимание. И был
абсолютно прав, учитывая сообщение Уэйкфилда, что "Криминальная антропометрия" вертит
теперь всем Центральным статистическим. Вполне возможно, что никакого досье Сибил
Джерард больше не существует.
Уолтер Джерард из Манчестера, заклятый враг прогресса, поборник прав человека,
повешен. А если у Уолтера Джерарда была дочь, что могло с ней статься? А что, если она и
вправду была обесчещена Чарльзом Эгремонтом?
Кресло было совсем холодное - набивка из конского волоса, обтянутая жесткой тканью с
повторяющимися изображениями "Бессемера", так и не успела еще прогреться.
Ладно, утешил он себя, ты хотя бы сбежал на какое-то время от липкой швейцарской
лохани.
Отставив недопитое бренди, Олифант начал клевать носом и вскоре задремал.
Вполне возможно, что приснилось ему Око.
"Бессемер" причалил в Кале ровно в полвторого.
Апартаменты Люсьена Арсло находились в Пасси. В полдень Олифант представил свою
визитную карточку консьержу, который посредством пневматической трубы переслал ее месье
Арсло. Тут же дважды пискнул свисток, присоединенный к никелированной переговорной
трубе; консьерж приложил ухо к раструбу. Олифант услышал голос, кричащий по-французски,
но слов не разобрал.
Консьерж провел его к лифту.
За широким шелковым поясом ливрейного лакея, принявшего Олифанта на пятом этаже,
торчал корсиканский стилет. Странным образом молодой человек сумел поклониться, не
спуская глаз с посетителя. Месье Арсло искренне сожалеет - голос лакея тоже выражал
искреннее сожаление, - что не может в данный момент принять месье Олифанта; не желает ли
пока месье Олифант чего-либо для восстановления сил?
Месье Олифант изъявил желание принять ванну и получить кофейник крепкого кофе.
Лакей провел его через просторную гостиную, изобиловавшую атласом и позолоченной
бронзой, инкрустированной мебелью, статуэтками и фарфором, с парных портретов маслом
смотрели император с глазами рептилии и грациозная императрица, в девичестве мисс Говард.
А потом, через утреннюю гостиную, увешанную подписными гравюрами, в восьмиугольную
прихожую и вверх, по изящно изгибающейся лестнице.
Пару часов спустя, понежившись в восхитительно жесткой, отделанной мрамором ванне,
выпив крепкого французского кофе и откушав котлет а-ля Мэнтенон , переодевшись в
хозяйское, чрезмерно накрахмаленное белье, он был препровожден в кабинет месье Арсло.
- Мистер Олифант, сэр, - приветствовал его Арсло на превосходном английском, -
какая радость! Весьма сожалею, что заставил вас столько ждать, но...
Он указал на просторный стол красного дерева, заваленный папками и бумагами. Из-за
закрытой двери доносился мерный перестук телеграфа. На одной из стен висела гравюра в
рамке, изображавшая "Великого Наполеона", - бессчетные, непомерно огромные колонны
шестеренок, надежно защищенные стеной из зеркального стекла и стали.
- Оставьте, Люсьен. Я только благодарен, что у меня было время в полной мере
воспользоваться вашим гостеприимством. У вашего повара исключительный талант по части
котлет; даже не верится, что столь божественное мясо могло вырасти на земной овце.
Арсло улыбнулся. Лет сорока и почти одного с Олифантом роста, он был шире его в
плечах и подстригал седеющую бородку по имперской моде. Его галстук был расшит
крохотными золотыми пчелами.
- Я, разумеется, получил ваше письмо.
Он вернулся к столу и опустился на высокий, обитый темно-зеленой кожей стул. Олифант
занял кресло напротив.
- Должен сознаться, Лоренс, что меня мучит любопытство, над чем вы сейчас
работаете. - Арсло сложил пальцы домиком и поглядел поверх них, подняв бровь. - На
первый взгляд, суть вашей просьбы едва ли оправдывает все эти предосторожности...
- Люсьен, я никак не позволил бы себе злоупотреблять нашим знакомством без самой
настоятельной к тому причины.
