Жанр: Научная фантастика
Меж трех времен
... отдыхе
(не сказал бы, что он выглядел усталым). Вначале он побудет некоторое
время в своем любимом Нью-Йорке, а потом - "проведу несколько недель в
Европе".
- Вот как? И когда же вы отправляетесь?
И он этак непринужденно ответил:
- В следующую среду, на "Кампании". Она маленькая и тихоходная, но мне
это нравится, а кроме того, это пароход компании "Кунард Лайн", так что я
предвкушаю приятное путешествие - я не подвержен морской болезни. У меня
есть друг, Франсуа Милле, известный художник, - добавил он с ноткой
гордости в голосе, - он отплывает сегодня в полночь на "Мавритании". Он не
захотел дождаться меня - можете себе представить, ему не нравится
Нью-Йорк!
- В полночь? - с интересом переспросила Джотта.
- О да! Знаете, там всегда бывает необыкновенно весело. Послушайте, а
почему бы нам не побывать на отплытии? Вам понравится, это очень похоже на
гигантскую вечеринку.
"Рюб... вы уверены, что это и в самом деле Z?"
Мы допили шампанское под открытым небом, покинули "Астор" и, завернув
за угол, пересекли Бродвей. Арчи упорно не хотел говорить, куда мы
направляемся, но еще переходя - именно переходя, а не перебегая - улицу,
почти не глядя по сторонам, просто пробираясь между еле ползущими
автомобилями, я увидел восседавшего перед входом большого каменного
грифона и узнал ресторан "Ректор".
Изнутри он оказался огромен, роскошен и великолепен; в зале, где сияли
хрустальные люстры, было многолюдно. Нам пришлось подождать, но Арчи здесь
знали, так что ожидание оказалось не слишком долгим.
Усевшись за стол и заказав неизбежное шампанское, мы с Джоттой
разглядывали салфетки с вышитыми на них грифонами; те же знаменитые
ректоровские грифоны были вышиты на скатерти, выгравированы на бокалах и
столовом серебре. Арчи, почти что коренной нью-йоркский житель, глядя на
нас, наслаждался произведенным впечатлением.
Затем он принялся развлекать нас историями из жизни "Ректора":
рассказал о бывшем жокее, ныне разбогатевшем, который время от времени
приказывал своему великану слуге вынести на крышу "Ректора" небольшую
пушку и там палил из нее в честь различных событий - к примеру, в честь
собственной свадьбы; о богатом шахтовладельце с Запада, который ежегодно
появлялся в "Ректоре", и всякий раз жилетный карман у него был набит
жемчужинами - он рассыпал их по столу и перебирал, забавляясь. Огромные
яблоки, рассказывал Арчи, привозят из Франции в разгар сезона; их
выращивают, наклеивая на бока бумажные ярлычки с грифоном, и они так и
поспевают с торговой маркой "Ректора".
Нас окружала элегантная публика, оркестр здесь был замечательный, и я,
слушая вполуха болтовню Арчи, удивлялся, как много, оказывается, песенок
этой эпохи сохранилось в позднейшие времена: играли "При свете серебристой
луны", "Кто сейчас ее целует", "Свидимся сегодня во сне", "О, славненькая
куколка". И вдруг, прямо посередине "Позволь мне назвать тебя милой" -
Арчи только что закончил рассказ о яблоках из Франции, - оркестр оборвал
мелодию на полуноте и стремительно заиграл "Я в кого-то, в кого-то
влюбляюсь", и Арчи, деликатно перегнувшись через столик, восторженно
прошептал:
- Вот он, глядите! У входа!
Я оглянулся и увидел мужчину лет пятидесяти с небольшим, в вечернем
костюме - он кивал, улыбался, слегка кланялся, принимая рукоплескания.
Затем он направился к оркестру.
- Хочет их поблагодарить, - пояснил Арчи, - как обычно.
- Кто это?
Мой вопрос явно ошарашил Арчи:
- Виктор Герберт [композитор, создатель комических опер и оперетт],
конечно! Всякий раз, когда оркестранты видят его в дверях, они тотчас
начинают играть какое-нибудь его произведение. А он неизменно подходит их
поблагодарить - видите? Весьма любезный человек.
