Жанр: Научная фантастика
Меж трех времен
... оставалось никак не
больше двадцати футов. Фрэнк лишь на долю секунды оторвал глаза от реки,
чтобы украдкой бросить взгляд на меня; я должен был испугаться, и я
испугался, да еще как! Потому что прямо впереди - и я пришел в ужас, поняв
значение этого взгляда Фрэнка - парил Бруклинский мост... и аэроплан
должен был пролететь под ним!
Секундой позже аэроплан нырнул ниже и торжествующе проскользнул под
мостом. А затем Фрэнк вынырнул из-под моста - прямо над трубой буксира. И
выхлоп обжигающего пара, вырвавшийся из трубы, подхватил наш хрупкий
маленький воздушный змей и затряс, затряс его, беспомощного, изо всей
силы, как терьер трясет пойманную мышь.
Фрэнк что есть силы давил на рычаги, пытаясь вернуть управление
машиной, но получалось это у него с трудом. Мы едва не рухнули, пролетев
близко, дьявольски близко от воды. Лицо Фрэнка окаменело, он вцепился в
свой крохотный самолетик, а тот трясся, подпрыгивал, никак не желая
подчиниться рулю и выйти из опасного спуска, и ремень глубоко впивался в
мое тело.
И вдруг все кончилось. Мы не разбились, не грянулись что есть силы о
воду, но взмыли вверх по точной и изящной дуге, уже вне опасности.
Я обрел дар речи.
- Фрэнк, - сказал я, - расскажите-ка мне еще раз о перелете через
Атлантику. О тщательной подготовке. О предусмотрительности. Об
осторожности. Обо всех этих добродетелях, которые так необходимы авиатору.
- Извините, - пробормотал Фрэнк. - Ради Бога, Сай, извините меня. Я вел
себя как последний дурак. - И прибавил, вдруг обозлившись на себя: -
Обычно я летаю совсем не так!
Аэроплан снизился к пирсу А, легко коснулся воды и медленно двинулся к
плоту.
- Но в тот день, когда человек будет готов лететь через Атлантику, ему
конечно же понадобится тщательная подготовка. И скрупулезная
предусмотрительность. И безграничная выдержка. Все это, Сай, все эти
добродетели. Но в последний миг, когда он поднимется на аэроплан и
окажется лицом к лицу с Атлантическим океаном, - тогда ему будет нужна и
самая чуточка безудержного безрассудства.
19
Эту программку в обмен на два билета на "Грейхаунд" подала мне
"гибсоновская девушка" - идеальная американка, какой изображал ее на своих
рисунках Чарльз Гибсон, стройная, с узкой талией и пышной прической
"помпадур". На ней было серое форменное платье с большим белым
воротничком, огромный галстук-бабочка и значок с надписью: "Билетер". Она
провела нас с Джоттой на наши места в партере, и когда мальчик лет
двенадцати в красной курточке с латунными пуговицами прошел между рядов,
продавая длинные тонкие коробочки мятных шоколадок, я купил у него
коробочку.
Я огляделся: люди заполняли все проходы между рядами, понемногу
разбредаясь по местам. Где-то среди них должен появиться Z, может быть,
уже появился; вполне вероятно, что в этот миг я как раз смотрю на него. По
всему зрительному залу великолепные женщины с пышными прическами, в
платьях с высокими воротничками рассаживались, снимая свои неправдоподобно
огромные шляпы - осторожно, приподнимая шляпу обеими руками, как это
сделала и Джотта. На ней было длинное светлое платье и розовая шляпа
добрых десяти футов в диаметре. Мужчины во всем зале выглядели почти
одинаково: жесткие воротнички, коротко подстриженные волосы, чаще всего
разделенные на прямой пробор; некоторые носили пенсне. Носит ли Z пенсне?
Я так не думал, но и это вполне вероятно.
