Жанр: Научная фантастика
Инстинкт ?
...а успела еще раз увидеть изумление на его лице. Изумление, досаду и,
кажется, страх.
И этот страх мимолетно порадовал ее - он был из той вселенной, где правила любовь, и страх был легким,
щекотным, интригующим, непохожим на гнилое вонючее болото, которое засасывало ее здесь, в этой вселенной.
Она пролезла в узкую, холодную алюминиевую щель между "ракушками", которыми был захламлен весь двор,
протащила за собой портфель и крикнула оттуда:
- И не звони мне больше! Никогда не звони!
Он ни за что не пролез бы в эту щель, даже если бы немедленно скинул в грязь свое пальто, пиджак, брюки и шарф
заодно. Он ни за что не бросил бы своего "крокодила", который стоял носом в тротуар и задом поперек проезжей части. Он
ни за что...
- Лера!!
- Я тебя видела, - пятясь от гаражной щели, выпалила она. - Я видела тебя возле Фединого дома. Как раз когда ты
его... Это ты, да? Ты?
И она остановилась, и прижала к груди портфель, и перестала дышать, и холодный валун придавил уже не только
сердце, но и все остальное у нее внутри.
Она ждала. Валун ждал. Голодные утренние московские галки на голых деревьях тоже ждали.
Он замер, словно она выстрелила ему в лоб, и по тому, как он замер, она поняла, что все правда.
Истинный бог, правда, как говорил Федя.
- Ты... больше не приходи ко мне, - попросила она почти спокойно. - И не звони мне никогда. Не смей. Понял?
- Ты ненормальная.
- А ты убийца.
Он сделал движение, словно намеревался разметать в разные стороны "ракушки", и она дунула от него, увязая
каблуками в оттаявшей земле. Через секунду за спиной у нее взревел мотор серого "крокодила", длинно, протяжно,
непривычно взвизгнули шины, но Лера даже не оглянулась.
В конце концов, самое страшное уже было сказано. Страшнее ничего не придумаешь. Так ей казалось, но она
ошибалась.
Ее мать, прижавшись носом к стеклу, как маленькая девочка, с неподдельным и искренним любопытством
наблюдала, как дочь выскочила из подъезда, а следом за ней неспешно вышел высокий человек в длинном пальто, и как она
впрыгнула в иностранную машину - привычно, наверное, не в первый раз! Галя даже поревновала немножко - у Толика,
верного и преданного Толика, были всего лишь "Жигули", а дочь садится - во что там? В "БМВ"? И даже не замечает, что
это "БМВ", вот как разбаловал девчонку покойный братец! Все наряды ей покупал, телефончики, сапожки, рюкзачки, а три
года назад и вовсе машину подарил - соплячке! Гале приходилось выпрашивать, а этой он все сам на блюдечке подносил, не
просто на блюдечке, а с голубой каемочкой, особенно после того, что он узнал!
Впрочем, он и не узнал бы - тут Галя усмехнулась, и теплое дыхание затуманило холодное стекло. Туман закрыл от
нее дочь и ее любовника, и мать, вытянув рукав розовой пижамы, торопливо протерла глаза.
Федя не узнал бы, конечно, если бы Галя ему не сказала, а она все, все-е ему сказала!.. Как хохотал Толик, когда
Галя изображала, какое лицо стало у братца в тот момент!
Впрочем, нет, остановила себя Галя. О покойниках так думать - грех, а Феденька теперь покойник. Вот интересно,
покойник от слова "покой", наверняка ведь. Ну и как, спокойно ему сейчас на ледяном мраморном столе, с биркой,
привязанной к большому пальцу, с раскроенной головой, которой он так гордился и все повторял, тыкая себя в темечко, что
внутри этой тыквы - гениальнейшие человеческие мозги! Мозги, наверное, теперь лежат отдельно, не внутри, а снаружи, в
цинковом корытце. От этой мысли Галю чуть не вырвало, она поморщилась от отвращения и подышала в воротник своей
пижамы.
...И все-таки кто там, с ее дочерью?
