Жанр: Научная фантастика
Инстинкт ?
...оепольский выдвигал и задвигал ящики стола, вытаскивал папки, просматривал их и швырял обратно.
- Что тут такое? - тихо спросила у Марата Ира, притормозив у распахнутой двери. Марат поморщился и
нерешительно вошел.
Полина снова показалась в дверях.
- Ты... что-то ищешь? Троепольский не ответил.
В такие минуты его могла спрашивать только Полина Светлова, и все об этом знали.
- Арсений, - решительно сказала она, - что случилось? Что ты ищешь? Где Сизов?
- Понятия не имею, - ответил Троепольский любезно. Перегнувшись, он по одной вытаскивал бумаги из толстой
папки. Просматривал и швырял на ковер. - Почему-то все оставляют грязную работу именно мне. Все мило сообщают мне
новости, как будто я один должен копаться во всем этом дерьме!
- В каком дерьме? - это Ира спросила. - Что случилось?
- Все что-то знают, - продолжал Троепольский, словно не услышав ее вопроса, - и никто ничего мне не говорит.
- Какие новости? Кто тебе... не говорит?! Троепольский дернул ящик, и из глубины его вдруг вывалилась на свет
пачка сигарет "Собрание" - зеленые, фиолетовые, розовые и желтые. Красота.
Сизов никогда не курил "Собрание". Мужская половина человечества в их конторе, подделываясь под шефа, курила
исключительно "Давыдофф" или "Парламент".
Троепольский взял в руки пачку так, словно внутри мог оказаться управляемый фугас. Потом обвел глазами
сотрудников. Те моментально потупились. Никто не понимал, в чем дело, но всем было ясно, что с шефом что-то не так.
"У последней черты" - так назывался один замечательный роман, принесенный кем-то в контору и охваченный
всеми сотрудниками без исключения.
- Чьи это сигареты? Молчание.
- Чьи это сигареты?!
- Сизова, наверное, - откашлявшись, сказала Ира. - Если они лежат у него в столе!
- И вообще, - из-за угла высказалась Шарон, - когда происходит отсутствие в смысле отъезда, обыск обыскивать
никто не разрешал! Это низко со стороны моральных норм.
- Это мои сигареты, - спокойно сказала Полина. - Ты же знаешь.
- Как они оказались в столе у Гришки?!
Полина наклонилась и ссадила на пол китайскую хохлатую.
- У него свои кончились, а вас никого не было. Он попросил у меня, я дала ему пачку. Он взял ее, и все. Наверное,
он себе потом купил, а эти припрятал на всякий случай.
- Когда? - Что?..
- Когда он просил у тебя сигареты?
- Дня три назад.
- Скажи мне точно! - крикнул Троепольский. - Ну, давай, вспоминай!
Полина переглянулась с Маратом, тот переглянулся с Ирой, а она еще с кем-то переглянулась.
- В день, когда Федька не пришел на работу. Я потом уехала за собакой, ты меня отпустил. А утром у меня Гришка
попросил сигарет. Я дала. Я ему еще сказала, что я себе куплю, потому что все равно мне в город надо.
Троепольский открыл квадратную пачку. В ней болталось всего несколько разноцветных сигаретных палочек.
Выходит, Гришка почти все выкурил?!
Он курил цветные сигареты, а накануне Федор сказал ему: "Только посмей, и я тебя убью!" - и сам был убит.
Кто-то приходил к нему в тот вечер - ошибся подъездом. Натали сказала - девушка в капюшоне. Кто-то курил на
лестнице сигареты "Собрание" - в банке остался яркий окурок с золотой полоской. Логичней всего предположить, что
курила та самая "девушка в капюшоне", тем более что это были как раз ее сигареты.
А Сизов?! При чем тут Сизов?!
Троепольский сунул сигареты в задний карман и вытряхнул еще несколько папок. Гришка не простит его, когда
узнает, что в его отсутствие он обыскивал его стол! Да еще на глазах у всей конторы!
Одна из них, самая тоненькая, развалилась на две части, открылась посередине. В ней было всего несколько
бумажек и диск в пластмассовой обложке.