Сцену закрывал тяжелый и длинный красный занавес, окаймленный снизу
массивной золотой бахромой длиной по меньшей мере в фут; на его бархатных
складках лежали тени от огней рампы. Есть ли в этом зале человек с душой
настолько зачерствевшей, что она не затрепещет в те мгновения, когда
таинственный занавес вот-вот взовьется над сценой? Хоть я и помнил, что в
будущем театральный занавес исчезнет, оставив зрителя одиноко таращиться в
пустоту.
Джотта, сидевшая рядом со мной, изучала свою программку; я заглянул в
свою, посчитал и повернулся к Джотте:
- Послушайте, здесь заняты целых двадцать шесть актеров!
На нее, однако, этот факт не произвел впечатления. Я подсчитал и сцены:
целых шесть! Но теперь уже ничего не сказал, хотя сам был очень доволен.
Мне надоели пьесы с одними и теми же декорациями, и тем более надоели
пьесы, в которых участвуют только два актера.
Затем я заговорил об Уилсоне Мизнере, который был одним из авторов
пьесы, а в жизни был изрядным плутом и мошенником. Джотта слушала с
интересом, и мне это доставило немалое удовольствие. Мне приятно было ее
общество. Мне нравилась Джотта и нравились люди, которым по душе Уилсон
Мизнер. Он побывал на Юконе во времена золотой лихорадки, но не бродил по
Аляске в снег и мороз, а в тепле играл в покер с золотоискателями и по
большей части выигрывал. Однажды он играл в карты в каком-то юконском
салуне, по совместительству - публичном доме, и какой-то мужчина вбежал
туда с криком: "Кто-то оскорбил Голди!" И Мизнер, сдавая карты,
осведомился: "Во имя Господа, как ему это удалось?"
Настал волшебный миг: огни в зале начали постепенно гаснуть, и вот уже
спустилась кромешная темнота - если не считать газовых рожков под красными
надписями "Выход". Затем, вызывая извечный трепет, взвился занавес,
открывая на сей раз то, что в моей программке значилось как "Пансион в
Сан-Франциско". Мы увидели скудно обставленную спальню: единственное окно,
шкафчик, железная кровать... и Инь Ли, который стелил постель.
Что можно сказать об Инь Ли, кроме того, что я сидел в театре 1912 года
и потому Инь Ли именовался здесь не "китаец", а "китаеза"? Мы сразу
поняли, кто он такой, по раскосым подведенным глазам, желтой коже, черным
матерчатым шлепанцам и знаменитой косичке, которая спускалась до пояса. И
в тот же самый миг, когда мы увидели, как он небрежно стелет постель, по
зрительному залу пробежал не то чтобы смех - ничего смешного он пока не
делал, - но негромкий предвкушающий смешок, потому что... словом, потому
что это был китаеза.
- Инь! - позвал из-за кулис женский голос, и Инь тотчас с отупелым
видом поднял глаза, но не отозвался. Он нечаянно уронил подушку, неуклюже
наступил на нее, вызвав смех в зале. Затем вошла миссис Феджин -
домовладелица, как сообщила мне программка.
- Ты почему не приходишь, когда я тебя зову?
- Моя стелить постель.
- Ты в этом смыслишь меньше, чем свинья в апельсинах.
- Моя уходить! - Он скрестил руки на груди.
- Что, прямо сейчас?
Инь задумался.
- Скоро! - объявил он, вызвав новый приступ смеха у зрителей.
- Ладно, а пока что пойди прибери мою комнату.
И Инь удалился, распевая писклявую китайскую песенку - или, во всяком
случае, то, что могло сойти за писклявую китайскую песенку, а мы опять
засмеялись.
Вошла Клэр - это была ее спальня, - и я схватился за программку, потому
что актриса была настоящая красавица: звали ее Элис Мартин. Она начала
рассказывать миссис Феджин о своих бедах, и мы узнали, что она вышла замуж
за мошенника по кличке Грейхаунд, который бросил ее и вообще дурно
обращался с нею, хотя она до сих пор его любит. Однако я начал терять нить
сюжета, потому что слушал не столько то, что они говорили, сколько то, как
странно звучат их голоса. И сообразил, что без микрофонов голоса актеров
доходят до наших ушей и в самом деле странно - их тотчас поглощают
несколько сотен зрительских тел. В этом забавном приглушенном звуке,
плоском и лишенном эха, было что-то на редкость притягательное - то, что
делало присутствие актеров на сцене в высшей степени реальным, жизненным.