"БМВ" остановился, дверь распахнулась, девчонка выскочила и пропала с глаз. Галя замерла и заинтересованно
вынула нос из воротника пижамы. Богатенький ухажер дочери выскочил следом за ней - полы пальто смешно развевались,
а Галя фыркнула, - ринулся было вдогонку, потом замер, странно потряс головой и зачем-то задрал ее вверх. Тут-то она и
увидела его лицо.
Увидела и узнала.
Вот как. Вот, значит, как!..
Больше Галю уже ничего не интересовало, и она живо сползла с подоконника, на котором почти висела, побежала
было куда-то, но остановилась.
Она еще не знала, что станет делать, но ей страшно захотелось рассказать, хоть кому-нибудь. Ее охватило
торжество - узнала то, чего не знал никто!
Она ощущала себя победительницей только один раз в жизни, а до этого самого раза она все время была
просительницей, "униженной и оскорбленной", маленькой, слабой женщиной, ищущей защиты и покровительства. Вкус
победы оказался таким острым и сладким, отравляющим и греховным, что она даже застонала от счастья, оттого, что так
остро вспомнила его!
Ну, погодите теперь! Вот теперь-то она всем покажет. Все, все у нее в руках, потому что никто ни о чем не
догадывается, и только она, Галя, единственная победительница.
Берегитесь. Только она знает, какими сильными и опасными могут быть слабые женщины, "униженные и
оскорбленные"!
- Варвара! Зайди ко мне сейчас же! Троепольский пролетел коридор, ворвался в свой кабинет, швырнул портфель в
сторону кресла и привычным, каждодневным, естественным, как вздох, движением, включил компьютер.
- Варвара!
- Чего вам? Кофе, что ли?
В дверях маячила Шарон Самойленко с кислым видом и желтыми волосами до попы. Господи Иисусе!..
Он каждый день искренне о ней забывал и каждый раз, внезапно обнаружив ее, впадал в состояние некоторого
умоисступления.
- Доброе утро, - неожиданно поздоровалась вежливая Шарон.
- Здрасти, - пробормотал Троепольский.
- Так чего вам?.. Кофе наварить?
Кофе тоже не помешал бы, но ему некогда было думать о кофе.
- Скажите, вы хоть что-нибудь помните из того, что происходит у нас в конторе?
- Вот еще! - обиделась Шарон. - У меня склерозу нету. Все я помню.
- Если помните, скажите, что здесь происходило в тот вечер, когда убили моего зама. Сядьте на диван и расскажите.
Подробно. По пунктам.
- Так вы вчера спрашивали, и я вчера все...
- Давайте еще раз сегодня. Можете?
- Я все могу, - высокомерно отозвалась Шарон, прошествовала к дивану и села величественно. - Так, значит. Вы,
стало быть, уехали, а все, стало быть, остались.
- Кто все?
- Да все, кто был, они и остались.
- Кто был?
- Все, - невозмутимо отозвалась Шарон. - Потом ваш второй заместитель приехали, потом курьер долго сидел, а
потом Светлова тоже приехала. Собаку привезла. А потом вы...
- Стоп, - приказал Троепольский. - Сизов уезжал куда-то?
- Так следом за вами они уехали, а потом перед Светловой приехали и за стол сели.
- А Светлова когда уехала?
- Да тоже следом за вами! Не работа, а детский сад какой-то. Как вы за порог, так все и разбегаются по своим делам,
как малолетние. Или вы не знали?
Троепольский не знал.
Он знал только, что Полька утащила у него из квартиры договор с Уралмашем, который он сам утащил из
Федькиной квартиры, а макет пропал из всех компьютеров в конторе, и она все время как-то странно выспрашивала его про
этот самый договор и про макет!
А Сизов? Куда уезжал он и почему ни слова не сказал ему об этом?!
- Или нет, что ли, - внезапно передумала Шарон, - не-ет, это неправильно я вам сказала.
- Что?!
- Да ничего, только неправильно, - пробормотала Шарон, уже настроившаяся на миролюбивый и милый разговор,
который налаживался у них с шефом. - А неправильно то, что заместитель ваш еще раньше поехал, еще до того, а не после!
- После чего?!