Троепольский просмотрел бумаги. Диск - он узнал бы его, даже если бы перед ним вывалили все существующие в
конторе диски! - содержал первый, самый давний вариант пропавшего уралмашевского макета. Бумаги тоже имели
некоторое отношение к трижды проклятому Уралмашу - какой-то счет, уведомление о сроках работ, цветные распечатки.
На каждой бумажке - Троепольский стал реже дышать, когда увидел это, - было написано черным фломастером:
"Смерть врагам!"
В комнате было душно и как-то тесно, словно слишком низкий потолок не позволял выпрямиться в полный рост,
хотя очень хотелось. Троепольскому казалось, что если он встанет с дивана, то непременно уткнется черепом в побелку.
Он задрал голову и посмотрел вверх, но ничего особенного там не увидел.
Ему очень хотелось курить, но сигареты были далеко, в куртке, и для того, чтобы достать их, нужно было встать, а
встать Троепольский никак не мог.
Давно он не чувствовал себя так погано.
Нет, не так. Никогда он не чувствовал себя так погано.
Он еще посидел на краю дивана - и сам диван был очень неудобный, и все, что только что случилось на этом
диване, тоже было очень... неудобным. Он оглянулся через плечо, обнаружил вздыбленные подушки и сбитое одеяло -
"следы страсти", разумеется, - сморщился и отвернулся.
За одеялами и подушками произошло движение, взметнулась и упала белая рука, и девушка спросила хрипло:
- Как ты там?
И вопрос, и хриплый голос были словно из американского кино "про любовь". Троепольский никогда не
практиковал ничего в духе американского кино.
- Мне бы сигарету.
- Здесь курить нельзя! - переполошилась Лера. - Мама придет и непременно унюхает. И меня потом замордует!
- Мама замордует, - повторил Троепольский, зачем-то прикрыл мятым неаппетитным одеялом длиннющие
аппетитные ноги, поднялся и пошел в прихожую - за сигаретами.
Вернулся, плюхнулся на диван и с облегчением закурил.
- Ты что? - вскинулась Лера. - Я же просила не курить!
Троепольский молчал и курил.
Такая форма протеста, как в пионерском лагере. Очень удобно и, главное, ни к чему не приведет.
Она забрыкала ногами, выбралась из-под белых гор и села рядом с Троепольским. Шелковые волосы мотались у
него перед носом.
- Дай мне тоже сигарету, что ли. Троепольский поводил у нее перед носом пачкой.
Лера вытащила сигаретку, прикурила и сощурилась на дым - очень шикарно. Троепольский покосился на нее.
Она раздражала его ужасно. Почему-то именно сейчас - после "вспышки страсти".
Никогда после его "вспышек" неловкость и стыд не мучили его. Когда выяснялось, что девушка-красавица ему
вовсе не подходит - а выяснялось это, как правило, после, а не до, - он уходил и не оглядывался. Переживать и мучиться
вопросами, как и почему все случилось, даже не приходило ему в голову.
Зачем, черт возьми, он с ней переспал?!
- А твоя мама? - спросил он и решительно потушил сигарету в кофейной чашке. В этом доме кофейные чашки для
чего только не использовались - он заметил.
- А... она у Толика. Он утром ее привезет, когда на работу поедет. Ой, знаешь, это такое счастье, когда ее дома нет!
- Почему счастье? - равнодушно спросил Троепольский. Ему ничего не хотелось слушать и ничего не хотелось
выяснять.
- С ней трудно, - беспечно ответила Лера и махнула рукой.
Интересно, а она знает милую семейную историю о том, что мама вовсе никакая не мама, а Федя вовсе никакой не
Федя, а ее отец родной?
- Она вообще не любит... проблем.
- А какие у нее проблемы?
- Ах, господи! Завтра же Федины похороны. Она сразу не хотела всем этим заниматься, а бабушка не в состоянии,
ну, она и уехала к Толику, чтобы они к ней не приставали.
- Они - это кто?
- Бабушка и ее сестра. Они уже старые и сами ничего не могут.