Кроме того, я с нетерпением ждал остроумных реплик в мизнеровском духе,
но покуда так ни одной и не услышал. Клэр и миссис Феджин удалились, вошли
Инь и Макшерри, и мы узнали, что Макшерри - перевоспитавшийся карточный
шулер, ныне детектив, влюбленный в Клэр, и так далее.
- Миссис Феджин в спальня, - сказал Инь. - Вы подождать.
- Что ж, может, тогда ты мне кое-что расскажешь, - сказал Макшерри и
извлек большой лист красной бумаги - таким образом, чтобы зрители увидели,
что листок исписан китайскими иероглифами.
Инь глянул на листок:
- Моя не знать.
- Очень плохо, - сказал Макшерри. И вдруг рявкнул: - Сим юп тонг!
Инь тотчас отреагировал на эти слова, потому что оказалось, что это
приказ его тонга [тайное объединение китайцев, живущих в Соединенных
Штатах Америки], которому нельзя не подчиниться. Мгновенно став образцом
услужливости, перепуганный до полусмерти Инь завопил: "Ни ха лимья!", или
что-то в этом роде, схватил бумагу и, повернувшись с ней лицом к зрителям,
молча прочел написанное, водя головой вверх-вниз, покуда его взгляд
пробегал по вертикальным столбцам иероглифов.
- Ну, теперь ты знать?
- Мочь быть.
Макшерри завернул левый рукав, продемонстрировав шрам на запястье. Инь
Ли посмотрел на шрам, заглянул в красный листок, снова глянул на запястье
Макшерри, явно сличая шрам с его описанием.
- Этот китаеза родом из Миссури, - сообщил залу Макшерри.
Уилсон Мизнер? Знаменитое остроумие? Я отказывался так думать. Глянув
на красный листок, Макшерри заметил:
- Смахивает на счет за порванную рубашку.
Когда Макшерри спросил, где муж Клэр, Инь сказал:
- Он заходить скоро.
На что Макшерри ответил:
- Для китаезы "скоро" - это и "через минуту", и "через сорок лет". Что
ты имел в виду?
- Он заходить вчера. Одна час.
- А когда было "позавчера"?
- Семь неделя.
Что ж, зрителям это понравилось. А я тоже был зрителем и потому смеялся
вместе со всеми. Но все же...
Миссис Феджин и Макшерри развивали сюжет: он пришел сюда, чтобы помочь
Клэр, потому что сам любит ее. Далее шла реплика, которую саркастически
процитировали в прочитанной мной рецензии в "Таймс". Макшерри, резко
высказываясь о муже Клэр, Грейхаунде, заявил: "Мужчина, который не
способен сам сойти с кривой дорожки, не сделает этого и ради женщины после
того, как заполучит ее!"
- Как это верно! - воскликнула на сцене миссис Феджин, и я украдкой
глянул на Джотту, на сидевших рядом зрителей. Они улыбались, явно
наслаждаясь пьесой, но не больше, чем я, принимали всерьез подобные
реплики.
Раза два в той же самой сцене, когда Макшерри был охвачен сильными
переживаниями по поводу своей любви к Клэр, он проделывал трюк, который
сильно озадачил меня. Он поворачивался спиной к залу и сутулился - никогда
прежде я не видел, чтобы актеры так поступали на сцене. По всей видимости,
это был современный актерский прием: демонстрировать чувства настолько
сильные, что приходится прятать лицо. Я слыхал, что балерины во время
своих невероятно тяжелых физически выступлений используют тот краткий миг,
когда оказываются спиной к залу, чтобы ловким движением кисти смахнуть пот
с лица, а затем грациозно откинуть руку, стряхивая капельки пота. И сейчас
мне подумалось, что Макшерри, вполне возможно, стоя спиной к зрителям,
корчит гримасы.
