Жанр: Научная фантастика
Инстинкт ?
...азившиеся им непосредственно в стенах
конторы страдали у Полины на глазах, и она утешала их, подставляла плечо, выслушивала откровения, давала советы,
печалилась, заваривала кофе, самый что ни на есть настоящий, не растворимый, боже упаси!.. Никому, кроме Феди Грекова
и Варвары Лаптевой, которые все про всех знали, и в голову не приходило, что у Полины Светловой тот же самый диагноз.
Да, но она вылечилась. Конечно, вылечилась. Ну, почти. Почти.
- Спасибо вам большое, - ни с того ни с сего произнесла вежливая и красивая Федина племянница. - Я, наверное,
поеду.
- Может, кофе все-таки, - безнадежно предложил Марат, но племянница посмотрела на него и улыбнулась как-то
так, что сразу стало ясно - Марат тут ни при чем. Совсем ни при чем.
Она подтянула с пола свой рюкзачок, откинула назад волосы, еще раз улыбнулась - на этот раз улыбка была
прощальной - и пошла по коридору в сторону наружной двери. Полина и Марат смотрели ей вслед.
Полина думала - надо же быть такой красавицей!
Марат думал - сейчас уйдет, и все, черт возьми!..
Охранник открыл запищавшую кодовым замком дверь, потом она стукнула, закрываясь, и Марат очень озабоченно
произнес:
- Кажется, я машину не запер.
- Какую машину?..
- Свою. Пойду проверю. Это было смешно.
Он заскочил в свою комнату, через секунду вылетел оттуда - рука просунута в один рукав, второй волочится по
ковру, в кулаке для правдоподобия ключи от машины.
- Надо проверить, - озабоченно повторил он, хищным взором косясь вдоль коридора.
Полина согласно покивала.
Он был уже у самой двери, когда она крикнула:
- На вечер никаких свиданий не назначай!
- Почему это?!
Держа ключи в зубах, он натягивал куртку.
- Совещание по "Русскому радио".
- Черт возьми, точно!
Дверь опять запищала, приглушенно бабахнула, и все стихло, только рамштайновский ритм остался в пустом
коридоре.
Стало грустно и заломило в висках - да что за козел работает под этот самый "Рамштайн"! Сейчас она ему устроит.
Или им. Сейчас она всем устроит!
Вообще Полина Светлова была миролюбива, незлопамятна и равнодушна ко всему на свете, кроме работы и
Арсения Троепольского, но только не сегодня! Сегодня ужасный день. Самый худший день в ее жизни.
Сзади послышался какой-то странный звук, как будто мышь скреблась, и еще писк, тоже вполне мышиный. Черт
возьми, еще и мыши!..
Но это была китайская хохлатая собака Гуччи, которая выбралась из ее комнаты из-под теплого пледа и теперь
тряслась мелкой дрожью посреди коридора. Тряслась, и лапкой скребла ковер, и смотрела с жалобной укоризной.
- Бедный мой!
Полина сунула свою чашку на гостевой круглый стол, подхватила Гуччи на руки, побежала и в своей комнате сразу
кинулась за перегородку, где у нее были крохотный диванчик, на котором она не помещалась, кофеварка и кювета для
Гуччиных надобностей, стыдливо задвинутая в самый угол. Гуччи в кювете вполне успешно освоился, но все равно ему
требовалось, чтобы Полина непременно присутствовала при столь деликатной процедуре.
Полина присутствовала. Гуччи стыдливо оглядывался и дрожал. Потом выбрался, покосился на кювету и
содеянную в ней кучку и улыбнулся Полине смущенно.
- Хороший мальчик, - похвалила его она, - умница.
Гуччи вовсе не был уверен в том, что он хороший мальчик и умница. Он вообще ни в чем не был уверен, и
несовершенство мира и его собственное приводило его в ужас, и никто, никто этого не понимал!..
Полина подняла его, погладила по прическе "с начесом", опустила в кресло и накрыла пледом. И тут зазвонил
телефон. Мобильный, у нее в сумке.
Сердце сильно ударило. Она знала, кто звонит и зачем.