Милый разговор уже почти сворачивал в привычное русло - в этом самом русле шеф покрывался красными
пятнами и начинал орать, как бешеный, как только Шарон открывала рот, а мама вчера велела своей девочке ни за что не
позволять начальнику помыкать собой. "Вот мной всю жизнь помыкали, - сказала мама девочке, - и что из этого хорошего
вышло? Да ничего хорошего не вышло. На работе помыкали, дома помыкали, отец с характером был, дай бог, с каким, так
хоть ты дурой-то не будь, не позволяй каждому-всякому об твою личность ноги вытирать!"
Шарон переживала за мать и в зеркале наблюдала свою личность, которая с ее точки зрения была вполне ничего. С
такой выдающейся личностью, пожалуй, она заставит считаться их всех, даже такое хамло, как шеф.
- Заместитель ваш поехал еще раньше вас, вот как. Потому что когда я вам звонила, чтобы спросить, его не было, а
спросить больше некого, вот и пришлось вам звонить, а то кого еще спросить?!
- А Светлова?
- А что? То есть в каком смысле Светлова? Троепольский отвернулся к стеллажу и некоторое время поизучал
стопку толстых книг. "Толковый словарь русского языка" - было набрано золотом на одном из корешков. Рядом с книгами
лежала дрянная картонная коробочка с надписью на боку, сделанной синим шрифтом: "Горох сушеный прессованный.
Разжевать, запить водой".
- Светлова в таком смысле, что я хочу знать, во сколько она уехала и во сколько приехала.
- Следом за вами уехала, то есть еще раньше вас. Тоже.
- Что тоже?!
- Так я говорю, что неправильно подумала. Сначала, когда вы спросили. Ну?
- Что - ну?!
- Она поехала за собачкой. У вас отпрашивалась. Вы забыли, что ли? Еще не обедали тогда. Хотя и потом не
обедали, потому что нормальный пищеблок не налажен, а в смысле быта служащих такое отставание прорисовывается...
Маленькую Шарон мама часто отправляла пожить у дедушки и бабушки в славном и тихом городе Тамбове, а у
тамошнего учителя литературы были своеобразные представления о красоте и культуре речи. Быть может, потому, что в
учителя он подался с должности пропагандиста местного валяльного комбината.
Тут Троепольский вспомнил, что Полька действительно отпрашивалась за собакой, но это было... часов в
двенадцать.
Глядя мимо Шарон, он выпалил мрачно:
- Она отпрашивалась у меня в двенадцать часов. Может, чуть попозже. И что? Она больше не приезжала?
Сам он в тот день ситуацию с приездами-отъездами почти не контролировал, злился на Федю, от злости работа не
шла, и ему было вовсе не до сотрудников.
- Как не приезжала? - спросила Шарон, очевидно удивляясь его тупости. - Вот как раз она и приехала, часов в семь,
наверное. Давно стемнело, когда она приехала. Значит, вечер был.
- А до вечера она не приезжала?!
- Нет. Приехала вечером, на руках собака голая. А потом вскоре вы позвонили и сообщили, что несчастье случилось
с вашим заместителем, а после того уж все опять уехали.
"Сколько она могла забирать собаку, - лихорадочно думал Троепольский. - Час? Два? Три? Ну, не восемь же!" Ему
даже смутно припоминалось, как она говорила кому-то, что решила было оставить Гуччи дома, но позвонила соседка и
сообщила, что "он так плачет, так плачет, что страшно делается!", и Полька поехала.
Почему она ездила почти восемь часов?! Куда можно доехать за восемь часов?! До Нью-Йорка, примерно, или чуть
дальше. В Нью-Йорк, выходит, ездила?!
Троепольский вдруг так занервничал, что позабыл как следует разозлиться на Шарон, и она приободрилась,
откинула на спину желтые волосы и спросила, не надо ли ему все же кофе. Он сказал, что надо, и таким образом на
некоторое время от нее избавился.
Нелепейшее подозрение вдруг оформилось в его голове, и заняло там центральное место, и теперь гадко
ухмылялось прямо ему в лицо.
Троепольский сильно вздохнул и медленно выдохнул. Закурил. Посмотрел на дым. Посмотрел на сигарету. Потом
на пепельницу.
