Жанр: Научная фантастика
Меж трех времен
... упомянутые в горстке старых мертвых писем, добытых Рюбом. И неужели
я и вправду каким-то загадочным способом могу отыскать здесь давно ушедших
людей, по следам которых я сегодня так безуспешно иду?
Да, черт побери, да! - не здесь, так в другом месте... И тут меня
осенило, что у меня остался еще один, последний шанс настичь свою добычу.
Возвращаясь в отель, я купил номер "Верайети", унес его в номер и, сбросив
ботинки, улегся на кровать, опершись на изголовье. И нашел... двадцать
отменно выученных бойцовых петухов. Нашел Ди, Рида и Ди. Нашел Надж. Нашел
Бесси Уинн - неужели это может быть мать Эда Уинна? Нашел бесчисленные
номера варьете, большие и маленькие, включая человека-обезьяну. Что это? И
будет ли гордиться первоклассным человеком-обезьяной его престарелая
матушка? Я лежал на кровати, просматривая колонка за колонкой рекламные
объявления, и большие и маленькие, и размышлял о том, какие же они - все
эти люди-обезьяны, люди с двойным голосом и Белые Куны.
Что ж, у этих людей, как у большинства из нас, имелись свои проблемы, и
эти проблемы порой были заметны в их объявлениях. У неподражаемого трио
явно были трудности с подражателями. Даже всемирно известная Ева Тэнгуэй
боролась со своими трудностями. Точь-в-точь как я. Страницу за страницей,
колонку за колонкой заполняли эти объявления, но среди них не было ни
слова о Тесси и Теде.
17
Утром, в номере отеля, расхаживая по ковру и застегивая рубашку, я
остановился у окна - поглядеть, что творится снаружи. Ничего особенного,
как будто все как обычно, только вот... Кажется, прохожие движутся по
тротуару быстрее, чем всегда? Да, верно. Затем пробежали, обгоняя других
пешеходов, трое мальчишек - они направлялись на запад, и я, застегнув
рубашку, схватил в охапку пиджак, спустился вниз и остановился на кромке
тротуара, откуда, тремя кварталами западнее, был виден Колумбус-серкл. Там
было множество народу, в основном мужчины, и все они сворачивали к северу,
торопясь в западную часть Центрального парка.
- Что происходит? - спросила Джотта, остановившись рядом со мной.
- Понятия не имею.
- Так идемте, узнаем! - Она подхватила меня под руку, и мы сошли, с
тротуара, чтобы перейти улицу, но тут же я крепко ухватил ее за локоть и
оттащил назад - с восточной стороны, весело гудя, ехал чуть быстрее, чем
надо бы, открытый "родстер", темно-зеленый красавец с опущенным на капот
ветровым стеклом; однако автомобиль замедлил ход и остановился около нас.
- Хотите поглядеть на ботинки узелком? - спросил шофер, обращаясь,
видимо, к нам обоим, но глядел он при этом на Джотту. На вид ему было
около тридцати пяти лет, он был без шляпы, в толстом черном свитере с
высоким воротом. - Тогда запрыгивайте! - Двигатель машины праздно рокотал
и погромыхивал, а шофер, не снимая рук с большого деревянного руля,
улыбался нам открыто и дружески, кивком указывая на сиденье рядом с ним.
Я замялся, но Джотта быстро воскликнула:
- О, разумеется! Спасибо вам!
Мы обошли автомобиль сзади, где были прикреплены две громадные запасные
покрышки. Шофер наклонился, чтобы распахнуть для нас дверцу, и по какой-то
причине я ухитрился первым забраться на сиденье, удивив слегка и Джотту, и
себя самого. Она захлопнула дверцу, шофер нажал на рычаг переключения
скоростей - массивный стержень с рукоятью, торчавший прямо из деревянного
пола, - и мы покатили прямо по трамвайным рельсам, чтобы не так трясло.
Вдруг я понял, что мне хорошо: день выдался приятный, ветровое стекло было
опущено на длинный, на шарнирах, капот, и ветерок мягко овевал наши лица.