Мы заказали ужин, Джотта легонько толкнула меня локтем в бок, чтобы я
налил ей еще шампанского, и, после того как мы пригубили бокалы, я спросил
Арчи, знает ли он Элис Лонгуорт.
Разумеется! Элис знают все, она верховодит в компании, к которой он
имеет честь принадлежать.
Вот как, отозвался я. И какая же она, Элис Лонгуорт?
- Сумасбродка, сущая сумасбродка! Ее муж Ник - член палаты
представителей Конгресса, но она ни в коей мере не считает это
обстоятельство преградой своим порывам. Если вы проснетесь в три часа ночи
от того, что кто-то бросает камушки вам в окно, можете быть уверены, что
внизу найдете Элис, которая заставит вас одеться и присоединиться к
какой-нибудь импровизированной вечеринке. Мы с Элис как-то играли в гольф,
гоняя мячик по совершенно пустынным улицам Вашингтона, причем в самый
неподходящий час. Надеюсь, они с Ником сумеют выбраться в Нью-Йорк хотя бы
за день до моего отплытия.
По-моему, ужин - мне досталась баранина на ребрышках - был лучшим из
всех, что выпадали в жизни на мою долю. Затем - в конце концов, это был
мой вечер - я заказал бренди и стал расспрашивать Арчи о его знакомых
президентах - вот тогда он посерьезнел. Он безмерно уважал и почитал
президента Тафта, Тафт очень нравился ему, быть его помощником - большая
честь. Но настоящей любовью Арчи, как я понял по его почтительному тону,
был президент Теодор Рузвельт.
Что же так восхищает его в Рузвельте? Что ж, Т.Р. всегда остается самим
собой. Как-то он отправился на пешую прогулку с французским послом, и
когда они дошли до Потомака, отослал своих телохранителей из секретной
службы. Затем (день был летний, отменный) президент и посол разделись,
всласть наплавались в Потомаке, выбрались на берег, посидели на камнях,
обсохли на солнышке, оделись и пешком вернулись в Белый дом. Рузвельт
независим и обладает чувством юмора. Но нрав у него крутой.
- Он очень заботится о физическом развитии, а потому издал указ,
требующий, чтобы офицеры флота каждую неделю совершали прогулки верхом по
девяносто миль. Он говорил мне: "Если бы ты видел, сколько я получил
протестов против своего указа о верховой езде офицеров флота, ты бы понял,
что большая часть офицерского корпуса и армии и флота только и ждет, когда
я покину Белый дом, чтобы изводить моего преемника просьбами изменить
указ. Но я-то знаю, что мой приказ отнюдь не так суров, как им кажется; а
если это и так, я хочу убедиться в этом лично. Если мы с тобой и два
флотских офицера сумеем за один день проехать девяносто миль, мы никогда
больше не услышим ни единого слова протеста. Это заткнет рот всем
критикам, и офицерский корпус сам будет заботиться об исполнении указа,
почитая это делом чести".
В другом конце зала поднялся из-за столика крупный плотный мужчина,
ужинавший в одиночестве, и громко запел приятным баритоном. Песня, в
которой часто повторялась фраза: "Я хочу то, что хочу и когда хочу!",
была, как сказал Арчи, из мюзикла, в котором этот человек играл главную
роль. Едва он запел, как почти все посетители "Ректора" схватились за
бокалы, ножи и тому подобное и принялись стучать по столам в унисон с
каждым "хочу". "Я ХОЧУ то, что ХОЧУ и когда ХОЧУ!" - пел мужчина, и каждое
"ХОЧУ" почти заглушалось дружным бряцаньем столовых приборов.
Он закончил и поклонился под общие аплодисменты - хлопали даже
официанты и музыканты из оркестра, которые негромко аккомпанировали ему.
Затем он сел и вновь принялся за еду. В зале возобновился всегдашний гул
застольных разговоров.
- Так вот, - продолжал Арчи, - в день поездки, а вернее сказать, в
ночь, потому что именно в середине ночи президент постучал в мою дверь, мы
позавтракали, и было всего двадцать минут пятого, когда президент, адмирал
Рикси, доктор Грегсон и я уселись в седла. Президент ехал на Росуэлле, а
подо мной был мой верный Ларри. Офицеры флота тоже были на своих
собственных скакунах. Мы проехали рысью по Пенсильвания-авеню и через
десять минут одолели мост. Но, Сай, до чего холодный дул ветер! И все
вокруг промерзло насквозь.
