Жанр: Научная фантастика
Меж трех времен
...занавес взмыл вверх, открывая нашему
взору... неужели парк? Ну да, самый настоящий английский парк. Две
невысокие мраморные ступеньки в передней части сцены вели к террасе с
балюстрадой, которая уходила в глубь сцены до самого задника с
нарисованными на нем садами, тянувшимися до самого нарисованного
горизонта. По обе стороны от ступеней на невысоких колоннах стояли две
бронзовые статуи в человеческий рост - руки скрещены на груди в привычной
позе стражников, бронзовые тела сверкают, подсвеченные падающими сверху
лучами прожекторов.
Что дальше? Музыка играла негромко, четко и сильно выбивая ритм, сцена
оставалась пустой несколько хорошо рассчитанных мгновений. Вдруг над
сценой по нисходящей дуге пролетела человеческая фигура - мужчина в трико,
стоявший на трапеции, которая едва не задела пол террасы. Трапеция
взлетела вверх по дуге, человек грациозно шагнул на цоколь статуи и
повернулся лицом в том направлении, откуда появился. И в этот миг девушка
в трико пролетела мимо него, взмыла к своему цоколю по другую сторону
сцены - и вот уже оба стояли лицом друг к другу и улыбались.
То, что затем творилось под музыку, больше всего напоминало балет в
воздухе - не опасно, но потрясающе грациозно. Мужчина ловил партнершу за
запястья, когда она отпускала свою трапецию и разворачивалась к нему в
полете, они раскачивались вместе на одной трапеции, а две другие летели
навстречу к ним с двух сторон из-за кулис, и акробаты разлетались,
перешагивая на боковые трапеции...
Зрелище было воистину чарующее - если не считать того, что публика все
прибывала, люди двигались в проходах, бочком расходились по рядам, со
стуком опускали сиденья. В полумраке одна девушка окликала другую: "Эдна,
вот второй ряд!" Если такое поведение было в порядке вещей и, насколько я
смог заметить, никого вроде бы не возмущало, становилось понятным, почему
первый номер программы обходился без единого слова.
Воздушные гимнасты закончили свое выступление, спрыгнули на сцену,
раскланялись под аплодисменты, улыбаясь и указывая друг на друга руками с
повернутыми вверх ладонями. И когда они рука об руку удалились, я было
решил, что выступление закончено.
И тут у меня буквально отвисла челюсть от изумления, потому что под
убыстрившийся темп музыки недвижные бронзовые статуи сошли со своих
постаментов на сцену, восхитительно чеканя шаг. Подошвы их деревянных
сандалий громко цокали в слаженном ритме, руки двигались, бронзовые лица
улыбались публике. Это было великолепно, просто великолепно, и когда
"статуи" остановились и на сцену вновь выбежали гимнасты, все четверо
принялись раскланиваться под оглушительный шквал аплодисментов, и я хлопал
вместе со всеми, отбивая себе ладони. Это был превосходный финал, и
зеленый занавес трижды поднимался и опускался, прежде чем снова зажглись
огни рампы, и их блики заиграли на складках и позолоте колыхавшегося
занавеса.
Публика оживилась и с радостным нетерпением ожидала следующего номера.
Буква "В" погасла, зажглась "С", но на сей раз я не стал заглядывать в
программку - просто сидел и ждал.
Занавес поднялся, и... что такое? На фоне разрисованного горным
пейзажем задника тянулась через всю сцену вереница... клеток. Длинный ряд
клеток высотой в фут, забранных спереди проволочной сеткой, которые стояли
бок о бок на длинных и тонких деревянных подпорках. В клетках было видно
какое-то движение... животные? Бог мой, кошки! Обыкновенные кошки, каждая
в своей клетке, настолько узкой, что они могли сидеть только мордочкой к
зрительному залу, но их это, кажется, не особенно огорчало; одна из них
старательно умывала мордочку языком и лапкой. Однако хвост каждой кошки
свисал прямо вниз за клеткой... Ну да, конечно, я просто сразу не
разглядел, что это искусственные хвосты. Вереница искусственных кошачьих
хвостов висела под клетками. На сцену быстрым шагом вышел худой человечек
в вечернем костюме, с бледным узким лицом и узенькой полоской тщательно
подстриженных усов. Полы его фрака доходили до лодыжек. Человечек
поклонился публике, взмахнув руками и согнувшись так низко, что едва не
задел пол. Затем он стремительно ушел - можно даже сказать, нырнул - в
глубь сцены и встал за первой клеткой справа.