Нужно смотреть на вещи трезво - Полька вела себя странно, это уж точно. Она будто все время чего-то боялась,
чего-то недоговаривала, крутила вокруг да около, и это было совсем на нее не похоже. Поначалу Троепольский решил, что
это от потрясения - Федина смерть потрясла их больше, чем они пока осознали. Еще осознают - так что от этого никуда не
деться, потому что это первая потеря. Путь был слишком недолгим, а они слишком молоды и сильны, чтобы думать с
каких-то там потерях, а теперь придется, потому что счет открыт.
Федя его открыл.
Полька не могла его убить. Или... могла? А Сизов? Байсаров? Белошеев? Варвара Лаптева? Ваня Трапезников? Или
кто-то еще, из тех, кому он доверял, с кем работал, на кого орал, с кем пил, кого хвалил, давал деньги, поздравлял с днями
рождения детей?..
И зачем?! Зачем?!
- Кофе, Арсений Михайлович.
Он исподлобья посмотрел на Шарон и проводил глазами тщедушную спину с желтыми патлами крашеных волос. А
она? Ведь они ничего о ней не знают, кроме того, что она тупа! Кстати, именно Полина сказала, что они ничего о ней не
знают, - зачем она это сказала?! Чтобы отвести подозрения от себя, навести на Шарон?!
Окружающая среда, такая привычная, удобная, с электрическим светом гигантских размеров мониторов, глухим
ковром на полу и вращающимся креслом, в котором он любил качаться, вдруг стала агрессивной, словно испускающей
едкий дым. Дым сразу стал жечь глаза, легкие и мозги. Кофе обжег горло почти до слез.
Ему так хотелось думать, что в Федькиной смерти виноват кто-то чужой и отвратительный, вроде неопрятных
юнцов с пивными бутылками в зубах, которых он пережидал тогда на крылечке, потому что диалектических противоречий
ему не хотелось! Перед этим он еще ошибся подъездом и какая-то дура в спину ему выкрикивала, что всем сегодня Федю
подавай, а тут никакого Феди нету!
Стоп.
Троепольский вернул на блюдце крошечную кофейную чашку.
Стоп. Осторожней и внимательней. Вперед. Потихоньку.
Ну да, все правильно. Он перепутал подъезды, взобрался не туда, проклиная лифт, законы общежития и
несправедливость жизни, и какая-то дура выскочила из предполагаемой Фединой квартиры и...
Она сказала, что здесь никакой Федя отродясь не проживал, а всем сегодня надо Федю. Всем - это кому?! Кому?!
Значит, в тот день в эту квартиру ломился еще кто-то, кому нужен был Греков, иначе дура не сказала бы, что всем сегодня
Федю подавай!
И он об этом забыл! Забыл и только сейчас вспомнил.
Он выскочил из кресла, выхватил из угла портфель, топая, промчался по коридору мимо ошарашенной Шарон и
захлопнул за собой массивную железную дверь.
На чем он сейчас поедет, черт побери все на свете?! Давно надо было купить машину!
Гуччи выскочил первым, попал в лужу, горестно взвизгнул, метнулся обратно и затрясся у самой Полининой
дверцы.
- Бедный мой, - привычно произнесла Полина, выбираясь из машины, - не надо было тебя отпускать!
Гуччи был вполне согласен с тем, что он бедный, и еще с тем, что Полине вовсе не следовало его отпускать. Он был
бы счастлив, если бы ему удалось провести остаток жизни у нее на руках и скончаться там же.
- Пошли, пошли, мой хороший.
Мокрые голые лапки замолотили в воздухе, мордочка приблизилась, выпученные укоризненные глаза показались
особенно выпученными и укоризненными.
- Полька!
От окрика она сильно вздрогнула, так что чуть не уронила своего драгоценного - теперь она часто беспричинно
вздрагивала, - и поправила на носу темные очки, закрывавшие физиономию от уха до уха.
- Привет. Не сдала еще зверя на живодерню? - Нет.
- Ты чего? - весело удивился Марат. - Обиделась, что ли?
- Я не обиделась.