- Да бросьте, Лоренс, о чем вы, - махнул рукой Арсло. - Среди коллег, в нашем с вами
кругу, это считается сущей безделицей. А я любопытен, это один из многих моих пороков. Вы
пересылаете мне личное письмо в имперской дипломатической вализе - что само по себе уже
достижение для англичанина, хотя я знаю, что вы близки с нашим общим другом Байяром. В
своем письме вы просите оказать вам помощь в розысках некоей английской авантюристки, и
всего-то. Вы полагаете, что она может проживать во Франции. И все же настаиваете на
строжайшей секретности. В частности, предостерегаете меня не связываться с вами ни по
телеграфу, ни обычной почтой. Вы пишете, чтобы я ждал вашего прибытия. Ну, и какой же
вывод мне из этого сделать? Что вы - наконец-то - попали в сети какой-нибудь женщины?
- Увы.
- Очень хорошо вас понимаю - при нынешних-то стандартах английской
женственности. Слишком многие из ваших дам мечтают подняться на уровень мужской
интеллектуальности. Они выше кринолинов, выше жемчужных белил, выше того, чтобы дать
себе труд быть хорошенькими - или хотя бы на что-то похожими! Что за ужасную,
утилитарную, уродливую жизнь предстоит со временем вести англичанину, если эта тенденция
не пресечется! Но тогда как же это вышло, спрашиваю я себя, что вы пересекли пролив в
поисках английской авантюристки? Не то чтобы мы испытывали недостаток в подобных
особах... Не говоря уже о происхождении, - улыбнулся Арсло, - нашей императрицы .
- Сами вы так и не женились, Люсьен, - заметил Олифант, пытаясь переменить тему.
- Но вы только взгляните на супружескую жизнь! Кто может указать единственный
разумный выбор среди девятисот девяноста девяти грубых ошибок? Как найти единственного
угря в бочке со змеями? Как знать, может быть, девушка, которую я вчера обдал, проезжая,
грязью из лужи, - единственное во вселенной существо женского пола, способное составить
мое счастье. Как знать? Нет, - рассмеялся Арсло, - я не женился, а ваша миссия -
политического свойства?
- Разумеется.
- Дела в Британии обстоят не слишком хорошо. Я знаю это и без наших британских
агентов, достаточно газет. Смерть Байрона...
- Сейчас, Люсьен, решается вопрос о будущем политическом курсе Великобритании,
даже о ее стабильности. Мне нет нужды напоминать вам о первостепенной важности
взаимопонимания и взаимной поддержки наших народов.
- А что же дело этой мисс Джерард? Не хотите ли вы сказать, что оно некоторым
образом может повлиять на дальнейшее развитие ситуации?
Достав портсигар, Олифант выбрал одну из Бидоновых сигар. Его пальцы коснулись
сложенного вчетверо листка. Он закрыл портсигар.
- Вы не возражаете, если я закурю?
- Прошу вас.
- Благодарю. Все проблемы, замыкающиеся на Сибил Джерард, имеют сугубо
внутренний, британский характер. Если они и могут оказать какое-то влияние и на Францию, то
лишь крайне опосредованным образом.
Олифант обрезал кончик сигары.
- Вы совершенно в этом уверены?
- Абсолютно.
- А я вот нет. - Арсло поднялся, чтобы подать Олифанту медную пепельницу с
ореховой подставкой; затем он вернулся к своему столу, но остался стоять. - Что вы знаете о
жаккардинском обществе?
- Кажется, это что-то вроде нашего Общества парового интеллекта, не так ли?
- И да и нет. Внутри жаккардинцев есть другое тайное общество. Они называют себя
"Сынами Вокансона". Кто-то из них - анархисты, другие в союзе с Марианной , третьи -
со Вселенским братством, это перечисление можно продолжать и продолжать. Конспираторы
классовой борьбы. Встречаются там и самые обыкновенные уголовники, да вы ведь и сами все
это знаете.
Олифант вынул люцифер из коробка с изображением "Бессемера" и раскурил сигару.