Наступила пауза; затем под негромкое, едва слышное сопровождение
оркестра человечек резко дернул свисавший из клетки хвост и одновременно
испустил разъяренный кошачий вопль - рта его не было видно из-за клетки.
Меня все труднее было застать врасплох, но этот чудовищный вопль меня
потряс. Сидя ниже уровня сцены, мы могли различить только черную макушку
склоненной головы актера, скользившей над клетками, а под ними -
стремительно перебегающие ноги и подергивающиеся искусственные хвосты.
Человечек тянул за них в ему одному известном порядке, всякий раз испуская
вопль, мяуканье, всхлип, шипение; рта он как будто не раскрывал, но кроме
него издавать эти звуки было некому - кошки сидели в клетках совершенно
спокойно. Однако вопил и мяукал он, как настоящий кот, да при этом и -
пел? орал? мяукал? - в общем, исполнял песенку "Колокола церкви
Сент-Мэри". "О, как мяучат... яу-у-вау-у-мя-а-у-у!" Каждая нота выпевалась
точно - раскатистым убийственным воплем бродячего кота, и это было так
весело, что публика покатывалась от громового хохота, почти заглушая это
чудовищное пение.
Человечек напоследок с такой силой дернул сразу за несколько хвостов,
что клетки сотряслись, вышел вперед, низко поклонился и взмахом руки
только что не подмел сцену. Затем он нырнул назад и снова начал
сумасшедшую беготню за клетками, в такт неистовому дерганью хвостов,
подвывая и мяукая - что же еще? - мотив "индюшкина бега". И закончил
выступление "Песенкой в сумерках": "Кто-то промяучит... мяу-ау-йя-а-а!"
Публика неистово аплодировала, требуя продолжения, но человечек
оказался хитрее. Еще одна песенка, и сдается мне, выступление стало бы
скучным, но актер одарил нас великолепным финалом. Вновь и вновь он
раскланивался под аплодисменты, затем вышел почти к самому краю сцены и
каким-то образом - подняв брови, неуловимо изменив выражение лица - дал
нам понять, что требует тишины. Аплодисменты быстро умолкли, публика
затихла в ожидании, и тогда человечек шагнул к самой рампе, перегнулся
через цепочку огней и в жадной тишине мурлыкнул. Рокочущее кошачье
мурлыканье докатилось, бьюсь об заклад, до балкона второго яруса, и это
была последняя капля: человечек убежал за сцену, занавес опускался под
неистовый гром аплодисментов, кое-кто из зрителей, подражая актеру,
пронзительно вопил по-кошачьи.
Занавес опустился, публика все еще возбужденно гудела, слышались
смешки, и я молча удивлялся: что же за народ эти актеры! Какому еще чудаку
придет в голову превратить свой талант, если только можно так назвать
способность мяукать и вопить по-кошачьи, в профессию, в дело всей жизни?
Занавес поднялся - на сцене стояла Голубиная Леди в усыпанном блестками
платье. Она широко раскинула руки, и на ее запястьях, локтях, плечах
восседали голуби. Она улыбалась, царственно вздернув подбородок, и
казалась моложе, чем в жизни, и отчего-то красивее. На четырех насестах,
установленных по обе стороны сцены, сидело, уставясь на зал, еще около
дюжины птиц. Голубиная Леди щелкнула пальцами, и все птицы разом взлетели,
закружились, поднимаясь все выше и выше над сценой. Мод Бут - Голубиная
Леди - сунула в рот серебряный свисточек. Прозвучала серебристая трель,
птицы на лету развернулись и - не просто полетели, но заскользили над
зашептавшимися зрителями. Они расселись на перилах балкона, повернувшись к
сцене на своих неуклюжих птичьих лапах.