- Да это шутка такая! - И он вознамерился было сделать Гуччи "козу", но тот внезапно ощерился, выкатил глаза
еще больше и тяпнул Байсарова за палец.
- Черт!
Так тебе и надо, злорадно подумала Полина.
- Поганец какой! Еще кусается! Полька, он у тебя бешеный!
- Сам ты бешеный.
- Точно бешеный! Чего он меня укусил?!
- А что ты к нему лезешь?
- Я не лезу!
- Дай я посмотрю, - миролюбиво сказала Полина и поглубже засунула Гуччи под мышку, чтобы избежать
повторных недоразумений.
- Да чего там смотреть!
- Кровь идет?
- Идет, - пробормотал Марат расстроенно и снова уставился на свой палец.
Полина тоже посмотрела. Кровь не то чтобы не шла, но даже и не показалась. Синяк будет, пожалуй. Или что-то
вроде глубокой царапины от Гуччиных зубов.
- Да он тебе даже кожу не прокусил!
- А тебе что, надо, чтобы прокусил?! Я и так весь израненный, черт побери!
Полина посмотрела - и вправду "израненный". Три длинных пореза, неровных и глубоких на руке.
Полине вдруг стало холодно, и она внимательно и серьезно посмотрела Байсарову в лицо.
- Где это ты так... порезался?
- Да нигде! Это у моей подруги кошка.
- А к ней ты зачем приставал?
- К кому? - хмуро уточнил Марат. - К подруге или к кошке?
Порезы не были похожи на кошачьи царапины - слишком глубоки и... серьезны. Вчера у него не было никаких
порезов, точно.
Такие порезы вполне можно получить, если ударить в лицо человека в очках и осколки разрежут кожу.
Человек в очках - это Полина Светлова. Вчера она была в очках, от которых ничего не осталось, только изогнутый
пластмассовый остов, похожий на скелет.
- От вас, от баб, с ума сойдешь, - расстроенно пробормотал Марат, все рассматривая свой палец, - кошки, собаки,
дети, блин!..
- Это точно, - согласилась Полина.
Словно позабыв о ней, он двинулся в сторону родной конторы, и она потащилась следом, придерживая под
мышкой ерзающего Гуччи.
В первый раз в жизни ей не хотелось идти на работу и было страшно от того, что предстояло там сделать.
Может, прикинуться больной? Взять прошлогодний или позапрошлогодний отпуск? Можно взять еще
позапозапрошлогодний - она редко ходила в отпуск. "Отрываться" на сочинском пляже казалось ей занятием чрезвычайно
глупым, а на Лиссабон или Ибицу требовалось слишком много денег.
У нее очень много дел. Очень много важных дел. Завтра Федькины похороны, и она должна как-то защитить
Троепольского от того, что предстоит им всем. И еще кто-то должен защитить Троепольского от племянницы, которую
Полина уже тайно возненавидела, - и себя, за то, что ее возненавидела!
Арсения на работе не было. Шарон произнесла какую-то невнятицу о том, что "они пришли и потом сразу
убежали", и больше от нее ничего не удалось добиться. Мобильный у него не отвечал, а потом позвонила Варвара Лаптева.
- Что у вас происходит? - строго спросила она, даже не поздоровавшись. - Я хотела на работу ехать, но меня Иван
не пустил. Мы даже поссорились, - добавила она с необыкновенной гордостью в голосе, и Полина, которой не с кем было
поссориться и некому было куда-то ее "не пустить", совсем расстроилась.
- Федьку убили, Варь. Ты знаешь, да? И... больше ничего не известно.
- Что значит "неизвестно"?
- То и значит. Троепольского три дня продержали в КПЗ, и сейчас его на месте нет, и уралмашевский сайт пропал, и
вообще... непонятно, что происходит.
- Как пропал?! - ахнула Варвара. Полина объяснила - как.
- Поль, это чушь какая-то! Кто мог украсть у нас сайт?! Враги? Шпионы?
Полина промолчала.
- Приезжай, - велела Варвара. - Посмотришь Мишку, и мы поговорим.
- А он уже Мишка?
- Он всегда был Мишкой, еще у меня в животе, - отрезала Варвара. - Приезжай сейчас же.