Шофер поглядывал на небо, чуть ли не принюхиваясь к воздуху, затем
повернулся к нам, широко улыбнулся и проговорил:
- Похоже, старина узелок выбрал отменный день.
Я понятия не имел, о чем он говорит, но Джотта охотно откликнулась:
- Я так беспокоюсь за него.
- Ну, он-то сам не беспокоится, можете побиться об заклад. - Шофер
улыбнулся ей еще шире. - Меня зовут Коффин, - сказал он, - Фрэнк Коффин.
- Тот самый авиатор? - воскликнула Джотта изумленно и восторженно, и он
кивнул с явным удовольствием.
Мы назвали свои имена; а потом Джотта все время украдкой поглядывала на
него. У него было худое длинное лицо и русые волосы - не то чтобы он их
специально отращивал, они просто нуждались в стрижке. Ветер ерошил их, и,
когда Коффин отбросил волосы назад, Джотта заметила:
- Наверное, ваши волосы все время полощутся на ветру от частых полетов.
- Точно. - Коффин подался вперед, чтобы я не мешал ему улыбнуться
Джотте. - Раньше у меня были кудри, но я так много летал, что они
распрямились.
Бьюсь об заклад, он не первый раз повторял эту шуточку, но Джотта тем
не менее рассмеялась.
У Колумбус-серкл мы свернули на север и впереди, на Шестьдесят второй
улице, увидели нескончаемую череду людей, которые выходили из Центрального
парка и пересекали улицу; другие подходили с севера и с юга, некоторые
почти бежали, и все направлялись к большому пустому участку на углу.
Подъехав ближе, мы увидели, что участок огорожен десятифутовым забором из
сосновых досок; забор был новенький, но уже украшенный большим плакатом,
на котором огромными буквами рекламировалось что-то под названием "Мокси".
За забором стоял шатер - длинный, светло-коричневый, выше самого забора на
добрую дюжину футов. А когда Фрэнк Коффин поставил автомобиль у тротуара
напротив огороженного участка, мы увидали, что забор со всех сторон
окружен полицейскими, но какой-то мальчишка все же ухитрился перебраться
через него - он взгромоздился на спину приятеля, потом перебрался на
плечи, подпрыгнул и ухватился за край забора, перемахнув внутрь прежде,
чем полицейский успел подбежать к нему. Другой мальчишка поставил ногу на
сплетенные пальцы своего дружка, и тот подбросил его к краю забора;
сорванец перевалился на животе на другую сторону, рухнул вниз и,
ухмыляясь, исчез из виду.
Мы подошли к большому проему в заборе со стороны Шестьдесят второй
улицы, но и там вход преграждали полицейские. За их спинами, на
вытоптанной траве, был установлен тот самый длинный высокий шатер, а у
входа в шатер молодой человек лет тридцати говорил с толпой, состоявшей из
мальчишек, мужчин и двух-трех женщин. На нем были сапоги, зашнурованные до
колен, и светло-коричневая кожаная куртка.
- Рой Кнабеншу [игра слов: фамилия Кнабеншу созвучна с английской
фразой "ботинок узелком"], - сказал Фрэнк Коффин и принялся медленно и
широко размахивать рукой.
- И оттуда, если позволит ветер, - говорил между тем Кнабеншу, - я
полечу в южном направлении.
Кое-кто из мужчин - репортеры - делали записи.
Кнабеншу заметил, что Коффин машет ему, и крикнул:
- Иди сюда, Фрэнк!
Полицейским, которые обернулись на его голос, он прокричал:
- Пропустите его, пожалуйста! Это мой ассистент!
Полицейские кивнули Фрэнку, который со словами: "Мы все ассистенты" -
подхватил нас под руки и ввел внутрь. Не знаю, в самом ли деле Рой
Кнабеншу ожидал прихода Коффина, но он поманил нас к себе, повернулся,
чтобы откинуть клапан на входе в шатер, и придерживал его, покуда мы не
вошли в коричневый свет, сеявшийся сквозь холст; я так и не знал, что же
ждет нас внутри.