Негромко, оставаясь лишь сопровождением, зазвучала музыка, и Голубиная
Леди принялась с помощью серебряного свисточка управлять маневрами своих
питомцев. Они взлетали, опускались на подлокотники кресел, и зрители
отодвигались, неуверенно улыбаясь. Они выстроились на сцене в безупречную,
на мой взгляд, линию и не двигались, пока трель свистка не привела их в
движение. Они передавали друг другу из клюва в клюв какой-то предмет - я
не разглядел, что именно. Голубиная Леди прошлась по сцене, и все птицы,
сколько их было, собрались на ее руках, плечах, голове. И вновь пролетели
над нами, на сей раз ровным рядом, разделились на две стаи, и две птичьи
цепочки изогнулись по направлению к сцене, сомкнулись и образовали над
нашими головами очертания сердца... Я сам себе не хотел признаваться в
своих ощущениях, это было бы нелояльно по отношению к Мод Бут, однако
номер показался мне не слишком интересным. Удивительно, конечно, что птиц
можно выучить таким трюкам - ну и что из того? И хотя я аплодировал изо
всех сил - из чувства солидарности, - я с облегчением вздохнул, когда
номер закончился.
И тут же испугался, потому что следующим пунктом программы была "Е",
"Вера и Вернон"... а точнее, Тесси и Тед. Я едва не вскочил, чтобы уйти, -
почувствовал даже, как импульсивно дернулись мускулы. Мне здесь было не
место.
И все же я остался. Голубиная Леди в последний раз поклонилась, занавес
упал, на просцениуме букву "D" сменила "E", и я резко вжался в кресло,
обхватив руками живот, пытаясь стать невидимым, притвориться, что меня
здесь нет. Но все-таки поднял голову. Задник сцены уже успели переменить:
теперь на нем были силуэты деревьев, ручеек - и больше ничего. На сцене
стоял небольшой рояль. И - о, Господи! - на сцену выходили они. Тесси, моя
двоюродная бабушка... сколько ей может быть сейчас - лет тридцать? Я ни
разу не видел, никогда не знал ее. А рядом с ней, улыбаясь, можно даже
сказать, ухмыляясь, шел двенадцатилетний мальчик, который еще вырастет,
будет трижды женат и в последнем своем браке, уже немолодым, станет отцом
одного мальчика и умрет в сорок с небольшим лет, когда его сыну не
исполнится еще и двух.
У меня было две его фотографии. На одной ухмыляющийся студент сидит с
приятелем на переднем сиденье открытого "форда" - туристская модель, и на
капоте белой краской написано: "Цыпочки, вот ваше гнездышко!" Другая -
официальная, работы профессионального фотографа - погрудный снимок:
галстук, жесткий воротничок, напряженная улыбка, усы. На этой фотографии
отцу лет тридцать пять.
Я знал наизусть эти фотографии, это лицо. И вот теперь на сцене опять
увидел его, и похожее, и в чем-то иное; человек, который будет моим отцом,
улыбался и кивал зрителям, выкручивая вертящийся табурет на нужную высоту.
Я знал, что он уже начал пить и, быть может, только что опрокинул
стаканчик. Двенадцатилетний мальчик, ловко играющий на рояле, и его
честолюбивая тетка. Она улыбнулась нам, встала около рояля, мальчик - мой
отец! - перелистал ноты, положил пальцы на клавиши, глянул на Тесе - вот
он, их звездный час, вершина всей их жизни - и, когда она запела, принялся
аккомпанировать ей на рояле. "Через моря и го-оры, - пела она, - туда, где
солнце встае-от... зовет меня чей-то голос..." Пальцы мальчика проворно и
умело порхали над клавишами рояля, отменно справляясь в этот главный миг
их жизни. "...Голос меня зове-от..." Кажется, она пела хорошо - не знаю,
ничего не могу сказать. Я просто окаменел, во все глаза глядя на это
запретное для меня зрелище. Мой отец... неужели я сейчас заплачу? Нет, я
не заплакал, но отвел взгляд от сцены и так и сидел, упорно не поднимая
глаз.