Номер определился, но и без этого все было ясно.
- Да.
- Полина.
- Ты где, Троепольский?
У него был очень сердитый голос. Когда волновался, он всегда говорил быстро и сердито.
- Я у Феди. Он... умер.
- Что?!!
- Полина. Он умер. Его убили, по-моему. Милиция считает, что это я его убил.
- Как?!
- У Сизова заняты все телефоны. Скажи ему, чтобы он положил трубку и перезвонил мне. Немедленно.
- Как... убили?! Арсений, что случилось?!
Ноги не держали ее - впервые в жизни она поняла, что это такое, когда ты пытаешься стоять и никак не можешь.
Пошарив рукой, она приткнула себя в кресло. Гуччи взвизгнул. Она не обратила на него внимания.
- Ты поняла меня?
- Кто считает, что это... ты?!
- Милиция так считает. Потому что я ее вызвал. Это даже забавно.
Слово "забавно" в устах Арсения Троепольского означало крайнюю степень бешенства.
- А... адвокату позвонить?
- Пусть мне перезвонит Сизов. Прямо сейчас. Все, Полина.
Телефон тренькнул, разъединяясь. Полина зачем-то наклонилась и положила его на пол. Оглушительная тишина
висела в конторе - никакого шевеления или рамштайновского ритма. От этой тишины невозможно было дышать.
Она перешагнула через телефон и выбралась в коридор.
Сизов маячил на пороге своего кабинета. Саша Белошеев выехал в коридор вместе с креслом и теперь вытягивал
шею в ее сторону, откинувшись на спинку. На коленях у него была компьютерная клавиатура. Ира выглядывала из своего
кабинета - на кончике носа очки, в одной руке папка, а в другой ручка.
Все слышали, как Полина кричала. У них в конторе никто никогда не кричал.
- Федька умер, - сказала Полина негромкой скороговоркой. - Троепольский вызвал милицию, и они теперь думают,
что это он его... убил.
Ирка ахнула и сорвала с носа очки.
- Гриш, он просил тебя позвонить. Прямо сейчас. Или он имеет право только на один звонок?
- Иди ты к черту, - рыкнул Сизов и скрылся за своей дверью.
Саша с грохотом обвалил с коленей клавиатуру.
- Господи, - пробормотала Ира, - господи, какой ужас.
Из-за чьей-то двери грянул "Рамштайн" - финальный аккорд сегодняшней мистерии.
...Или трагедии?
Вода и так была очень горячей, но, стоя под душем, он все делал ее погорячее - пока мог терпеть. Потом терпеть
стало невозможно, и он перестал. Весь мир заволокло паром - он даже руку свою не мог рассмотреть, плечо видел, а пальцы
нет.
Вода катилась по лицу, он слизывал ее с губ, и ему все казалось, что она невыносимо воняет. Отвратительно воняет
тюрьмой.
Кто-то из его "временных удовольствий" однажды оставил у него в ванной гель для душа "Лавандовый".
"Лавандовый" имел крепкий косметический дух, и он вылил на себя уже пол флакона, но ничего не помогало.
Вода на губах была на вкус, как тюрьма.
Забавно.
Его продержали в кутузке три дня, а потом выпустили, "за отсутствием улик". Наверное, если бы улики
"присутствовали", его посадили бы всерьез. Вот черт, ему даже в голову не могло прийти ничего подобного!..
Вода попала в горло, и он закашлялся. В голове сильно и быстро стучало - от горячей воды и кашля.
Нужно выходить, иначе он свалится в обморок, ударится головой о "каминную стойку", и ему придет конец, как
Феде.
Феде проломили голову в его съемной квартире, и менты решили, что проломил он, Арсений Троепольский,
который оказался на месте происшествия первым, - больше свалить не на кого, больше там никого и не было.
Троепольский работал с Федей всю жизнь. Он не помнил уже, когда работал один. О том времени ничего не
осталось - ни воспоминаний, ни побед, ни потерь. Насмешница Варвара Лаптева называла их с Федей "Тарзан и Чита".
Тарзан - начальник. Чита - заместитель. Идеальная пара. Тройка, если прибавить Сизова, последнего из могикан.