Когда разговор между ним и миссис Феджин закончился, вошел Инь Ли с
метелкой:
- Моя убирать?
Миссис Феджин в изумлении попятилась:
- Впервые в жизни он сам просится поработать!
Когда Макшерри и миссис Феджин ушли, Инь начал мести все медленнее, его
метелка уже еле двигалась, больше не касаясь пола - этакий китайский
ленивец.
Уже в первом акте был предельно ясно изложен весь сюжет пьесы: шайка
мошенников, среди которых одна женщина, плывет в Европу, собираясь на
борту ободрать как липку некое богатое семейство. Я гадал, уж не известно
ли самому Уилсону Мизнеру, как обстряпываются подобные делишки. Мне
чрезвычайно понравились клички мошенников: Грейхаунд, Алекс Шептун,
Морской Котенок и Бледнолицый Кид - почему его прозвали так, я понял
сразу, как только он появился на сцене, - лицо у него было
пунцово-красным.
- Тебе это плавание пойдет на пользу, Кид, - сказал ему Морской
Котенок.
- Это почему же?
- На первоклассном судне, знаешь ли, принято носить приличную одежку,
есть вилкой и переодеваться на ночь!
- Да я всем этим штукам за неделю выучусь! - воскликнул Кид, и я
рассмеялся, кивнув собственным мыслям - в этой реплике чувствовался
грубоватый почерк Мизнера. Но вообще у меня создалось впечатление, что
пьесу состряпали после хорошего обеда, подкрепляясь горячительными
напитками.
Я изо всех сил постарался не читать в программке описание сцены - я
ждал небольшого сюрприза и получил его в начале второго акта, когда
поднялся занавес и на сцене оказалась палуба корабля. Это было
великолепно.
Там было все: одни пассажиры читали в раскладных креслах на палубе,
другие, опираясь на перила, любовались морем и нарисованным на заднике
небом в облачках; были там весьма натуральная спасательная шлюпка и
радиорубка; была даже пара, игравшая в традиционную для морских
путешествий игру с бросанием колец. А когда я все же заглянул в
программку, я прочел, что это "штормовая палуба судна флота его
королевского величества "Мавритания". Я из тех, кого приводят в восторг
старые трансокеанские лайнеры, кто любит читать о них и часами
разглядывать их фотографии, пытаясь вообразить, каково было путешествовать
на таком гиганте. А уж "Мавритания" пользуется, наверное, наибольшей
любовью у поклонников великолепия старинных лайнеров... Но неужели палуба
"Мавритании" и вправду выглядит именно так? Я подался вперед, пожирая
глазами декорации, и... а впрочем, кто знает? Но картина выглядела
совершенно реальной, даже палуба, казалось, принадлежит самому настоящему
кораблю.
То, что все актеры на сцене были в головных уборах, отнюдь не казалось
зрителям странным; никто в те дни не выходил из дома с непокрытой головой.
Компания с американскими флажками - сверхпатриотичные провинциалы из
Лаймы, штат Огайо, - это и есть та богатая семейка, к которой мошенники
намерены подкатиться с поддельным рекомендательным письмом.
Вдруг мы все так и подпрыгнули в своих креслах - из радиорубки,
торчавшей на сцене, внезапно брызнула морзянка! Зрители уселись, не сводя
глаз с рубки: беспроволочная связь на море была еще в новинку в этом мире,
и звуки морзянки звучали свежо и волнующе. Извержение ритмичных
попискиваний прекратилось, все пассажиры смотрели на радиорубку. В тот же
миг из нее выскочил человек в морской форме, размахивая листком бумаги.
- Радиограмма! - кричал он. - Радиограмма для Фостера Аллена!
Радиограмма для мистера Аллена!