Публика зааплодировала, Тесси снова запела что-то - не знаю что. Снова
аплодисменты, и снова песня, и я осмелился поднять глаза - мальчик все так
же скрючился над клавишами, улыбаясь, поглядывая по сторонам, украдкой
посылая улыбки зрителям, но не переставая играть, и юное гладкое лицо
покачивалось в такт музыке - вечный неудачник, трижды счастливо женатый,
будущий алкоголик, который уже начал медленно, но верно идти по этой
дорожке... Вот он, здесь, в свой звездный час, в те незабываемые дни -
неполная неделя! - когда они с Тесси "выступали на Бродвее". Мне не
следовало приходить сюда. Данцигер был прав, прав как всегда, - такое
запрещено.
Выступление закончилось, аплодисменты быстро стихли, и они удалились со
сцены. Я не хлопал им. Я отделил себя от этого мгновения, я не имел права
принимать участия в этом событии, я - пустое место. Мне страстно хотелось
вернуться домой, к Джулии и Вилли, и остаться там навсегда, и я собирался
сделать это как можно скорее - здесь мои дела закончены.
Но уже зажглась буква "F", выступление мадам Зельды, а я обещал ей
остаться и посмотреть ее номер. И потому я сидел в наступившей краткой
темноте, ожидая, пока охватившие меня чувства не успокоятся, не ослабнут,
пока я не обрету способность думать о том, что произошло.
Выступление мадам Зельды началось, на мой взгляд, традиционно, однако
эффектно. Медленно пополз вверх занавес, обнажая почти темную сцену, в
центре которой сияло крохотное пятнышко света. Притихнув, мы смотрели, как
свет становится все ярче - прожектор высвечивал большой хрустальный шар,
который покоился на чем-то вроде колонны. Затем круг света расширился,
захватывая и мадам Зельду - сначала ее лицо, потом и всю верхнюю часть
туловища. Нелепо, но чрезвычайно эффектно. Она сидела по-турецки, в
костюме, который, видимо, имел отношение к гарему, в тюрбане и, не
шевелясь, неотрывно смотрела на сияющий шар. И мы затихли, ожидая, что
будет дальше.
И вдруг из глубины погруженного во мрак зрительного зала донесся
звучный низкий мужской голос:
- Мадам Зел-льда!
Прожектор тотчас выхватил из темноты человека, стоявшего в партере в
проходе - рослого крупного мужчину в светло-коричневом костюме, белой
рубашке и темном галстуке.
- Мадам Зельда, вы готовы?
Последовала пауза - такая долгая, словно она вовсе не собиралась
отвечать. Затем прозвучал тихий шелестящий голос:
- Да, мадам Зельда готова!
Круг света расширился, осветив зрителя, который сидел рядом с рослым
мужчиной, стоявшим в проходе - тот поглядывал на зрителя и выжидательно
улыбался.
- У меня в руке письмо, которое принадлежит некоему джентльмену и
адресовано ему. Как... его... зовут?
- Его зовут... Роберт... Ледерер.
- А какой адрес написан на конверте?
- Сити... Западная Восьмая улица... один дробь одиннадцать!
- Все верно, сэр? - осведомился рослый, возвращая конверт, и зритель
смущенно закивал, заулыбался.
- Совершенно верно!
Рослый мужчина быстро двинулся по проходу, не обратив внимания на
несколько писем или карточек, которые ему протягивали, остановился и,
наклонясь через проход, взял в свою руку ладонь молодой женщины.