Кто, черт возьми, посмел убить Федю?! Кто?! Зачем?!
В голове вдруг зашумело так сильно, что пришлось опереться о мокрый горячий кафель и даже приложиться
щекой к распластанной ладони. Жестяные струи лупили затылок, обжигали кожу под волосами. Невыносимо воняло
тюрьмой. Держась за стену, Арсений выбрался из душа, вытерся, морщась от отвращения, и напоследок немного полил себя
туалетной водой из прохладного и гладкого флакона. Вода называлась "Картье" - серебристые тонкие элегантные буквы по
кругу. Он посмотрел на флакон и сунул его в шкафчик. Шкафчик полыхнул ему в лицо отраженным светом, и пришлось
зажмуриться, и хорошо, потому что смотреть на себя в зеркало он не мог.
От "Картье" тоже несло тюрьмой. И в квартире был стойкий запах кутузки, должно быть, из-за одежды, кучей
сваленной перед входной дверью. Он вошел в свой дом и первым делом сбросил с себя все, в чем был, включая очки.
Теперь, покосившись на зловонную кучу, он трусливо перебежал в спальню, выхватил из гардероба чистые джинсы,
напялил их прямо на голое тело и некоторое время думал.
Только один вопрос его занимал - кто? И, пожалуй, еще один - зачем? И он ничего не испытывал, кроме горячего и
острого, как давешние водяные струи, бешенства. Еще брезгливость, пожалуй, к самому себе, к своему отвращению и
страху.
И все. Больше ничего.
Он сунул ноги в летние кроссовки, валявшиеся на полу под одеждой, дернул створку шкафа, закрывая полки и
вешалки, и решительно вышел в холл.
Ему нужна трезвая и холодная голова - собственно, только такая у него и имелась в наличии! - но куча барахла на
полу не давала ему покоя.
Запах кутузки приблизился, вполз в голову, занял там много места, освободившегося за три дня бездействия и
бешенства, - пожалуй, теперь он точно знает, что именно испытывает дикий зверь, ни за что ни про что посаженный в
клетку. Три шага вдоль, два шага поперек, стена, решетка, вонь.
Очки валялись сверху, он подцепил их и кинул в кресло, надевать не стал, а одежду сгреб в кучу - ботинок
вывалился, и Арсений осторожно присел, чтобы поднять его. Той рукой, в которой был зажат ботинок, он открыл замок,
ногой толкнул тяжелую дверь и вышел на лестничную площадку.
Площадка была чистой и просторной, напротив всего одна квартира, и он даже толком не знал, кто в ней живет.
Хорошо бы никто не жил, ничего не видел, ни о чем не спрашивал!..
- Что ты делаешь?!
Голос грянул из пустоты, и он остановился посреди лестничного пролета. Куча барахла мешала ему, кроме того, он
был без очков.
- Господи, Арсений, что ты делаешь?! Ну, конечно. Картина Репина "Не ждали".
- Помоги мне.
Она секунду помедлила, потом подбежала, процокали ее каблучки, и сняла немного барахла сверху кучи. Сняла и
оказалась с ним нос к носу.
- Что это такое? Куда ты это тащишь?!
- На весеннюю распродажу, - ответил он любезно. - Иди за мной.
Она послушно потащилась за ним. Она почему-то всегда его слушалась...
Троепольский дошел до первого этажа, до каморки консьержки, и свалил одежду на пол.
Консьержка вытаращила глаза.
- Что это вы, Арсений Михайлович? Никак переезжаете?
- Не дождетесь, - под нос себе пробормотал Арсений Михаилович. Полина расслышала, а консьержка нет.
- Эдита Карловна, это мои... старые вещи. Вы посмотрите, если вам что-то нужно для кого-нибудь, возьмите, а если
нет, выбросьте. - И добавил: - Пожалуйста.
Он рос в хорошей семье и вырос вежливым мальчиком.
- Давай. Кидай. - Это уже к Полине. Она опять секунду помедлила и не кинула.
- А ты карманы в этих... старых вещах проверил?