- Сейчас я не могу, - проскулила Полина. - Троепольский неизвестно где, и мне надо еще одну... штуку проверить.
Прямо сейчас.
- Какую еще штуку?!
- Понимаешь, - зашептала Полина, оглядываясь на собственную распахнутую дверь, за которой было непривычно
тихо. - Я нашла у него в спальне договор с Уралмашем, а там...
- Как в спальне? - словно обессилев, прошептала на том конце провода Варвара Лаптева. - Ты что?! Ночевала у
него?
Полина поняла, что преступление ее стало достоянием гласности, и пощады теперь не жди. Особенно от Варвары.
Поймав в стекле свое отражение, она вдруг отчетливо осознала, что очень напоминает сама себе собаку Гуччи: глаза
выпученные, лапки дрожащие, на морде - ужас перед жизнью.
- Светлова, ты что?! Опять все сначала?! Сколько это будет продолжаться?! Ты же все про него знаешь, и он не
подходит тебе! Он, черт возьми, никому не подходит, кроме самого себя! Ты что?! С ума сошла?!
Она сошла с ума много лет назад, когда он брал ее на работу.
Господи, какой свободной, независимой, легкой она тогда была! И ничего еще не знала, и презирала полоумных
девиц, "упавших в любовь", как в "омут головой", и была убеждена, что уж к ней-то вся эта чушь никогда не будет иметь
никакого отношения, потому что она умна, у нее есть чувство юмора, которое прикрывает ее, как броня, и вообще ей никто
не нужен!
Оказалось, что нужен. Именно тот, кому вовсе никто не нужен.
- Светлова! - позвала из трубки Варвара Лаптева. - Ау! Я тебя жду, приезжай давай.
- А с кем у тебя ребенок? - жалобно проблеяла Полина.
- Как - с кем?! Со мной, конечно. И Иван пока дома.
- Но его же надо... кормить, да?
- Ивана? - уточнила Варвара.
- Ребенка!
- Ну, если его не кормить, он станет орать, - философски заметила Варвара, - поэтому лучше кормить, конечно.
Кстати, если Ивана не кормить, он тоже начнет орать. Но это не проблема. Или ты сама собираешься кормить моего
ребенка?
- Варвара!
- Приезжай сейчас же!
- Я не могу! У нас тут черт знает что, я не могу уехать. Мне надо Троепольского дождаться, а он непонятно где.
- Он вернется на работу и позвонит тебе. У него есть твой телефон. Есть или нет?
Напор Варвары Лаптевой выдержать было трудно, и она этим очень гордилась.
Полина еще раз покосилась на распахнутую дверь и пробормотала жаркой скороговоркой, прикрывая трубку
ладонью:
- А меня вчера... избили. Прямо в конторе. Ну, то есть не избили, но ударили так... довольно сильно, и еще я нашла
карандаш.
Воцарилось молчание.
- Какой... карандаш? - спустя время прошептала обессилевшая Варвара Лаптева. - Где нашла?!
- В большой комнате. Рядом с тем местом, где меня... ударили.
- Ну и что?
- Варька, - быстро произнесла Полина, - это особенный карандаш. Приметный. Кто у нас в конторе пишет только
карандашами?!
Варвара охнула в глубине телефонного омута, и Полина сказала невесело:
- Вот именно.
- А Троепольскому сказала?
- Да как я ему скажу, если его на работе нет! - закричала Полина.
- Дома скажи, - невозмутимо посоветовала Варвара. - В спальне. Где был договор с Уралмашем. А?
- Иди ты к черту, - пробормотала Полина и положила трубку.
Это вовсе не означало, что теперь они до смерти друг на друга обижены. Просто они так разговаривали друг с
другом. Близкие люди на то и близкие, чтобы позволять себе то, чего не могут позволить дальние. Полина немного
подумала об этом.
Гуччи подбежал, потрясся и уселся ей на ботинок. Полина пересадила его в кресло.
Хотелось кофе, хотя она знала, что потом у нее непременно заболят голова и желудок, и станет тошно, потому что
ночью она почти не спала, и завтракать было нечем. Повздыхав от предчувствия всех этих неприятностей, она включила
чайник, смачно пошлепала Гуччи по голой горячей заднице и пошла мыть свою чашку.