Дороги, по которым мы ехали, после оттепели и снегопада превратились в
сплошные ямы, ухабы и рытвины, а теперь это все еще и заледенело. Однако
нам удалось доехать до здания муниципалитета в Ферфаксе к шести двадцати.
Я еще раньше выслал вперед двоих кавалеристов-ординарцев, чтобы они
подготовили нам сменных лошадей в Ферфаксе, Каб-Ране и Бакленде, но не
объяснил им, для кого предназначены эти лошади. Разумеется, это были самые
обыкновенные кавалерийские клячи.
В Ферфаксе нас ожидала первая смена лошадей под присмотром кавалериста
из Форт-Майера. Мы сменили коней за четверть часа и, не тратя времени,
резвой рысью поскакали в Сентервиль. В Каб-Ране мы снова переменили коней,
и для нас с президентом перемена оказалась к худшему. Наши новые скакуны
были злобны и медлительны, а у моего оказался на редкость мерзкий нрав.
Однако президент был в отменном состоянии духа - он шутил с адмиралом
насчет виргинских дорог и гадал, что сказали бы старые ветераны, если б их
духи увидели, как он скачет через Булл-Ран с этими мятежниками - так он
называл нас.
- Это, кажется, Джек Лондон? - спросила Джотта, движением подбородка
указывая на столик в другом конце зала, и мы посмотрели туда.
- Думаю, он, - сказал Арчи, и я был с ним согласен. У человека,
сидевшего за столиком, было то самое лицо, та самая внешность начала
столетия, какую можно увидеть на фотографиях йельской футбольной команды
тех времен, когда они еще не носили шлемов - волосы длиннее обычного,
вязаные фуфайки с высоким воротом - внешний вид, который давно уже исчез
из мира. Да, этот человек, совершенно точно, был Джеком Лондоном. - А с
ним, думаю, Ричард Хардинг Дэвис и Джеральд Монтизамберт.
Я ничего не сказал: я понятия не имел, кто такой Ричард Хардинг, хотя
очень хорошо знал - да и кто не знал - зловещее и печально известное имя
Джеральда Монтизамберта.
- К тому времени, когда мы доехали до Гейнсвилла, - продолжал свой
рассказ Арчи, - мы все уже чувствовали, что поездка увенчается успехом. Мы
рассчитали свои силы, знали, на что способны, и когда в девять тридцать
пять мы добрались до Бакленда, настроение у всех было отменное.
Там мы опять сменили лошадей и сделали последний рывок - к Уоррентону.
Мы думали быть в городе к одиннадцати, но поспеть в срок казалось делом
безнадежным - на дороге было столько ям и ухабов, что нам все время
приходилось съезжать на обочину, чтобы хоть как-то наверстать упущенное
время. Тем не менее мы пускались в галоп, едва попадался более-менее
приличный отрезок дороги, и в тот самый миг, когда городские часы пробили
одиннадцать, мы выехали на главную улицу города. Кое-кто из местных
жителей узнал президента, и новость скоро распространилась по всему
городу. Горожане поверить не могли, что мы прискакали верхом из самого
Вашингтона. Президент произнес перед ними краткую речь, а в результате ему
пришлось управиться с ленчем всего за десять минут.
Из Уоррентона мы выехали в четверть первого, но обратную дорогу к
Бакленду одолели только к часу тридцати пяти. Мне достался конь, который
всю дорогу грыз удила, а один раз, когда мне пришлось спешиться, чтобы
осмотреть подпругу на седле президента, у меня четверть часа ушло на то,
чтобы вернуться в седло. Конь то бросался вперед, то пятился, а вдобавок
ухитрился так лягнуть доктора Грегсона, что едва не вывел его из строя.
Наконец я попытался прыжком вскочить в седло, и, к счастью, эта попытка
удалась. Выразить не могу, до чего же я был счастлив, когда сдал этого
зверюгу с рук на руки ординарцу в Бакленде!