- Это юная леди, мадам Зельда! У нее на пальце кольцо! Скажите нам,
мадам Зельда, как выглядит это кольцо?
- Кольцо... кольцо...
- Да! Опишите его, пожалуйста!
- В него вправлен бриллиант, очень красивый бриллиант, и по обе стороны
этого чудесного камня вставлено по великолепной жемчужине!
Как она проделывала все это? Я подозревал, что у них есть тайный код,
скрытый в словах, с которыми обращался к мадам Зельде ее партнер.
- Верно! - воскликнул он, а девушка выглядела одновременно и довольной
и смущенной. Рослый человек стремительно двинулся дальше - теперь он
оказался у меня за спиной, и я не мог видеть его, если не вертеть головой,
зато слышал отлично.
- Здесь сидит один джентльмен, мадам Зельда! Скажите мне, скажите
немедленно, как зовут... как зовут... его сестру?
С кодом или без него, но откуда он мог это знать?
- Ее зовут... Клара!
- Это верно, сэр? Да! Джентльмен говорит, что вы совершенно правы,
мадам Зельда! А сейчас, мадам, я держу в руке часы этого человека! Скажите
мне... сосредоточьтесь, думайте, думайте! Скажите мне номер этих часов!
- Номер его часов - два... один-восемь-семь... шесть-девять... нет,
семь-девять... - Она замолчала, колеблясь, ее партнер подгонял: "Ну? Ну?",
а я замер, потрясенный, потому что - не вполне, но почти - узнал цифры,
которые называла мадам Зельда. Я тоже - не вполне, но почти - знал их.
- Семь! - торжествующе воскликнула мадам Зельда. - Номер часов этого
человека - два-один-восемь-семь-семь-девять-семь-один!
- Это верно, сэр?
Я завертелся в кресле, чтобы разглядеть того, кто ответит.
- Это действительно номер ваших часов?
И я уставился во все глаза на Арчи, который кивал, улыбаясь сидевшей
рядом с ним Джотте.
"Z - это Арчи", - тупо сказал я себе. Номер его часов - тот, что я
видел в письме Элис Лонгуорт. Рослый человек в проходе повернулся уже к
кому-то другому, Джотта подняла глаза и перехватила мой взгляд. Она что-то
сказала Арчи, тот поднял взгляд и жестом показал мне на свободное кресло
рядом с ними. И я встал, выбрался в проход, отошел на полдюжины рядов от
сцены, и... "Смотрите, Рюб, смотрите - я сижу рядом с Z! И что же теперь?
Что же мне теперь делать?"
А что еще мне оставалось делать, кроме как сидеть рядом с Арчи и
болтать с ним и Джоттой? Единственное, что мне приходило в голову, -
прицепиться к Арчи и не отставать от него ни на шаг. Стать его закадычным
приятелем. Не слишком умно, не слишком надежно, но что же еще?
Занавес пошел вниз, и мы зааплодировали мадам Зельде, Арчи был в
восторге от нее. На просцениуме зажглась буква "G", и в ту же секунду
что-то ударило из-за кулис в массивный занавес, длинные бархатные складки
заколыхались, привлекая наше внимание. Затем край занавеса зашевелился,
приподнялся, образуя перевернутое V, и над самым полом сцены появилась
чья-то голова, наклонилась вправо, влево, высунулась из-за складок
занавеса, глаза при виде нас округлились, рот раскрылся в комическом
испуге, вызвав приглушенные смешки.
- Джо Кук, - счастливо прошептал Арчи, и публика притихла, выжидательно
перешептываясь.
Наверно, Джо Кук умел смешить. Во всяком случае, так считала публика.