- Да чего там они не могут! - сказал Троепольский с досадой. - Всеми делами занималась Ира из нашей конторы!
- Мама все равно нервничает. С завещанием там что-то непонятное.
Троепольский насторожился:
- С каким завещанием?
- С Фединым.
Троепольский вдруг понял, что про завещание он как-то совсем не думал.
- А что? Было завещание?
- И есть, - сказала Лера. - Конечно, есть. Обязательно. Мама куда-то звонила, и оказалось, там что-то не в порядке.
Троепольский быстро поднялся с дивана, нашарил на полу свои джинсы и натянул их, прячась за креслом. Не то
чтобы он стеснялся, но в этой комнате, заваленной каким-то барахлом, с неприятно низким потолком, все было как-то не
так, как всегда.
...И еще он все время думал - зачем?! Зачем он здесь? Как он здесь очутился?!
Нет, понятно как - он приехал, и Л ера открыла дверь, и в полутемной прихожей стала рассматривать его нервно и
словно призывно, и он насторожился, как пес, почуявший чужого. Потом она вдруг начала ласкаться, обняла его, и очень
близко вдруг оказались ее светлые глаза, шелковые волосы, нежные, как шкурка абрикоса, щеки, а потом все случилось. Не
было в этом случившемся ни удовольствия, ни награды, даже вожделения никакого не было - зачем, зачем?!.
Он чувствовал себя использованным с головы до ног. Он не понимал, а она-то наверняка понимала - ведь зачем-то
она все это задумала, звонила днем, звала его к себе, настаивала, значит, с самого начала знала, для чего звала!
Только Троепольский так и не понял - для чего?!
И еще завещание какое-то! Откуда оно взялось? Феде было сорок лет - только в прошлом году отмечали, и Полька
все сердилась и говорила, что сорок лет не отмечают. И они весь вечер в подмосковном ресторане несли какую-то чушь,
мол, и не день рождения у них вовсе, а просто они все пришли, чтобы сказать Феде, какой он хороший человек. Федька
напился, скакал по лужайке гориллой, играл на гитаре песни про любовь и костер и еще про то, что "как здорово, что все мы
здесь сегодня собрались", это он любил.
Троепольскому было почти тридцать, и если бы кто-нибудь спросил у него про завещание, он бы покрутил пальцем
у виска. Выходит, Федька не крутил, а даже написал что-то такое?!
- А что там не в порядке с... завещанием?
Лера пожала плечами. Она сидела на диване, совершенно голая, светящаяся в темноте лунным светом, курила и
щурилась.
Вот ужас-то.
- Мама сказала, что он, как всегда, все перепутал. Я думала, у нее припадок начнется, так она кричала на него!
- На Федю?!
- Да не на Федю! На нотариуса! По телефону. Хочешь кофе? Я сварю, у нас кофеварка есть.
Троепольскому очень хотелось кофе, но не хотелось, чтобы Лера варила. Он не особенно доверял ей в этом вопросе.
Впрочем, не только в этом.
- Давай я сам сварю.
- Ты-ы?! - протянула Лера насмешливо. - Ты что, умеешь кофе варить?
- Умею, - буркнул Троепольский и натянул джемпер, который привычно пахнул привычным одеколоном и
привычными сигаретами, и он вдруг подумал о Полине.
Как бы он был силен и... свободен, если бы ему не в чем было ее подозревать!..
На кухне оказалось еще хуже, чем в комнате, и Троепольский на некоторое время слегка оторопел. Невозможно
было представить себе, что здесь живут две женщины, а не свора безалаберных студентов!..
Он отыскал турку, долго нюхал ее, тер под краном, потом нашел бутылку с минеральной водой и зажег газ.
Электричество он выключил, чтобы не было так противно. Синий неверный свет залил кухню, по стенам заплясали тени.
Троепольский смотрел в турку задумчиво.
- Ты почему без света? Он оглянулся.
Ну, конечно. Все по правилам. Она нарядилась в его рубашку, которую он надевал под джемпер, а сейчас не надел.