Про карманы он даже не вспомнил. Эдита Карловна смотрела на них, разинув рот, полный золотых и серебряных
зубов. Переводила взгляд с них на барахло и обратно.
Полина стремительно присела - Гуччи в элегантном полосатом пальто завозился и занервничал у нее под мышкой -
и стала решительно копаться в одежде Арсения, отыскивая карманы.
Консьержка неожиданно взвизгнула и подскочила так, что чайная ложка звякнула о подстаканник.
- Господи Иисусе, это что у вас?
- Где? А, это моя собака.
- А чего это она такая? Лишайная, что ли?
- Это такая редкая порода. Специальная.
- Без шерсти, что ли?
В одном кармане был бумажник, в другом ключи от машины. Полина достала бумажник и сунула Трое-польскому.
Он взял, и она продолжила шарить.
Ручка. Сложенный вчетверо листок бумаги. Десять копеек. Кажется, все.
- А телефон? Паспорт?
- Дома.
- Точно?
- Страсть какая-то, а не собака. И чего только не придумают, а? Собака на то и собака, чтобы в шерсти быть, хозяев
охранять. А это? Разве ж это собака?
- Такая порода.
- Точно, не лишайная она?
Прямо у Полины перед носом были гранитные плиты пола и его ноги без носков, всунутые в старые кроссовки. Она
отвела глаза и поднялась, сразу оказавшись одного с ним роста.
- Арсений Михайлович, так чего мне делать-то?
- Что хотите. Если вам ничего не нужно, выбросьте.
- Выбросьте, - пробормотала консьержка с презрением к богатым недоумкам, вроде Троепольского, которые время
от времени начинают "чудить", - как бы не так! Такие вещи, да выбрасывать!..
- Пошли. Извините нас, Эдита Карловна. - За руку он потащил Полину к лестнице, и примерно на середине пути
она выдернула руку.
- Ты что? С ума сошел?
- А что такое?
- Да ничего такого! Зачем ты все... выбросил? Арсений Троепольский не мог сказать Полине Светловой, что
выбросил все потому, что в его доме от этих вещей невыносимо воняло тюрьмой, и, как выяснилось совсем недавно, он
просто не в состоянии жить в этом запахе. И он сказал:
- Какое тебе дело?
Собака Гуччи из-под ее локтя посмотрела на него укоризненно. Гуччи не понравился его тон.
- Да мне никакого дела до этого нет, но тебя три дня продержали в кутузке.
- И что? У меня теперь подмоченная репутация? Эдита Карловна не сможет подарить мои штаны своему сыну по
идейным соображениям?
- А то, что приедут менты, и она им скажет, что от одежды, в которой ты был у Феди, ты моментально избавился. И
что тогда?
Она была права, и от ее правоты он раздражался все сильнее.
- И что?
- Ничего. У тебя будут неприятности.
- У меня и так их полно. Заходи.
Он пропустил Полину в квартиру, захлопнул дверь, обошел ее и исчез. Гуччи затряс ушами и посмотрел на Полину
с вопросительной укоризной. "Он просто хам и совсем не джентльмен, - вот что выражали выпученные Гуччины глазки. -
Зря ты с ним связалась".
- Да я и не связывалась, - прошептала Полина и ссадила собаку на пол.
- Что? - Троепольский стоял в дверях, вид у него был крайне раздраженный.
- Тебя давно отпустили?
- Два часа назад.
- Почему ты никому не позвонил?
- Кому, например?
- Сизову. Или... мне.
- Почему я должен вам звонить?
- Ты не должен, - тихо ответила она, - но мог бы.
- Ну хочешь, - предложил он, - я тебе позвоню. Прямо сейчас.
Она ехала и мечтала утешать его, если он окажется дома. Адвокат, с которым она разговаривала накануне, уверял,
что в ближайшее время Арсения непременно выпустят, ибо держать его дальше "под стражей нет никаких законных
оснований", и она поехала на свой страх и риск, изо всех сил надеясь, что его уже выпустили.
Арсения выпустили, но о том, что его нельзя утешать - никому не позволено, - она забыла. Его никогда нельзя
было утешать, он не давался.
- Ты на машине?