Между Баклендом и Каб-Раном наши силы уже были почти исчерпаны. Адмирал
Рикси ехал первым, задавая аллюр - конь под ним был отменный, его
собственный, и адмирал пустил его тряской рысью - ему-то хорошо, а вот нам
с президентом приходилось туго, потому что мы ехали на самых злобных и
невыезженных клячах, каких только удалось выкопать в Форт-Майере. Наконец,
когда мы добрались до Каб-Рана и снова двинулись в путь, президент велел
Рикси ехать замыкающим, а мне - задавать аллюр. Я решил ехать шагом, когда
дорога будет плохая, и пускаться в галоп, если попадется прямой участок;
как ни странно, таким образом мы передвигались куда быстрее, потому что
шаг позволял всадникам отдохнуть, а галоп согревал кровь и поднимал
настроение.
Перед самым Сентервилем на нас обрушилась буря, налетевшая с севера, -
дождь со снежной крупой, и эта непроглядная метель сопровождала нас
неотлучно до самого Вашингтона. Дул ураганный ветер, и ледяное крошево так
хлестало нас по лицам, что мне казалось, будто я уже истекаю кровью. Тем
не менее мы продолжали скакать к Ферфаксу, отвоевывая каждую милю и в душе
начиная сомневаться, сумеем ли мы вообще доехать до Вашингтона из-за
сильного снегопада. Добравшись до Ферфакса, мы получили назад коней, на
которых начали поездку, и никогда в жизни я не испытывал такого
облегчения, как когда услышал от ординарца, что Ларри и Росуэлл вполне
пригодны к дороге и не захромали из-за прогулки по ухабам. На любых других
конях мы вряд ли смогли бы благополучно добраться до Вашингтона - если бы
вообще добрались.
Мы выехали из Ферфакса в кромешной темноте и практически всю дорогу до
Фоллс-Черч ехали шагом. Президент от самого Сентервиля ехал вслепую - на
очках у него намерз лед, и он ничего не мог перед собой увидеть. Он просто
доверился Росуэллу. Я задавал аллюр, он ехал за мной, а замыкали шествие
Грегсон и адмирал Рикси.
Я не осмеливался переходить в галоп, потому что мы были слишком близко
от цели, чтобы напрашиваться на несчастный случай. Один раз, когда я
поехал рысью, конь президента ступил в канаву, но сумел, по счастью,
быстро выправиться, не причинив никаких увечий ни себе, ни своему седоку.
От Фоллс-Черч мы перешли на рысь - дороги здесь были получше, и, как ни
странно это звучит, ехали мы, ориентируясь на огни Вашингтона, светившиеся
в девяти милях впереди. Снега нападало столько, что дороги стали гораздо
безопасней, так что мы скакали рысью до самого акведука. Повернув на
освещенный подъезд к мосту, мы увидели экипаж, который прислали из Белого
дома - это я, прежде чем мы выехали в Ферфакс, приказал дожидаться нас
здесь. Однако когда заговорили о том, насколько асфальт безопасен для
лошадиных копыт, президент разом прекратил дискуссию. "Богом клянусь, -
сказал он, - мы доедем на наших конях до Белого дома, даже если придется
вести их под уздцы". И мы выехали на мост.
Миссис Рузвельт высматривала нас из окна комнаты мисс Этель, и когда мы
спешились, она уже стояла в дверях, встречая нас. Мы все были покрыты
ледяной коркой, а уж президент в своей черной куртке для верховой езды с
меховым воротником, в черной широкополой шляпе выглядел сущим
Санта-Клаусом. Миссис Рузвельт ввела нас в дом и приготовила нам джулеп
[напиток из коньяка или виски с водой, сахаром, льдом и мятой] - для всех
нас это была первая капля спиртного за всю поездку.
На следующий день у меня одеревенело все тело, и мне отчаянно не
хотелось вставать с постели. Однако я вышел из дому в обычное время и в
десять часов уже явился к президенту. Я не смог удержаться от соблазна по
пути заглянуть в свой клуб и показаться знакомым, потому что знал: они
уверены, что эта прогулка надолго уложит нас в постель. Мы проехали верхом
сто сорок миль.