Так показывали в кино - она выходит к нему в его рубахе, которая чудовищно ей велика, полы болтаются, рукава длинны,
ворот распахнут, и все это очень мило. Лере его рубаха была почти впору - формы у нее имелись вполне аппетитные, и рост
тоже не лилипутский. Но то, что она вышла в его рубашке, было именно из кино, и Троепольский стиснул зубы от
раздражения.
- Лера, зачем ты меня позвала?
- А что? - игриво спросила она, обошла его и прислонилась попкой к стойке. Рубаха распахнулась на рельефной
груди. Два лунных матовых полушария и густая темнота между ними, стекающая вниз, - очень соблазнительно. - Ты чем-то
недоволен?
Он был недоволен решительно всем.
- Зачем-то я тебе понадобился. Зачем?
- Ты мне понравился, - промурлыкала она и потерлась щекой о его плечо. - Еще там, в кафе.
- Ты в кафе решила со мной переспать? Потому что я тебе понравился?
Она отшатнулась.
- Кажется, ты был не против. Это точно. Он был не против. Вода медленно закипала в турке.
- Так что там с завещанием?
- Я точно не знаю. Мама так кричала!.. С ней теперь редко такое бывает.
- Такое... какое?
- Ну, у нее... иногда бывают истерики. Она меня однажды так поколотила, что пришлось врача вызывать, - сказала
Лера легко. - Мне было четырнадцать лет, и я пошла к подружке уроки делать, а там не было телефона, и я позвонить не
могла. Смотри, закипает. Сейчас я найду кофе.
Она отделилась от стойки. Троепольский смотрел на нее.
- Почему она тебя... поколотила?
Лера открывала и закрывала дверцы шкафов.
- Она решила, что я... развлекалась с мальчиками, понимаешь? Она потом кричала, что я проститутка, чтобы я
отправлялась туда, где была все это время, что она меня растила не для того, чтобы я... - Лера глубоко и длинно вздохнула, -
чтобы я... развратничала.
Троепольский понял, что слово было другим. Развратничала - это слишком мягко.
- Она что, ненормальная?
- Нормальная, но просто... характер такой. Иногда я ее ненавижу. Даже часто. А когда маленькая была, то все
хотела, чтобы у меня была другая мама. И еще чтобы папа был. У Люси Смирновой из нашего класса был отец, и я
представляла, что это мой. Он такой веселый был, по субботам за ней приезжал на машине. И мама у нее тоже... славная
была, все время смеялась, и они на дачу ездили, с собакой. Собаку звали Машка. Почему?
- Не знаю, - быстро ответил Троепольский.
- Вот, нашла! - Лера гордо потрясла сморщенным пакетом. - Как ты думаешь, он заварится? Старый, наверное.
Он взял у нее из рук пакет.
- А ты не могла ей объяснить, что с подругой уроки учила?
- А она, когда в ярости, ничего не слышит и не видит! Толик говорит, что это такая особенность психики. Ее или
надо связывать, или уколы колоть.
- Какие... уколы?
- Успокоительные какие-нибудь. Ну что? Заварил?
Теперь Троепольский ее жалел - он не понимал таких отношений с матерью. Его собственная мать всегда была ему
другом и советчицей, насмешливой, острой и словно наблюдающей за ним со стороны. Суверенитет детей в их семье всегда,
безусловно, уважался, у них было право на собственное мнение и на поступки. Когда Троепольский решил, что учиться ему
больше нечему и незачем, родители лишь кратко прокомментировали ситуацию в том духе, что "не пожалеть бы после".
Никому и в голову не приходило устраивать истерику с "избиением младенцев", если он задерживался у приятелей или у
девиц!
Лера поставила на расчищенное на столе место чашки, и Троепольский, выждав время, когда она отвернется,
быстро и воровато ополоснул их под краном. Кофе было по глотку, на самом дне, и пить на кухне он решительно не хотел.
Он протиснулся в комнату и плюхнулся на диван. Кофе обжег небо, а сахар он так и не нашел. Кофе без сахара он
не любил, а этот пахнул как-то странно, то ли деревяшкой, то ли веником - должно быть, и вправду был старый.
...Что там такое с завещанием? Откуда оно взялось? Или Федя собирался умереть?! Троепольский голову мог дать
на отсечение, что не собирался!