В туалете обнаружился Саша Белошеев со своими чашками.
Туалет в их конторе, хоть и являл собою нечто среднее между Янтарной комнатой и Георгиевским залом, был
общим. Это дизайнер так придумал во время ремонта, потому что стандартная конструкция "мальчики - налево, девочки -
направо" заняла бы слишком много лишних метров. Поэтому был воздвигнут дивный общий сортир на "два очка", как
любил выражаться незакомплексованный Троепольский. Закомплексованные же стыдились и заходили туда, только
убедившись в отсутствии "противоположного пола".
В данном случае "противоположный пол" полоскал свои чашки, и, так как у Полины не было никаких других, более
приземленных намерений, она независимо поздоровалась и пристроилась рядом. Саша в зеркале ей улыбнулся.
- Ты чего в очках? Мы с Байсаровым ехали, никакого солнца не было.
- У меня... глаз болит. Ячмень, наверное. Саша сочувственно покивал. Длинные пальцы, красные от горячей воды,
проворно двигались по краю чашки.
Полина посмотрела на эти пальцы. Костяшки на правой руке в свежих ссадинах, как будто разбухших и сочащихся
от горячей воды.
Полина глаз не могла оторвать от этих ссадин.
Саша вдруг насторожился:
- Ты чего?
Полина мигом отвела глаза - хорошо хоть за очками не видно! - и пожала плечами. Молчание, последовавшее за
этим, показалось ей холодным и угрожающим. Он не сказал больше ни слова и не сделал ни одного движения, но что-то
изменилось, и Полина почувствовала это кожей.
В том же холодном молчании он завернул свой кран, нанизал кружки на пальцы и пошел к двери. Она в зеркале
видела его удаляющуюся враждебную спину.
- Саша.
Он остановился, оглянулся и снизу вверх, вопросительно дернул подбородком.
- Почему ты смотрел макет за столом Вани Трапезникова? - выпалила она и в ту же секунду поняла, что не
ошиблась. - Почему не за своим?
Белошеев приблизился к ней медленно, как в кино, и аккуратно поставил свою посуду на мраморную столешницу.
Потом улыбнулся - обнажились ровные белые зубы. От этой улыбки Полина подалась назад, но деваться было особенно
некуда - сзади только холодный и гладкий мрамор, чуть-чуть сырой там, где вода натекла с ее чисто вымытой кружки.
- Какой стол, Полина? - приблизившись, нежно спросил ее коллега Саша Белошеев. - Ты что? Не выспалась?
- Я не выспалась, - согласилась Полина, как завороженная, глядя в его молодое веселое лицо. - Знаешь почему?
Потому что ты ударил меня, когда я вошла. Прямо... сюда. В глаз. Мне всю ночь было больно. Не могла спать.
Саша все улыбался:
- Ты что?.. Видела меня? Полина покачала головой:
- Не видела.
- Тогда с чего ты взяла?..
- Я нашла твой карандаш.
Он помолчал и странно повел шеей.
- Какой карандаш?
- Твой. Только у тебя в конторе такие. Полина протянула руку - он дернулся, как будто она прицелилась в него из
пистолета, - и достала у него из-за уха простой карандашик, не слишком длинный, шершавый на ощупь. Стильный, как
определила Полина. Наверное, карандашик придумал кто-то талантливый и легкий, вроде Троепольского.
- В моей сумке лежит точно такой же. Я забрала его со стола Вани Трапезникова. Зачем ты смотрел макет в
"большой комнате"? Почему не у себя?
- Сволочь, - отчетливо и тихо выговорил Саша Белошеев. - Троепольскому стукнула уже?
Полина смотрела на него и молчала.
- Так, - заключил Саша, поставил на мраморную столешницу свои чашки, вынул у нее из рук кружку и со стуком
поставил ее туда же. Дотянувшись правой рукой, он защелкнул блестящую штучку на двери общего сортира, а левой взял
Полину за шею. Пальцы были влажными и странно мягкими, словно Саша Белошеев никогда и
...Закладка в соц.сетях