Мы сидели в многолюдном фешенебельном ресторане, и минуту-две я молчал,
не в силах произнести ни слова. Я думал об американских президентах -
размышлял о том, какие они все разные. И о том, что президентам былых
времен было доступно нечто такое, о чем их нынешние преемники не имеют ни
малейшего понятия. Так или иначе, если правда то, что здесь, в 1912 году,
причины Первой мировой войны еще незначительны, еще поддаются изменениям и
могут быть изменены и войну еще можно предотвратить, быть может, именно
этот рослый, симпатичный, знающий и благородный человек и два президента,
которым он служил и служит, - именно они и сумеют справиться с этой
задачей.
- Почти половина одиннадцатого, - сказал Арчи. - Надо поспешить, если
мы хотим успеть на вечеринку на "Мавритании".
24
Со скоростью около двадцати миль в час наше такси выехало на Седьмую
авеню и по Западной Четырнадцатой улице двинулось к берегу Гудзона; и тут
мы все застыли с открытым ртом, оборвав болтовню и смех, - на нас
обрушился оглушительный, вибрирующий, незабываемый рев, от которого волосы
вставали дыбом, и я узнал пароходный гудок. Он ревел и ревел,
безостановочно сотрясая воздух, и казалось, никогда не прервется этот
басистый рев, проникающий в каждую клеточку тела. Затем гудок все же
смолк, но его эхо продолжало рычать и перекатываться внутри меня; мы
повернули на Уэст-стрит и ехали теперь совсем рядом с рекой, рассеченной
причалами. И в этот миг, совершенно неожиданно, несколькими причалами
дальше возникли перед нами, возвышаясь над всем прочим, подсвеченные снизу
лучами прожекторов, четыре гигантские трубы "Мавритании", выкрашенные в
красный цвет, как на всех пароходах компании "Кунард Лайн", обведенные
сверху широкой черной каймой, а под ними сверкали ослепительной белизной
палубные надстройки лайнера. Вновь басисто взревел гудок и почти сразу
смолк, заполнив наши мысли и чувства своим эхом и волнующей реальностью
этих поразительных труб, которые так величественно вздымались над ночной
набережной. Снова почти сразу раскатился могучий рык гудка, и я понял, что
отдал бы все блага мира, только бы отплыть на этом стоявшем у причала
корабле.
Наше такси съехало по пологому спуску к стоянке у кромки тротуара и
остановилось позади доброй дюжины других такси и автомобилей, из которых
выгружались вещи; и мы втроем вышли из такси в этот оазис света, шума,
болтовни, смеха и восклицаний - оазис, окруженный темнотой казавшегося
совсем безлюдным Нижнего Манхэттена. Отсюда виден был лишь нос лайнера,
едва не утыкающийся в тротуар - на нем было начертано волшебное слово
"Мавритания", - да четыре исполинские трубы, возвышающиеся над уродливым,
дощатым, похожим на сарай причалом, который заслонял все остальное; крытая
дранкой кровля причала поднималась над нашими головами. За причалом, в
пустоте, лежала черная гладь Гудзона, и отражение луны рассыпалось желтыми
бликами по мелкой водной ряби. Это был волшебный, колдовской миг, и не
только для меня, но, видимо, и для Джотты, потому что, пока мы стояли у
такси и Арчи, нагнувшись к открытой дверце, расплачивался с шофером,
Джотта молча взяла меня под руку.
Из автомобилей, припаркованных у кромки тротуара, выходили люди - одни
шли уверенно, другие опасливо озирались, явно беспокоясь, что лайнер может
вдруг, безо всякого предупреждения отойти от причала. Но все вели себя
шумно, особенно шестеро молодых людей в вечерних костюмах, которые
выскочили из такси, оглашая воздух хмельными возгласами.
У одних был багаж, прикрепленный к раскладным багажным рамам позади
автомобилей или к плоским решеткам на крышах машин; другие шли налегке -
либо просто гости, либо опытные путешественники, которые еще днем отослали
свои вещи на борт.
Полицейский, стоявший у обочины, жестами приказывал всем автомобилям,
едва разгрузившись, тотчас же отъезжать, и когда наше такси выехало на
Уэст-стрит, появился огромный серый лимузин, всего лишь на дюйм короче
грузовика, бесшумно следовавшего за ним. Рука полицейского почтительно
взлетела к козырьку, и двое репортеров в котелках - я мог бы побиться об
заклад, что это именно репортеры, - бегом сорвались с места, а третий уже
бежал рядом с серым автомобилем.