- Ты пей, - сказала Лера, - а я в душ.
Он похлебал гадкого кофе и еще немного подумал о завещании, когда дверь в ванную приоткрылась и Лера
попросила интимным тоном:
- Ты не подашь мне сумку? У меня там... ножнички.
Почему-то она не сказала: "Дорогой!" Это было бы очень уместно.
Троепольский поднял с пола ее сумку и сунул в щель.
- Достань, пожалуйста. Я сейчас все вымочу!
За дверью шумела вода, и Лера, кажется, напевала.
Все - от первой до последней минуты, вот этой самой, когда он рылся в ее сумке! - было невероятно фальшивым, и
Арсению стало совсем скверно.
Чертыхаясь, он принялся рыться в сумке, но на ощупь не попадалось ничего похожего на ножницы, и тогда он
зажег в прихожей свет и снова начал копаться. Ножниц не было.
Он вытащил записную книжку, потом кошелек, потом еще какое-то барахло и потряс сумку, проверяя, звенит или
не звенит. Что-то зазвенело, и он продолжил изыскания. Что-то вывалилось на пол, он подобрал. Что-то холодное,
завернутое в белый листок бумаги. Троепольский развернул.
Оказалось, что это растреклятые ножницы, а сам листок почему-то показался ему знакомым. Он посмотрел.
Сердце ухнуло вниз и закружилось в желудке. Троепольского чуть не стошнило.
Это был бланк его собственной конторы. На троих у них были разные бланки - "генеральный директор
Троепольский", "заместитель генерального директора Сизов" и "заместитель генерального директора Греков". Этот бланк
принадлежал Сизову, и на нем было написано корявым детским почерком: "Гриша, спасибо тебе за встречу. Это было
волшебно, восхитительно! Я знаю, что ты должен был вернуться на работу и оставить свою девочку, хотя что можно делать
на твоей работе в девять часов вечера! Я не обиделась, правда. Позвони мне, когда освободишься. Твоя Л ера". И дата - день
Фединой смерти.
Троепольский подумал: "Черт побери" - или сказал это вслух?
- Ты нашел мои ножницы?!
Троепольский сунул ножницы в мокрую руку, показавшуюся из-за двери, а записку себе в карман.
Неизвестно, что Лера делала с ножницами, но вода моментально перестала течь - может, она шланг перерезала?
Он понял, что она сейчас выйдет, и ему придется с ней разговаривать, черт возьми!
Несколько секунд он быстро думал.
Телефонный звонок. Нелепое свидание - чепуха какая-то! Ножницы, завернутые в записку, да не просто в записку,
а в нечто такое, что ни с чем другим невозможно было бы перепутать. Если бы она была написана на фотографии Грини
Сизова, то и в этом случае была бы менее красноречива. Завещание, с которым было что-то не в порядке настолько, что Галя
вышла из себя - как когда-то, когда дочь вовремя не пришла домой. С дочерью тоже неясно, в духе бразильского сериала,
высший пилотаж, кто мать, кто отец, не разобрать ни за что на свете!
Да еще "Смерть врагам" и диск с макетом, который они ищут в конторе день и ночь и не могут найти!
- Ты выпил кофе? Или еще пьешь?
- Лера, я должен ехать.
- Почему? - спросила она уже рядом.
- Потому, - ответил он и посмотрел на нее внимательно. Она была в джинсах и розовой кофточке, волосы
абсолютно сухие.
- Где моя рубашка?
- Ах да! Сейчас. - Она опять сунулась в ванную, а Троепольский, повинуясь скорее интуиции, чем каким-то
связным мыслям, выхватил из книжной полки фотографию - мать и дочь на какой-то скамейке под деревом.
Выхватил и затолкал в карман, тот самый, где была записка.
Лера и не думала его останавливать, и, кажется, Троепольский знал почему. Она все здорово придумала, умная
девочка Лера.
Он сунул ноги в мокрые кроссовки, схватил с вешалки свою куртку, думая только об одном - ему нужно срочно
сделать звонок. Нет, два звонка. Один из них будет майору Никоненко.