Полина посмотрела на него - бледный, смуглый, заросший, очень раздраженный.
- Конечно.
- Я сейчас оденусь, и ты меня отвезешь на работу. Кстати, тебе тоже неплохо бы на работу сходить.
- Мне нужно с тобой поговорить.
- О чем, черт возьми?!
- О Феде.
Тут он внезапно повернулся и ушел, а Гуччи, семеня тонкими лапами, подбежал и прижался к Полине, как актриса
мелодраматического жанра. Полина подхватила песика и отправилась разыскивать шефа в недрах его собственного жилья.
В отличие от Феди Троепольский вовсе не считал, что должен опроститься и снизить потребности не просто до
нуля, а прямо-таки до абсолютного нуля. У него была просторная и в меру уютная квартира, очень мужская и
приспособленная только для одного человека. Полина всегда чувствовала себя в ней не то чтобы странно, а как-то... не на
месте, что ли. Лишней как будто. Впрочем, она и была здесь лишней.
Троепольский в спальне ожесточенно рылся в шкафу и на Полину даже не взглянул. Она постояла-постояла в
дверях, вошла и села на плетеную корзину, которая помещалась в ногах императорской кровати. Гуччи трясся у нее на
руках, лохматые уши дрожали.
Троепольский мельком глянул на них и продолжал рыться.
- Зачем ты его сюда приволокла?
- Он все время со мной. Он один не может.
- Здорово, - оценил он.
- Что ты ищешь?
- Очки, черт возьми!
- В кресле лежат какие-то очки.
- Они мне не подходят.
Не мог же он сказать ей, что это те самые, в которых он был в кутузке, и теперь вряд ли он сможет когда-нибудь их
носить! Надо было выбросить их вместе со всем остальным барахлом, а он пожалел.
Полина смотрела ему в спину - длинная мужская спина с цепочкой позвонков.
- Арсений, поговори со мной, пожалуйста.
- Я говорю.
- Что случилось? Ты понимаешь, что случилось? Он наконец нашел очки, нацепил их и посмотрел на нее - так, что
она непроизвольно подвинулась на плетеной корзине. Гуччи тоненько заскулил.
- Я понимаю, что случилось. Федьку убили.
- Зачем?! За что?!
- Вот этого, - сказал он любезно, - я как раз не понимаю.
- У него что-то украли?
- У него нечего красть. Компьютер на месте, а больше у него ничего нет.
- Ты... посмотрел?
- Нет. Я не смотрел. Но красть у него нечего.
- А с компьютером?.. Все в порядке?
Он дернул вторую полированную дверь, открылись полки от пола почти до потолка, и опять стал ожесточенно
копаться. Очки взблескивали на носу.
- Полька, о чем ты меня спрашиваешь?
- О Федином компьютере.
Он перестал рыться, но не обернулся.
- Ты спрашиваешь, не влез ли я в Федькин компьютер сразу после того, как нашел его с проломленной башкой?..
Именно об этом она его и спрашивала, потому что это был очень важный вопрос. Самый важный вопрос. Полина
знала это, а Троепольский не знал.
- Я не копался. Ты что? Идиотка? Я приехал к нему за печатью, открыл дверь и... и... - Теперь он смотрел на нее, не
мигая, и от неловкости она еще подвинулась назад и нервным движением закинула за плечо прядь черных волос. И
перехватила свою придурочную собаку, которая возилась у нее под мышкой.
- Если бы я не парился в пробке, если бы не ошибся подъездом, если бы лифт быстрее приехал, он был бы жив!
Жив! А ты, твою мать, говоришь - "компьютер"! За каким хреном мне сдался - его компьютер, когда я не успел! А мог
успеть!..
- Ты ни в чем не виноват, - быстро сказала она, - жизнь не знает сослагательных наклонений.
Про эту жизнь, которая "не знает сослагательных наклонений", он был наслышан. Только что по всем
телевизионным каналам отгремели поминки по тирану, почившему полвека назад, и во всех репортажах, зарисовках и
"документальных детективах" то и дело употреблялось это самое "сослагательное наклонение", - а вот если бы телефон
позвонил, охранник зашел, да еще почту привезли, может, он еще и очухался бы, тиран-то!..