- Вы говорите мне, что женщина, известная вам как Сибил Джерард, не имеет никакого
значения для Франции, - сказал Арсло.
- А вы полагаете иначе?
- Возможно. Скажите, что вы знаете о затруднениях с "Великим Наполеоном"?
- Очень немногое. Об этом упоминал Уэйкфилд из Центрального статистического.
Машина дает сбои, верно?
- Ordinateurs, хвала Всевышнему, - не моя специальность. Насколько мне известно, в
большинстве случаев "Наполеон" работает с обычной скоростью и точностью, но его
тончайшие функции поражены какой-то странной, почти мистической неопределенностью... -
Арсло вздохнул. - Учитывая то, что эти высшие функции стали предметом национальной
гордости, я был вынужден проштудировать горы самой темной технической прозы. И как
оказалось, совершенно зря, поскольку злоумышленник уже в наших руках.
- Злоумышленник?
- Человек, не скрывающий своей принадлежности к "Сынам Вокансона". Имя его не
имеет значения. Он был арестован в Лионе по обычному делу о мошенничестве, связанному с
муниципальным вычислителем. Некоторые моменты в его показаниях привлекли внимание
Комиссии специальных служб и тем самым - наше. Во время допроса вскрылась прямая
причастность этого человека к нынешнему плачевному состоянию "Великого Наполеона".
- Так он что, признался в саботаже?
- Нет. В этом он не признался. Отказывался до самого конца. Он признал только то, что
прогнал через "Наполеона" некую последовательность перфокарт, некую математическую
формулу.
Олифант смотрел, как дым его сигары спиралью поднимается к лепному потолку.
- Формула доставлена из Лондона, - продолжал Арсло. - Он получил ее от некоей
англичанки. По имени Сибил Джерард.
- Вы пытались произвести анализ этой формулы?
- Нет. Она была украдена, как утверждал наш жаккардинец, женщиной, известной ему
как Флора Бартелл, американка.
- Ясно.
- Так скажите же мне, что вам ясно, поскольку сам я блуждаю в потемках.
Всевидящее Око. Невыносимое давление его взгляда.
Олифант медлил. Столбик сигарного пепла обломился и упал на ковер.
- Мне еще надо повидаться с Сибил Джерард, - сказал он наконец, - однако может
статься, что я буду в состоянии предоставить вам информацию по упомянутой вами формуле.
Или даже ее копию. Я не могу давать никаких твердых обещаний, пока не побеседую с
упомянутой леди, наедине и не торопясь.
Арсло молчал, его застывшие глаза глядели куда-то очень далеко, сквозь Олифанта.
- Мы можем это устроить, - кивнул он наконец.
- Насколько я понимаю, она не под стражей?
- Скажем так, мы знаем обо всех ее передвижениях.
- Вы оставляете ей видимость свободы, ни на секунду не выпуская из виду?
- Совершенно верно. Если мы возьмем ее сейчас и она ничего не покажет, ниточка
оборвется.
- Ваши методы, Арсло, как всегда, безупречны. И когда может быть устроена эта
встреча? Око, давление, грохот пульса в ушах.
- Сегодня вечером, если пожелаете, - сказал месье Арсло из Полис-де-Шато, чуть
поправляя широкий, шитый золотом галстук.
Стены "Кафе де л'Юнивер" украшали живописные полотна, зеркала с гарвировками и
эмалированные таблички, прославляющие вездесущую продукцию Перно.
Картины представляли собой либо кошмарную мазню, выполненную, похоже, в
подражание машинной печати, либо странные геометрические экзерсисы, приводящие на ум
беспрестанное движение кубиков кинотропа. Наблюдались здесь и некоторые творцы этих, с
позволения сказать, произведений искусства: длинноволосые парни в бархатных беретах, чьи
вельветовые брюки были перемазаны краской и табачным пеплом. Но основная часть
посетителей - если верить спутнику Олифанта, некоему Жану Беро, - состояла из
кинотропистов. Эти аристократы Латинского квартала либо выпивали за круглыми
мраморными с
...Закладка в соц.сетях