- Жаль, что ты уже уходишь.
Он приостановился и посмотрел на нее:
- Ну, конечно.
Сбежав на два пролета, он нажал нужную кнопку на телефоне, истово надеясь, что трубку возьмут.
Лера, одна в пустой квартире, села было на диван, и тут же брезгливо пересела в кресло. Надо поменять белье.
Интересно, где в их квартире чистое белье?..
Она посидела некоторое время, прислушиваясь к дробному топоту на лестнице, а потом, когда хлопнула дверь
подъезда, взялась ладонями за щеки и пробормотала, глядя перед собой:
- Все правильно. Все совершенно правильно.
Федю похоронили. Через три дня снег, растаявший было под непрерывным моросящим дождем, повалил снова. На
улицах стало белым-бело, как перед Новым годом, детей везли на санках, дамы нарядились в шубы и шапки, и только
отдельные энтузиасты, очевидно, твердо уверовавшие в календарь, шли по улице в весенних куртках. Носы и руки у них
были красные.
Троепольский, приехавший на работу на своем личном звере с мордой ягуара на капоте, никаких трудностей с
погодой больше не испытывал и очень этому радовался.
У него осталось всего два несделанных дела. Всего два - и все станет ясно. С одним делом его сильно тормозил
майор Никоненко. Троепольский, не привыкший ни к каким бюрократическим проволочкам, только и делал, что звонил
ему, но майор на все его вопросы отвечал томным и скучным голосом, что ничего пока не известно, потом сообщал, на чье
имя составлено завещание, а однажды рассказал басню о зайце и лисице. Заяц был нетерпелив и потому погорел, а лисица,
наоборот, очень терпелива, потому и победила.
Из вышеизложенного Троепольский должен был сделать вывод, что необходимо быть терпеливым, чтобы не
погореть.
Он старался изо всех сил, но ему нужно было точно знать - кто. По ночам ему теперь снились кошмары, и,
проснувшись в три часа ночи, он даже не пытался засыпать, знал, что все равно ничего не выйдет. Утром на четвертый день,
когда он был в кабинете Сизова и обсуждал с ним новый проект - обсуждали достаточно мирно, заорали только пару раз и
матерились по очереди, а не хором, - из селектора заструился волшебный голос Шарон Самойленко, доложивший, что
Белошеев ждет.
- Чего он ждет?
- Так вас.
- Кого - нас? - переспросил Сизов, а Троепольский в нетерпении задвигал мышью по монитору.
- Так вас же. Или Арсения Михайловича.
- Где он ждет? - не отрываясь от монитора, спросил Троепольский.
- Так в вашем кабинете!
- Так почему он в моем кабинете, когда я в кабинете у Сизова?!
- Скажу, - подумав, заявила Шарон, и оба начальника переглянулись.
Саша Белошеев возник на пороге через секунду, наверное, и сам догадался, куда ему идти, без Шарон.
- Привет.
- Привет, Саш, - ответил Сизов, а Троепольский промолчал, глядя в монитор, и Саша вдруг встревожился.
Троепольский мог орать, как ненормальный, материться, ругаться, но он никогда не забывал здороваться и
говорить "спасибо".
- Арсений, мне нужно с тобой поговорить.
- Давай, - разрешил Троепольский после секундной паузы, мельком взглянул на него и опять уставился в монитор.
- Прямо... здесь?
- Ну, пока я здесь, значит, здесь. Или ты хочешь пригласить меня в ресторан?
Упоминание о ресторане тоже был странным, но отступать Саше Белошееву было все равно некуда.
- Я от вас ухожу, - бухнул он. - Мне предложили... другую работу.
Троепольский бросил мышь, так что она уехала по столешнице довольно далеко, откинулся в кресле, а Сизов
присел на край стола и выпрямил спину.
Все в конторе знали - когда Сизов так выпрямляет спину, жди беды.
"Они не могли ничего пронюхать, - пронеслось в голове у Саши. - Если только сука Светлова не стукнула. Но она
не должна стукнуть, он сильно напугал ее, он знал это точно".
Начальники переглянулись.