И поспешил прочь, на поиски мистера Аллена.
Я решил, что это отличный прием; и на протяжении всей пьесы то и дело,
порой согласно развитию сюжета, а порой просто так, звучало волнующее
попискивание морзянки, неизменно застигая зрителей врасплох и доставляя им
немалое удовольствие.
Я начал подозревать, что Бледнолицый Кид - не просто творение, но
любимое детище Уилсона Мизнера, - именно с ним по большей части были
связаны реплики, в которых мне чудился мизнеровский юмор. На палубе,
пытаясь завязать разговор с хорошенькой молодой пассажиркой по имени Этта,
он долго и натужно искал подходящую тему и наконец выдавил: "А вы видели
море?"
А позднее, играя с той же Эттой в шаффлборд [игра, в которой диски кием
толкают по полу, расчерченному на пронумерованные квадраты], он справился
совсем неплохо, если учесть, что играл он впервые в жизни. Где же он этому
научился? - удивлялась Этта.
- Да я частенько играю, - сказал Кид, - дома, на лужайке.
- На лужайке? Неужели у вас диски скользят по траве?
- Да нет, конечно, - отвечал Кид, поспешно соображая. - Мы их... э-э...
катаем.
Потом он спрашивал у Морского Котенка:
- А что, ты не можешь добыть для этого дела адвоката?
- Само собой! - отвечал тот. - Да я могу добыть такого адвоката, что
тот затопит всю эту посудину только за оплату судебных издержек. - И
добавлял: - Когда настанет черед лжесвидетельства, он тебя обучит, как это
и положено делать первоклассному адвокату.
Когда какой-то пассажир спросил у Кида, где он думает остановиться в
Лондоне, Кид ответил:
- В Вестминстерском аббатстве.
По-моему, мне удалось заметить еще одну сторону странного и
противоречивого Мизнера в сцене на палубе между Макшерри и детективом,
который находился на борту, чтобы помочь тому расправиться с мошенниками.
Прозвучал обеденный гонг, пассажиры ушли, и второй детектив, разговаривая
с Макшерри, заметил что-то во внутреннем кармане его пальто. Он протянул
руку и постучал пальцем по карману со словами: "У вас здесь, похоже,
шуршики с зеленого сукна?" Что?! Я никогда не слышал ни о чем таком, и
другие зрители, думаю, тоже. Но ведь "шуршики с зеленого сукна" не могли
быть просто выдумкой, верно? Макшерри ответил: "Я гоняю их время от
времени, когда надо поразмыслить, но больше не играю". А когда детектив
удалился, Макшерри присел, вынул из кармана великолепную маленькую колоду
карт, распечатал ее и разложил на колене зелеными рубашками вверх. Его
задумчивый взгляд устремился на море, а руки между тем сами собой
беспрерывно и бегло тасовали колоду. Кто же станет носить с собой
запечатанную колоду карт только ради того, чтобы "погонять их время от
времени"? Никто, кроме человека, практикующего карточное шулерство.
Появилась ли эта деталь из богатого и причудливого прошлого самого Уилсона
Мизнера? Бьюсь об заклад, что так оно и было. Но сейчас, следя за
действиями Макшерри, я и сам мечтал о "шуршиках с зеленого сукна". Из
радиорубки запищала морзянка, Макшерри вскочил, и пьеса продолжалась.
Акт второй закончился, зажегся свет в зале, и зрители хлынули в фойе
размяться в антракте и освежиться каким-то розовым напитком. Затем все
вернулись на свои места, и занавес стремительно взвился, открыв нашему
взору самую что ни на есть настоящую игру в покер в прокуренной каюте с
иллюминаторами на заднике.