Неизвестно почему вспомнив про телевизионные поминки, Троепольский пришел в бешенство.
Если бы не вспомнил, не пришел бы, но жизнь не знает сослагательных наклонений. Лицо у него изменилось.
- Ты что? - испуганно спросила Полина. Гуччи заскулил еще тревожней и затрясся еще сильнее. Элегантное
полосатое пальтецо его пошло складками.
- Ничего! Федьку прикончила какая-то сволочь, а ты - компьютер! Да при чем тут компьютер! Ему полголовы
снесли до... до костей, до мозгов, ты понимаешь это или нет?! Дура! И они решили, что это сделал я, понимаешь?! Я! Что
это я подошел к нему сзади, когда он за компьютером сидел, что я с собой топор принес или что там, что я... Федьку!
Он сорвал очки и швырнул их в сторону кровати. Полине показалось, что еще секунда, и он ее ударит, или начнет
биться головой о стену, или заплачет - потому что глаза у него стали дикие, она никогда не видела у него таких глаз.
Лучше бы ударил.
- У него в двери даже замок... дерьмо, а не замок! Он же ни о чем никогда не думал! И какая-то сволочь его по
голове... когда он не видел! Он спиной сидел! А они решили, что это я!..
Полина спихнула Гуччи на императорское покрывало - от ужаса уши у песика сложились, как крылья, - проворно
поднялась и обняла Троепольского вместе с его слезами, гордостью, горем и желанием немедленно перегрызть горло хоть
кому-нибудь, ей, к примеру.
Он выворачивался. Ругался. Он стискивал зубы и обзывал ее, и прятал лицо, и злобно и коротко дышал, но она
пересилила его.
Он перестал вырываться, обнял ее за шею - он всегда так обнимал ее, как маленький, - и некоторое время они
постояли молча. Ладони, державшие ее шею под волосами, были влажными и жесткими.
- Я найду того, кто его... ударил.
- Конечно.
- Я найду и убью его.
- Найдешь и убьешь.
- Сам. Потому что менты все равно никого и ничего не найдут!
Полина тоже была абсолютно убеждена, что никого и ничего не найти, именно поэтому ей так важно знать, трогал
ли Троепольский Федин компьютер!
- Я не понимаю, зачем? - вдруг с силой произнес он. - За что, я не понимаю?! Федька! Он безобидный, как...
дождевой червяк, черт возьми! Он вообще никогда ни во что не вмешивался, он за дверь всегда выходил, когда я... на
Марата орал или на Сашку!.. - Тише.
Даже сейчас, в горе, и неизвестности, и потрясении, ей трудно было обнимать его... просто так. Слишком давно и
слишком всерьез он был "мужчиной ее жизни", чтобы она могла взять и "выключить" все свои мысли о нем, все тяжкие
думы о том, что все могло быть совсем по-другому, только захоти он, чтобы так было. Его вирус, когда-то отравивший ей
кровь, никуда не исчез, она-то это точно знала! Лучше б ей не знать.
Она знала, как он спит, как целуется, какие у него зубы и волосы на груди. Она знала, как он ест, - все равно что,
лишь бы быстро и запивать молоком. Почему-то он все запивал молоком, даже водку, это было очень смешно, и очень подетски,
и нравилось ей, потому что ей все в нем нравилось! Она знала, каково это - заснуть и проснуться рядом с ним, в его
запахе, тепле, в его мыслях, - они все были о работе и только одна - о ней, Полине. Но ей и одной было достаточно, правда!
Как-то сразу, в самом разгаре их романа, он понял, что на этот раз все гораздо серьезней, чем обычно, а дальше
станет еще серьезней, и осторожно и нежно свел все на нет, как будто создал оптический обман - вроде ничего не меняется,
и каждый новый день повторяет предыдущий, а когда она очнулась, он был уже далеко. Не вернуть.
Впрочем, его нельзя было вернуть, если он сам не хотел возвращаться, а он не возвращался никогда. Только
вперед! Всегда.
- Ты что? - Кажется, он вдруг уловил ее напряжение, потому что отодвинулся и глянул ей в лицо.