- Что за работа? - весело спросил Троепольский. - В райских чертогах? Или в адском пламени?
- Почему... в чертогах? Или в пламени? - опешил Саша.
- Да потому что в этом мире ты работы себе больше не найдешь, родной, - так же весело ответил Троепольский. -
Кончилась твоя работа. Станция Березай, хошь не хошь, вылезай.
Сизов слез со стола, обогнул Белошеева и стал у двери.
Это означало - дела плохи. Совсем. Саша был не дурак и моментально это понял.
Значит, сука все-таки стукнула. Значит, проболталась. Напрасно он не убил ее в туалете!
- Вы о чем, ребята? - спросил он и улыбнулся светлой улыбкой. - Вы, часом, ни с кем меня не перепутали?
- А ты, часом, ни с кем нас не перепутал? - это Сизов спросил. От двери. - Или ты думаешь, мы, канцелярские
крысы, дальше собственного носа ничего не видим? Только картинки красивые рисуем?
- Так сказать, тонкие художественные натуры? - это Троепольский вступил.
Тут Саша допустил ошибку. Нужно было все отрицать, клясться, кричать гневным голосом, что они оба сошли с
ума, но он думал только о том, что Светлова выложила им все, и теперь ему придется за это поплатиться - за ее бабью
дурость!
- Ты что?! - закричал он и покраснел. - Ты поверил во всю эту чушь, да?! Ты поверил, что я бил, да?! Ты урод, если
ты поверил! Ты что, не знаешь, что бабам верить нельзя?!
- Каким бабам?
- Или ты думаешь, что, если ты ее трахаешь, она тебе правду говорит, что ли?!
- Кто - она?!
- Да твоя Светлова! Это она тебе... набрехала на меня, а ты поверил, да?! Она?!
- Я ничего не говорила, Саша.
Все трое, как по команде, повернулись и уставились на дверь.
В проеме стояла Полина Светлова с голой китайской собакой на руках. Лицо у нее было бледное, не сошедший
синяк отливал зеленым и желтым.
Саша Белошеев, хороший дизайнер и свой парень, проработавший в конторе много лет, вдруг коротко хрюкнул,
кинулся головой вперед, опрокинул кресло, толкнул Сизова, который от неожиданности позволил себя оттолкнуть, и
вцепился Полине в горло.
Произошло короткое движение, кресло загрохотало, Троепольский выбрался из-за стола, залаяла собака, и Саша
вдруг вскрикнул:
- Ч-черт!
Он тряс изо всех сил рукой, на которой висела вцепившаяся мертвой хваткой экзотическая собака Гуччи, а другой
пытался душить Полину. Та хрипела и вырывалась. Сизов подскочил и коротко двинул Сашу в челюсть. Тот охнул,
отступил и привалился к стене.
- Полька, забери свою собаку!..
- Отпусти ее, придурок!
- Фу, Гуччи!
- Да заберите вы эту тварь!
- Гуччи, отстань от него!
Полина кашляла, и держала себя за горло, и мотала головой - черные волосы, вывалившиеся из-под заколки,
взлетали вокруг бледных с зеленью щек.
Троепольский обнял ее за плечи, усадил в кресло и тут же отошел - он все еще не мог ее простить. Она так его
обманула!
Сизов встряхнул Белошеева, как мешок с картошкой, плюхнул его в кресло и брезгливо отряхнул руки. Собака
Гуччи тряслась на полу и заливисто лаяла, трясла ушами, забегала с разных сторон и все норовила тяпнуть Сашу за какоенибудь
место, неуязвимей. Тот брыкал ногами и извивался как уж.
- Это он тебя... бил? - спросил Троепольский, морщась.
Полина все терла свое горло и только кивнула.
- А мне ты опять ничего не сказала? - Потом он спросил: - Почему? Почему, черт тебя побери?!
- Я не могла.
- Почему?! Не могла она! Ты утащила у меня из квартиры договор, а потом врала мне и про этого придурка ничего
не сказала - почему?!
- Потому что я думала, что Гришка... с ним заодно!
- С ума со
...Закладка в соц.сетях