Это оказался баллон, почти целиком заполнявший шатер - огромный и по
форме похожий на дирижабль; его округлое брюхо нависло над самыми нашими
головами, бока почти касались стен шатра - это было все равно что
оказаться в одном чулане со слоном. Гигант вздымался почти до самой
довольно высокой крыши шатра; на следующий день я прочел в "Таймс", что он
был шестнадцати футов в поперечнике и шестьдесят два фута длиной. Шатер
был битком набит мужчинами - женщины ни одной, так что Джотта сразу вышла
наружу.
Мои глаза привыкли к свету, и теперь я мог рассмотреть все в
подробностях. Баллон, нависавший над самыми нашими головами, покрывала
плотно прилегавшая сеть, от которой веревки тянулись к довольно-таки
Непрочному на Вид каркасу. Нижняя часть каркаса представляла собой пару
узких полозьев - что-то вроде салазок; на них были навалены мешки с
песком, прижимавшие каркас к земле. Кто-то, может быть, сам Кнабеншу,
крикнул: "Давай!" - и все мужчины, толпившиеся в шатре, начали занимать
позиции вдоль боков каркаса. Фрэнк последовал за ними, и мне ничего не
оставалось, как присоединиться к нему. По другую сторону каркаса что-то
прокричали, и все, кто стоял рядом со мной, как один, схватились за
веревки и принялись пинками отшвыривать с салазок мешки с песком. Я
последовал их примеру и сразу ощутил, как сильно и резко потянул вверх
баллон.
Мы вывели его из шатра; полицейские оттесняли людей в сторону. У
прохода в заборе, за полицейским кордоном, толпились зеваки, пытаясь
разглядеть нас; мальчишки подпрыгивали за спинами взрослых. Из шатра
трусцой выбегали люди и бросали на салазки мешки с песком, вновь закрепляя
у земли все это сооружение.
Теперь мы с Фрэнком смогли отойти в сторону и рассмотреть баллон;
Джотта присоединилась к нам. К моему изумлению, баллон оказался
ярко-желтого цвета; его силуэт четко выделялся на фоне синего неба над
нашими головами.
- Он похож на кита, - пробормотала Джотта, и Фрэнк, согласно кивнув,
добавил:
- Только бесхвостого.
И в самом деле: над нами парил желтый курносый великан с широкими
боками, конусообразно сужавшимися к концу. Теперь я разглядел, что каркас
под ним сделан из алюминия. На каркасе был установлен небольшой бензиновый
моторчик, соединенный приводным ремнем с четырехлопастным пропеллером, и
лопасти пропеллера - я не поверил собственным глазам - были из ткани,
вернее, то ли из ткани, то ли из кожи, выкрашенной алюминиевой краской и
натянутой на плоские каркасы. Сзади стоял руль с двумя горизонтальными
стабилизаторами. А между рулем и моторчиком прямо на салазках было
закреплено сиденье, размером и формой напоминавшее велосипедное седло, но
с загнутыми краями, как на тракторе.
И это все - ни парашюта, ни страховочных ремней, только сиденье, и черт
меня побери, если Рой Кнабеншу, осклабясь в неподдельной веселости, не
уселся прямиком на это сиденьице и не поставил ноги на полозья в дюйм
шириной! Репортеры с блокнотами и карандашами наготове столпились вокруг
него, оттеснив нас. Один из них спросил, не опасно ли летать на этакой
штуковине. Кнабеншу, восседавший на своем сиденьице, как в седле
велосипеда, при одной мысли об опасности радостно удивился.
- Нет, - сказал он, - стоит только свыкнуться с первым возбуждением, и
всякая мысль об опасности совершенно покидает сознание. - Судя по его
тону, такой ответ ему приходилось давать прежде, и не один раз. -
Постепенно привыкаешь, - продолжал он, и репортеры прилежно записывали, -
лететь на высоте в тысячу футов над землей, точно так же как обычный
человек привыкает ходить по земле, а построить дирижабль - впрочем, сам я
предпочитаю называть его управляемым аэростатом - так же просто, как
управлять им, стоит только научиться.