"Таймс" в предварительной рецензии писала: "Этот покер - сущее
наслаждение", - и так оно и было. Потому что игра была реальна до
мельчайших деталей, взятая целиком - в этом я был уверен - из жизни самого
Уилсона Мизнера. Мужчины сняли пиджаки, расстегнули жилетки и, попыхивая
настоящим дымом настоящих сигар, разговаривали как самые настоящие игроки
в покер. "Неплохой был выигрыш, а?" - говорил осклабившийся победитель,
загребая к себе ставки, и проигравший с кислым видом отвечал: "Вы бы еще о
всемирном потопе вспомнили!" Один игрок, бросив на стол свои проигрышные
карты, с отвращением проворчал: "Додеритесь без меня!" Какой-то мужчина
обошел вокруг его кресла, чтобы отогнать невезение. Один игрок спрашивал у
другого: "Вы вообще когда-нибудь торгуетесь?" - "Само собой, - отвечал
тот, - когда нет другого выхода". Смотреть на игроков на сцене,
собравшихся за шестиугольным покерным столом в сцене "Карточная комната:
вечер того же дня" было все равно что следить за настоящей игрой. Они
говорили и делали именно то, что говорят и делают реальные игроки в покер.
"С этаким добром и рта не раскроешь", - сказал один игрок о своих картах.
Другой, чья очередь была сдавать, принялся собирать сброшенные карты,
раздраженно прикрикивая: "Подавайте карты! Живо, живо! Карты!" - "И дух
перевести нет сил", - сказал еще один проигравшийся. Другой игрок, более
удачливый, выкладывая на стол выигрышные карты, подал реплику, которая, по
всей вероятности, останется бессмертной, пока существует покер: "Три
монарха кроют все!" Беспрерывно звучали оскорбления, без которых не
обходится ни одна игра. "Эй, вы же не печенье раздаете!" Эта чудесная
сцена в духе Уилсона Мизнера завершилась, когда Макшерри, применив свой
прежний опыт карточного шулера, освеженный недавними упражнениями с
"шуршиками с зеленого сукна", перехитрил мошенников, сдав карты из
середины колоды.
Красный бархатный занавес опустился над кульминацией сцены: мошенники
одурачены Макшерри, простак сгребает свой гигантский выигрыш. А потом - я
подсчитал - последовали семь вызовов именно за эту сцену, когда пьеса еще
не закончилась! Каждый актер выходил под все более оглушительные
аплодисменты; шестым вышел на поклон простак - с полными пригоршнями
денег, которые он только что выиграл, что привело зал в неистовство. И
наконец последним вышел Макшерри, и тут мы устроили ему настоящую овацию:
ведь это он только что одурачил мошенников! Затем аплодисменты понемногу
стихли, зрители улыбались, зал гудел: "Что за прелесть эта сцена!"
Начался четвертый акт, занавес поднялся под волнующее попискивание
морзянки - "Полночь на штормовой палубе" - и пьеса довольно быстро
двинулась к финалу. Наконец - шайка мошенников уже была обведена вокруг
пальца бывшим карточным шулером Макшерри - Грейхаунд то; ли прыгнул, то ли
свалился за борт, и мы стали свидетелями последнего и наилучшего
сценического эффекта в пьесе. Мы увидели прыжок... затем долгих две
секунды царило молчание, все, кто ни был на штормовой палубе, в ужасе
смотрели за борт, ему вслед... а потом мы услышали всплеск! Услышали, а
мгновение спустя увидели, как над бортом, за перилами взметнулся фонтан
самой настоящей воды! И - блестящий штрих - этот фонтан взлетел чуть
дальше по борту, потому что, видите ли, судно двигалось! "Человек за
бортом!" - крикнул кто-то, моя красавица Клэр очутилась в объятьях
Макшерри, и занавес пошел вниз под - не спрашивайте меня почему - чудесное
драматическое попискивание морзянки. А затем, впервые за всю пьесу, стены
зала сотряс внезапный оглушительный рев - это гудок лайнера раз за разом
взревывал под нетерпеливый писк морзянки, покуда золотые кисти занавеса
опускались все ниже и ниже. Лучше этого гудка ничего нельзя было выдумать,
и мы выли, мы бесновались от восторга. За одно это мы отбили бы себе
ладони, даже если б не видели самой пьесы.