Он проворно выбежал на сцену, в забавном костюме и не менее забавной
шляпе, подскочил к домику, стоявшему посреди сцены. Громко постучал в
дверь: домовладелец, требующий уплаты долга за квартиру. Снова постучал, а
затем просто-напросто сгреб в охапку весь домик - холст, натянутый на
легкий деревянный каркас, - и удалился с ним за кулисы. Он делал все, что
нужно, чтобы сценка вышла веселой, - то, что обычно объясняют словами
"удачная находка". Зрители выли от восторга - все, кроме меня; но я-то
знал, знал наверняка, что Тесси и Тед сейчас стоят за кулисами и тоже
смотрят на Джо Кука. Смотрят, от души смеются и, само собой, кивают и
улыбаются ему, когда он ненадолго убегает со сцены, может быть, даже
заговаривают с ним - как актеры с актером.
Почти сразу Джо Кук вновь появился на сцене - на сей раз он шатался под
тяжестью троих мужчин, которых нес на спине, - пирамида, в которой верхний
акробат стоит на плечах нижнего. Все выглядело как настоящее, одежда
акробатов неподдельно развевалась, и Джо Кук весьма натурально шатался под
их тяжестью, но - опять "удачная находка" - каким-то образом он, уже входя
в противоположные кулисы, ухитрился показать нам, что вся его непосильная
ноша сделана из папье-маше. И когда публика разразилась хохотом, я знал -
знал! - кто стоит за кулисами, ухмыляясь, и кивая друг другу, и радуясь,
что им выпала честь познакомиться с Джо Куком, "звездой" варьете.
Мы смотрели выступление Джо Кука. Смотрели, как этот аристократ варьете
вышел, уселся в кресло лицом к залу и, не говоря ни слова, благожелательно
посматривал на зрителей, пока шум в зале не затих. Наступила полная
тишина, а он все ждал. Наконец стало так тихо - муха не пролетит; я
слышал, как рядом со мной Арчи затаил дыхание. Как только Джо Куку
удавалось такое? Если бы я оказался вот так, лицом к лицу с залом,
вынужденный молчать и улыбаться, я бы очень скоро запаниковал и удрал со
сцены.
Наконец, в полной тишине, Джо Кук вполголоса произнес доверительным
тоном, как будто болтал с друзьями:
- А теперь я сымитирую спор четырех гавайцев.
И начал монолог, который, видимо, принадлежал к числу самых знаменитых
монологов театра варьете. Я улыбался, но причиной этому был не Джо Кук -
те двое. Я знал, что они стоят сейчас, невидимые, за кулисами и слушают
монолог, упиваясь этой "неделей", знаменитой и незабываемой трехдневной
"неделей на Бродвее" в компании самых блестящих представителей
театрального мирка. "Надеюсь, что великий человек заговорит с вами, -
беззвучно произнес я. - Надеюсь, что он дал себе труд запомнить ваши имена
и обратится к вам хоть раз за эту достославную "неделю", воспоминаний о
которой вам хватит до конца ваших дней".
Итак, Z. Что ж, он должен отправиться в Европу: это-то мы с Рюбом
знали. Стало быть, нужно выведать, куда именно он отправится, потому что
похоже на то, что мне придется последовать за ним. Однако кто же такой Z?
Z - это Арчи, но вот кто такой Арчи? В такси по дороге в отель я сказал:
- Не согласитесь ли вы двое присоединиться ко мне сегодня вечером?
Выпьем пару коктейлей, поужинаем, погуляем на свежем воздухе. Я хочу
сегодня отметить одно приятное событие; может быть, вы согласитесь быть
нашим провожатым, Арчи?
- Большое спасибо, Саймон, с радостью.
Джотта, сидевшая между нами, прибавила:
- И я тоже, - а потом повернулась и еле слышно прошептала мне на ухо: -
Нашли того, кого искали, верно?
И я кивнул.
В вестибюле я купил "Ивнинг мейл", и мы вошли в лифт. Арчи вышел на
четвертом этаже, мы доехали до десятого, и я, выйдя из лифта, прошел мимо
двери номера Джотты; но когда принялся отпирать свою дверь, она
воскликнула:
- Ой, мне тоже следовало купить газету - завтра распродажа в
"Вэнамейкере"! Вы не возражаете, если я вырву их объявление - совсем
малюсенький кусочек?