Этот ответ удовлетворил всех, и слушатели дружно закивали, но я
вполголоса спросил у Фрэнка:
- Он говорит правду? Это не опасно?
- Конечно же опасно, - ответил он негромко, - хотя Кнабеншу сейчас сам
наполовину верит своим словам - он совершенно бесстрашен. Но его
слабосильное сооружение может в один миг опрокинуть и швырнуть наземь
неожиданный шквал. Порыв ветра разорвет его на части. Глупая штуковина, и
дни ее сочтены. Будущее за мощными аэропланами. Мне нравится этот парень -
я познакомился с ним прошлым вечером, - но в душе он еще ребенок и вовсю
забавляется с игрушкой, которая когда-нибудь прикончит его.
Репортеры записали слова Кнабеншу, он крикнул: "Давай!" - и мы все, как
один, снова ухватились за веревки, отпихивая ногами мешки с песком. Все
сооружение благодаря нашим усилиям висело теперь футах в пяти над землей.
Нос аэростата немного опустился, и Кнабеншу, запустив руку в один из
дюжины мешков, которые висели на снастях вокруг него, вынул пригоршню
песка, не больше, и высыпал, внимательно следя за носом баллона. Тот и в
самом деле немного поднялся, и Кнабеншу развеял по ветру еще одну
пригоршню песка, выравнивая баллон. Он сидел над нами, и потому я не мог
увидеть, как он запустил мотор, зато услышал медлительное "пых-пых",
которое, ускоряясь, перешло в быстрое тарахтенье. Я бы не доверил этому
моторчику и тележку для гольфа, но Кнабеншу снова рявкнул: "Давай!" - мы
разом выпустили из рук веревки, отступили, и аэростат взмыл вверх. Нос
опять нырнул вниз, но тут же выровнялся.
Громоздкое сооружение поднималось в небеса, не слишком быстро, но и не
медленно, мальчишки прыгали и вопили, у взрослых вырвался тот
благоговейный стон, какой можно услышать во время фейерверка. Аэростат
поднялся уже на сотню футов, а может быть, и на две - во всяком случае,
достаточно высоко, чтобы заметно уменьшиться в размерах. Зрелище было
незабываемое - желтый кит все выше поднимался в синее небо, и Кнабеншу,
широко, как лыжник, расставив ноги на непрочных и тонких алюминиевых
салазках, махал нам одной рукой, цепляясь за что-то другой. Он поднялся
чуть выше, а затем ветерок с запада погнал его аэростат через Восьмую
авеню, к парку. Кнабеншу повернул руль и, продолжая подниматься, под
тарахтенье моторчика поплыл на юг.
Толпа рассыпалась; кто побежал, кто пошел быстрым шагом, в зависимости
от возраста, и Коффин крикнул:
- Бежим!
Мы перебежали через улицу, нырнули в автомобиль, и Коффин развернулся,
непрерывно нажимая грушу сигнала - улицу запрудили ребятишки, мчавшиеся к
югу. Затем мы обогнали их, настигая баллон, который плыл в вышине чуть
впереди, и только тогда я понял, почему он яркого желтого цвета - его
силуэт четко прорисовывался в ясном синем небе. На фоне этого длинного
желтого овала был виден силуэт Кнабеншу - он полусидел, становясь все
меньше и меньше по мере того, как аэростат поднимался выше, плыл в пустоте
и вращал нелепыми полотняными маломощными пропеллерами. Он проплыл почти
над самым театром "Серкл", к северо-западу от Колумбус-серкл. Фрэнк
объехал Колумбус-серкл и выехал на Бродвей, куда, судя по всему, и
направлялся Кнабеншу.