Однако я не забыл, зачем пришел сюда. Выхватив из-под сиденья свою
шляпу, я поднялся в проходе и, согнувшись в три погибели, начал
пробираться прочь по темному партеру; могучий рев корабельного гудка и
искрящиеся звуки морзянки словно подгоняли меня, придавали моему уходу
драматический, волнующий трепет. Z должен быть там, снаружи. Он будет там,
я точно знал это! Через считанные минуты он выйдет на улицу, и я буду
поджидать его там, чтобы увидеть его лицо.
Я пробежал по изразцовому полу фойе, где было пусто, если не считать
двух; болтавших "гибсоновских девушек", и - первым из всего зрительного
зала - оказался на тротуаре перед "Никербокером". Где-то здесь, быть
может, всего в квартале от меня, шла мне навстречу Голубиная Леди.
Какой-то мужчина вышел из театра, мельком глянул на меня, поправил
котелок и пошел прочь. Выше по улице на фоне сине-белого неба
прорисовывалась башня "Таймс". Из театра вышли три женщины - они болтали,
смеялись, не слушая друг друга. Еще несколько женщин... и вдруг изо всех
дверей театра хлынула толпа - кто-то сразу шел прочь, но большинство
останавливалось на тротуаре, чтобы поболтать в свое удовольствие. Прохожим
уже приходилось прокладывать себе дорогу в этой разбухающей толпе, а я не
сводил с нее глаз, волнуясь... и тревожась. Я ведь не знал точно, что
должен искать и когда мимо пройдет Голубиная Леди, а Z будет глядеть ей
вслед... Что именно я увижу? Что, если Голубиная Леди - это только
прозвище и внешне мне никак не удастся ее распознать?
Я отошел подальше, к аптеке на углу, чтобы лучше видеть растущую толпу.
На кромке тротуара, наполовину в водостоке, лежал пустой ящик; я ногой
вытолкнул его из водостока и встал на этот маленький островок. Что, если
Голубиная Леди уже здесь и я упущу ее? Повинуясь порыву, я достал камеру,
открыл объектив и принялся снимать толпу, рассчитывая, что если я сейчас и
упущу Голубиную Леди, то позднее смогу высмотреть ее и Z на своих снимках.
Не прошло и минуты, как люди хлынули сплошным потоком, и в этом потоке
навстречу мне запросто могла прошагать хоть дюжина Голубиных Леди - а я
таращился на толпу, выглядывая Бог весть кого. Занервничав, я перевел
кадр.
Могла ли быть в этой толчее Голубиная Леди? Почему бы нет? Да хоть
целая стая!
Две женщины в особенно нарядных шляпках шли мне навстречу, поглядывая
на меня и на мой ящик, и мне показалось обязательным, почти вежливым
жестом поднять камеру и сфотографировать их. Но видоискатель моего
"кодака" размерами не превышал обыкновенной почтовой марки, а потому я не
заметил еще одну женщину, которая шла следом за ними, пока не опустил
камеру. Женщина уже проходила мимо моего ящика, когда я глянул вниз и
увидел, что ее шляпу украшает птичье чучело, увидел его круглые стеклянные
глаза. И вдруг глаза моргнули, закрылись, открылись - птица была живая! И
к тому же это был голубь - я сфотографировал Голубиную Леди! А где-то за
ней в толпе, быть может, все еще смотрел ей вслед мой неуловимый Z. Я
подался вперед, взглядом разыскивая его среди людей... и тут нечто розовое
и огромное возникло прямо перед моим лицом, заслоняя толпу, а из самой
сердцевины этого розового колеса изумленно воззрилась на меня Джотта:
- Силы небесные, чем это вы здесь занимаетесь?
Я отчаянно замахал руками, отгоняя ее в сторону, и она послушно отошла,
но толпа уже переместилась, как цветные стеклышки в калейдоскопе, и Z
исч
...Закладка в соц.сетях