Полина улыбнулась принужденной фальшивой улыбкой, взяла его за запястья и осторожно развела руки.
Он посмотрел на нее серьезно, моментально догадавшись, в чем дело. Он всегда и обо всем сразу догадывался - по
крайней мере, о том, что касалось Полины.
- Брось ты, - сказал он негромко. - Нет.
- Что - нет?
Все нет. Нет. Один раз она уже это проходила.
С нее хватит.
Слишком близко он опять оказался и слишком... не вовремя. Никогда и ничего между ними не было возможно, а
сейчас стало невозможно вдвойне - из-за того, что она знала, а он не знал.
Из-за Фединого компьютера. Из-за врага, неизвестного и оттого еще более опасного.
Троепольский вдруг обо всем позабыл - о раскуроченной Фединой голове, о собственном малодушии, о
сослагательном наклонении, поминках тирана, о страхе и бессилии, которого он никогда не испытывал раньше. И о запахе
тюрьмы позабыл, и о том, что должен спешить.
Очень давно он был с ней наедине. Тысячу лет назад, а может, десять. "Чашка кофе в середине рабочего дня" не в
счет, а именно это он практиковал в последнее время...
Кажется, зима была или вот как сейчас - зыбкая грань, безвременье, смутное перетекание из одного в другое, ни в
том, ни в другом нет ничего хорошего. Арсений тогда уже принял решение, только она еще ничего не знала. Он занимался с
ней любовью, словно прощался, а ей померещилось, что наконец-то он понял что-то такое, чего не понимал никогда, -
поэтому все так ярко, и остро, и необыкновенно. Вдруг ему показалось страшно важным вспомнить то, что он уже позабыл,
- какая она с ним, как она дышит, двигается, молчит, стискивает зубы и таращится на него. Почему-то она никогда не
закрывала глаз, все время смотрела на него.
Зачем вспоминать, когда так хорошо, так безболезненно все забылось?
Нет, не забылось, а словно окаменело и покрылось льдом. Эта самая глыба льда, внутри которой была их
кратковременная сумасшедшая страсть друг к другу, словно торчала прямо посреди его сознания, и он все время натыкался
на нее, обходил, перескакивал, старательно соблюдая правила, - не приближаться слишком, не рассматривать, не
вспоминать. Опасность он чувствовал, как волк. Опасность, неотвратимость, неизбежность - приговор отложили на
неопределенный срок, и точной даты приведения в исполнение он не знает.
Он понимал, что рано или поздно нужно будет избавляться от глыбы, потому что она постоянно угрожала ему, и
знал, что вместе с ней придется выворотить изрядный кусок собственной души. До появления в его жизни Полины
Светловой он вообще не подозревал, что эта самая душа у него есть. А теперь она страшно ему мешала. Все его инстинкты
вопили, что сейчас самое время сделать шаг назад, перевести дыхание, осмотреться, обрести независимость и равновесие,
насколько вообще возможно обрести равновесие после того фортеля, что выкинул с ним Федя! Он злился на Федю потому,
что тот так непоправимо и глупо взял и оставил его одного - не должен был.
Все инстинкты вопили, и только один, самый распоследний, запасной, шептал вкрадчиво - ничего, ничего, не
спеши. Она твоя, и ты всегда знал, что твоя. Она была и осталась твоей - с той самой минуты, как пришла к тебе в контору
на собеседование, несколько лет назад.
Тогда все было не то - жизнь не та, и контора не та, и столы, и стулья, и двери, только она была такой же, как
сейчас, - очень высокой, с очень черными волосами и непонятными глазами. Они просто покоя ему не давали, эти глаза,
может, потому, что за очками их было не рассмотреть, и он только и делал, что пытался заглянуть в них - все пятнадцать
минут разговора. Это потом он узнал, как она умна, насмешлива, как неуверенно заправляет за ухо волосы, когда волнуется,
как постукивает карандашом по зубам, когда думает, как помешивает кофе в большой голубой кружке со сложной двойной
ручкой, когда выслушивает его руководящие указания. Тр
...Закладка в соц.сетях