Фрэнк поглядывал вверх урывками, согнувшись в три погибели над большим
деревянным рулем, а мы с Джоттой сидели открыв рты и запрокинув головы,
чтобы ни на минуту не терять из виду Кнабеншу. Порой он летел, казалось,
над самыми нашими головами, порой либо он, либо улица меняли направление,
и он оказывался то над одной, то над другой стороной Бродвея. Медленно
уменьшавшаяся фигурка Кнабеншу стояла на паре черных полосок под желтым
брюхом кита-аэростата. Он пролетел над районом отелей Верхнего Бродвея на
высоте - я прикинул - около тысячи футов. Теперь слабый ветерок, судя по
всему, относил его в сторону Седьмой авеню. В окнах появлялись люди,
глядели вверх, кое-кто выбегал на крышу. Аэростат доплыл до Пятидесятой
улицы, и к западу от "Уинтер, Гарден" Рой Кнабеншу - видимо повернув руль
- поплыл прямо над самым Великим Белым Путем.
Бродвей уже знал о нем: новости - должно быть, по телефону - двигались
быстрее самого Кнабеншу. Вокруг нас и далеко впереди прохожие
останавливались на тротуарах, оборачивались и задирали головы к небу. И
начинали кричать, тыкать в небо пальцами, махать руками. Повсюду
распахивались окна кабинетов, люди высовывались, глядели вверх. На крышах
зрителей все прибавлялось, а немного впереди нас остановился маленький
красный бродвейский трамвай, все, включая кондуктора и водителя, высыпали
из него на мостовую.
- Черт!.. - забормотал Фрэнк. - Осторожно, болван!.. Эй, с дороги!..
Мадам, не уберете ли вы юбку из моих спиц?..
Зеваки выбегали прямо на мостовую, останавливались, показывали на небо
и размахивали руками, подзывая других. На улице вокруг нас мужчины срывали
с головы шляпы и кепки и принимались неистово ими махать, вращая над
головой; кое-кто из них вопил: "Ур-ра-а! Ура-а!"
"...Аэростат свел с ума весь Манхэттен, - писала на следующее утро моя
"Нью-Йорк таймс". - Известие о диковинном предмете в небесах мгновенно
распространилось от Гарлема до Бэттери. С немыслимой высоты в тысячу футов
над уровнем моря авиатор мог с равной легкостью увидеть и статую Свободы,
и мемориал Гранта, и все, что находится между ними... Он же, в свою
очередь, был хорошо виден человеческому муравейнику, который взбудораженно
суетился далеко внизу".
Проехав отель "Астор", за квартал от здания "Таймс" мы вынуждены были
остановиться и тотчас превратились в небольшой островок, подобно другим
автомобилям, такси, экипажам и трамваям, которые недвижно застыли в
плотной, почти незыблемой толпе глядящих в небо зевак, которая заполняла
мостовую от тротуара до тротуара. Фрэнк выключил мотор, и мы трое, как и
вся толпа, смотрели, задрав головы и раскрыв рты, как Рой Кнабеншу плывет
к зданию "Таймс". Отсюда нам трудно было определить расстояние на глазок,
но "Таймс" на следующее утро писала, что "он оказался над самым зданием,
примерно в пятидесяти футах западнее башни", а потом "повернул свой
аппарат так, что он был направлен прямо на восток. В этой позиции аэростат
находился так долго, что авиатор смог помахать в ответ на приветствия
сотрудников "Таймс", которые следили за его полетом с башни". Мы их
видели. Все окна на верхних этажах здания "Таймс" были открыты, и люди -
по двое, трое, а то и четверо на каждое окно - свешивались наружу и
глазели на зависшего в пустоте Роя Кнабеншу. Мы видели, как тот помахал, и
женщины в окнах принялись в ответ махать носовыми платками, а мужчины, в
одних рубашках, без пиджаков, размахивали руками... И мне стало вдруг так
хорошо, и я ощутил в горле тот проклятый смущающий комок, какой возникает,
когда присутствуешь при очень важном событии. Этот человек, машущий
сверху, эти люди в башне, носовые платочки... Я поглядел на Джотту, она на
меня, и мы разом кивнули, глуповато улыбаясь, а затем снова посмотрели в
небо.