Конечно же я возражал - против того, чтобы она входила в мой номер.
Однако, оказавшись в номере, я просто стоял и ждал, покуда она отыщет
объявление "Вэнамейкера" и аккуратно вырвет из газетного листа кусочек,
касающийся обувной распродажи, - я ни на миг не поверил, что Джотта
отправится туда. Затем я подошел к двери, распахнул ее и сказал:
- Стало быть, встречаемся в шесть. В вестибюле.
- Разумеется, в вестибюле, а где же еще?
И она вышла, а проходя мимо меня, уже в дверях, состроила гримаску и
усмехнулась; мне оставалось только поднять глаза к небу и покачать
головой.
23
Это исполинское лицо 1912 года навсегда останется для меня символом
Великого Белого Пути. Это был замысел Арчи, временного нью-йоркца: он
направил наше такси на запад по Тридцать второй улице, и едва мы свернули
на Бродвей, нашим взорам предстало оно. И когда мы с Джоттой дружно
высунули головы из окна такси, во все глаза уставясь на гигантский лик,
огромный электрический глаз подмигнул нам. "Нью-Йорк таймс" писала о
захватывающей новинке Бродвея - о движущихся электрических картинах; кроме
этого лица, была еще летящая во весь опор колесница на крыше "Нормандии" -
самая настоящая колесница, у которой бешено вращались колеса, мелькали
копыта коней и щелкали бичи.
- Нью-Йорк от этих картин без ума, - сказал Арчи, и я закивал,
улыбаясь. - И я тоже.
Перед нами лежал ночной Бродвей, так разительно отличавшийся от тихой
улицы, по которой я часто проходил днем. Сейчас здесь царила толчея - и на
тротуарах, залитых слепящим белым светом, и на мостовой. Это был воистину
Великий Белый Путь, без единого пятнышка неонового света; фары автомобилей
и трамваев, витрины магазинов и вывески театров - везде ослепительно
горели прозрачные остроконечные лампочки, источая яркое белое сияние. И
Арчи ухмылялся, откинувшись на спинку сиденья, - это был его город; он
словно бы сам лично ввинтил каждую лампочку в окружавшую нас сверкающую
белую россыпь.
Но тут он меня разочаровал. Шофер свернул налево, пересек улицу,
направляясь к парку и - что мне совершенно не понравилось - к парадному
входу отеля "Астор". Но я вовсе не хотел оказаться там, в месте, которое
существует и в моем собственном времени, где я бывал тысячу раз... И
Джотте, которая украдкой поглядывала на меня, тоже этого не хотелось.
Однако мы вошли, направились к лифтам, где Арчи - истый мистер Манхэттен -
попросту кивнул мальчику-лифтеру и пальцем указал прямо вверх. И когда
лифт прибыл на место, мы оказались в висячем саду отеля "Астор" - я и не
подозревал о его существовании! Висячие сады есть по всему городу, сообщил
Арчи, когда нас проводили к столику с видом на Бродвей - и в отелях, и
даже на крышах театров, иногда в хорошую погоду там даются представления
под открытым небом. Только рассевшись по местам, мы ощутили тепло,
исходившее от огромных газовых обогревателей - они были расставлены по
всему периметру сада. А потом под мерцающим звездным небом мы пили - что
же еще? - шампанское. И разговаривали. Вернее, говорил в основном Арчи, а
я по большей части задавал вопросы. Этот высокий, симпатичный, рыжеусый и
веснушчатый молодой человек оказался майором армии Соединенных Штатов и -
что меня совершенно не удивило - главным помощником президента Тафта; ту
же должность он занимал и при предыдущем президенте Теодоре Рузвельте. И я
кивнул, потрясенный, и вспомнил их ночную встречу у "Флэтирон-билдинг". Но
сейчас, добавил Арчи, у него шестинедельный отпуск, он нуждается в
...Закладка в соц.сетях