Кнабеншу, по всей видимости, повернул руль, и несколько секунд мы
видели непривычный и странный профиль его баллона.
А затем что-то дождем хлынуло с аэростата. Поначалу мы думали, что это
вода, но мерцающий поток, падая, разлетался облаком, чересчур медленным
для воды, и я сообразил, что Кнабеншу сбросил вниз какие-то бумажки.
- Это, должно быть, над Таймс-сквер, - пробормотал Фрэнк. - Он сбросил
чеки.
- Чеки? - удивилась Джотта.
Фрэнк кивнул, не сводя глаз с Кнабеншу.
- Да, достоинством в доллар. - Он быстро глянул на Джотту. - Кто найдет
такой чек и принесет в редакцию, получит доллар. Это реклама; за это
Кнабеншу платят, вот почему он сейчас там, наверху. - Фрэнк засмеялся. - Я
звонил ему - с утра он, бедняга, маялся несварением. Не привык к
нью-йоркской пище! - Фрэнк опять засмеялся. - Но ему нужны деньги, вот он
и полетел.
Это прозвучало так приземленно, что я не смог сдержать улыбки, а Джотта
сказала:
- О, а я-то думала, что ему нравится летать.
- Конечно нравится. - Фрэнк положил руки на руль и озадаченно глянул на
нее. - Он влюблен в полеты, потому и летает. Но это занятие стоит денег. А
чтобы заработать деньги, приходится вставать ни свет ни заря.
Кнабеншу между тем плыл дальше, и солнечные блики играли на нелепых
полотняных пропеллерах; он превратился уже в черную точку под желтым
пятнышком размером с ноготь большого пальца - далеко над Мэдисон-сквер.
Затем, подгоняемый западным ветром, он быстро свернул на восток, и
последние клочки бумаги замелькали под ним, как стайки микроскопических
мошек. Он был теперь далеко, где-то над Второй авеню, а может быть, и над
Первой - не различишь. И там сейчас тоже улицы были запружены толпами. Как
писал репортер "Таймс", "во всем Манхэттене дома остались разве что калеки
и грудные дети. Все крыши, насколько хватал глаз, были усеяны мужчинами,
женщинами и детьми, глазевшими с сосредоточенным восторгом на один и тот
же предмет - аэронавта, парившего в небесах... Между парком и
Мэдисон-сквер все тротуары были заполнены народом, иные зеваки точно
приклеились к месту, заведя глаза к небу и разинув рты. Другие метались
туда-сюда, стремясь оказаться там, где аэронавт вновь вернется на твердую
землю. Не менее трехсот тысяч зрителей были свидетелями полета мистера
Кнабеншу над Манхэттеном".
И мы тоже смотрели, как он скользит в пустоте, полого спускаясь к
Центральному парку и, как мы узнали позже, на лету понемногу выпуская из
баллона газ, чтобы благополучно приземлиться, потому что моторчик отказал.
А когда аэростат сел в парке и слегка повредил верхушки деревьев, чтобы
опуститься на крокетную площадку, у Кнабеншу были неприятности с
полицейскими, которые потребовали, чтобы он немедленно убирался из парка.
Толпы на Бродвее рассеялись, Фрэнк завел мотор и предложил подвезти нас
куда пожелаем. Мы попросили его - во всяком случае, Джотта попросила -
вернуть нас к отелю "Плаза". Там мы вышли на тротуар и улыбнулись Фрэнку,
который сидел в своем тарахтящем "родстере"; заходящее солнце играло на
великолепном зеленом капоте, и я жаждал заполучить эту машину, я готов был
даже украсть ее. Мы пригласили Фрэнка выпить чаю в the dansant, откуда уже
доносилось громкое "При свете!.. серебряной луны!", но он отказался. Не
выходя из своей великолепной длинной открытой зеленой красавицы машины -
ворот белой рубашки расстегнут, русые волосы треплет ветер, - он пояснил,
что его ожидает жена, и я едва не рассмеялся в лицо Джотте. Стало быть, он
женат!
- Заходите как-нибудь, - прибавил он, - я покатаю вас на
гидроаэроплане. Пирс А, Норт-Ривер, недалеко от Бэттери.
Мы поблагодарили и обещали скоро появиться, хотя мой разум протестующе
вопил, что ничто на свете не заставит меня даже близко подойти к его
"гидроаэроплану".
В вестибюле мы встретили Арчи, того самого, с которым Джотта болтала на
лекции миссис Израэль. Она между делом познакомила нас, и мы все вместе
отправились в "Чайную комнату". Опять были танцы, с которыми я справлялся
так же хорошо и так же плохо, как и прошлый раз. Но Арчи оказался приятным
и дружелюбным парнем, хорошим спутником, нам было весело вместе, и я сидел
в чайной, покуда - совершенно неожиданно - не почувствовал такой
усталости, что еще немного, и как бы не пришлось кому-нибудь, скорее всего
Джотте, под руку отводить меня в номер. Я простился, поднялся наверх и,
едва успев снять ботинки и наполовину раздеться, рухнул на постель и
провалился в сон - это был длинный, слишком длинный день.
На следующее утро еще до завтрака я спустился в вестибюль и, купив
"Таймс", остановился у окошечка театральной кассы, позади мужчины,
покупавшего билеты на "Кисмет". И ничуть не удивился, услыхав за спиной:
- Доброе утро, Сай! Куда это вы собрались?
Я повернулся к Джотте, радуясь, что есть повод для улыбки - меня так и
разбирал смех. Но я ничуть не был против, что за мной так откровенно
бегают - девушка была симпатичная, и как бы мне ни льстило ее внимание, я
твердо знал, что моих чувств к Джулии ничто не способно поколебать, так
что это было еще и забавно.
- На "Грейхаунд", - ответил я и мог бы дословно повторить следующую ее
реплику.
- О да, я тоже, - сказала она, удивляясь такому совпадению. И когда
мужчина, стоявший передо мной, отошел, разглядывая свои билеты, я подошел
к окошечку и купил два билета в партер на сегодняшнее дневное
представление "Грейхаунда". Меня это устраивало: не люблю сидеть один, что
в театре, что в кино. Оставив один билет себе, я протянул другой Джотте.
Но вот завтракать я предпочитаю в одиночестве, а потому позавтракал в
кофейне при отеле, исключительно в обществе свежего номера "Таймс". И
прочел предварительную рецензию на "Грейхаунд", в которой, помимо прочих
нелестностей, говорилось, что пьеса наверняка придется по душе тому, кто
"измеряет умственные способности объемом шляпы".
А потом я обнаружил в колонке "Письма редактору" вот эту статью:
"Такси-аэроплан: Фрэнк Коффин ждет пассажиров на пирсе А, Норт-Ривер.
Редактору "Нью-Йорк таймс".
Благодарю Вас за оценку моей уверенности в своем аэроплане. Вы, подобно
мальчику из известной песенки, "угадали с первого раза". Аэропланы, в
особенности гидроаэропланы, гораздо безопасней, чем принято считать. По
моему мнению, эти машины намного надежней людей, которые управляют ими,
ибо примерно 85 процентов полета зависит от машины, на которой летит
авиатор. Это несомненно - стоит лишь заметить, что почти все желающие
научиться летать обучаются этому весьма скоро. Полеты, на аэропланах вовсе
не удел сверхлюдей, и те, кто летает на них, отнюдь не сверхлюди.
Однако полеты на аэропланах, особенно в нашей стране, получили дурную
репутацию главным образом из-за небрежности, порой граничащей с
преступлением, некоторых авиаторов и строителей аэропланов. Конечно же,
существуют несовершенные машины, как, например, встречаются плохо
сконструированные автомобили. Шоферы, которые пытаются на автомобилях с
предельной скоростью шестьдесят миль в час поворачивать на перекрестках
именно с этой скоростью, находят своих подражателей и среди авиаторов.
Подобные шалости можно встретить ср
...Закладка в соц.сетях