Арчи, Джотта и я наблюдали, как лимузин, сверкая, затормозил под
уличным фонарем. На открытом переднем сиденье восседали шофер в фуражке и
лакей в шелковом цилиндре - оба в темно-зеленых ливреях. Лакей выскочил на
тротуар еще до того, как автомобиль окончательно остановился, подбежал к
задней дверце и взялся за большую никелированную ручку. Он распахнул
дверцу, а шофер поставил машину на тормоз - послышался протяжный скрежет,
- выпрыгнул наружу и, обойдя лимузин, направился к открытому тупорылому
грузовичку с надписью "Лэдлок: перевозка грузов", который подъехал сзади.
Едва лакей распахнул дверцу машины, как один из репортеров нагнулся, кивая
и улыбаясь тем, кто сидел в лимузине.
Две женщины грациозно выбрались из автомобиля, опираясь на руки шофера
и лакея; первая, помоложе, ступила ногой, затянутой в шелковый чулок, на
широкую подножку, даже не наклонив головы - крыша машины была достаточно
высокой. За ней осторожно спустилась женщина постарше, приняв
символическую помощь шофера. Молодая женщина огляделась; выглядела она так
великолепно, что Джотта тихонько прошептала:
- Ух ты!
На ней было длинное пальто, то ли синего, то ли черного цвета - я не
сумел разобрать - с горностаевым воротником. Руки она прятала в
горностаевую муфту, и на голове у нее был черный тюрбан с алыми крылышками
по бокам - самыми настоящими птичьими крыльями; выглядело это просто
фантастически. Репортер, стоявший рядом с ней, сказал что-то, она
обернулась, чтобы ответить, и свет фонаря вспыхнул на нитке бриллиантов,
тронул изящный овальный кулон, брызнувший искрами, точно маленький
фейерверк.
- Настоящие, - прошептала Джотта рядом со мной. - Бог ты мой,
настоящие...
Свет фонаря упал на профиль женщины, и я увидел, что она... не то чтобы
красавица, но и просто миленькой назвать ее было невозможно. Приметное,
характерное лицо, выражавшее абсолютную уверенность в себе. Она твердо
сознавала, кто она такая - важная персона, и всегда была таковой. Женщина
постарше, одетая просто, но не в форменное платье, хотя с первого взгляда
было ясно, что это служанка, подошла к грузовичку; водитель, стоявший в
кузове, подтаскивал багаж к откинутому заднему борту, а там его
подхватывали за ремни и с натугой опускали вниз шофер лимузина и лакей.
Полицейский ринулся к женщине, точно кусок железа, притянутый магнитом,
и она одарила его приятной, хотя и не слишком широкой улыбкой.
- Они скоро управятся, - сказала она, и полицейский поспешно отдал
честь, падая к ее ногам, дабы облобызать туфельки - конечно, он этого не
сделал, но явно был не прочь.
Снедаемый любопытством, я подошел ближе к кромке тротуара, Джотта
двинулась за мной, а Арчи отошел подальше, явно не желая подслушивать
чужие разговоры. Делая вид, что высматриваем на улице кого-то, кто еще не
прибыл, мы услышали, как репортер - уже с блокнотом и карандашом в руках -
спросил:
- Могу ли я сообщить нашим читателям, что вы с удовольствием погостили
в нашей стране?
- О, разумеется! Как всегда. Я люблю Америку. - Она повернула голову,
чтобы взглянуть, как идет разгрузка багажа - на тротуаре стояло уже восемь
чемоданов.
- И вы по-прежнему полагаете, что суфражистки победят в борьбе за
избирательные права?
- Конечно же победят, и здесь и в Англии. Так и должно быть.
- И вы по-прежнему остаетесь социалисткой?
- Разумеется, я социалистка. И надеюсь и впредь оставаться ею.
- В Нью-Йорке вы останавливались в отеле "Риц-Карлтон"?
- Да, конечно, отчего бы и нет? - Она вновь оглянулась на грузовичок. -
Джон, Руди, Элис! Все на месте? Проследите за тем, чтобы вещи благополучно
переправили на борт.
- Будет исполнено, мадам, - ответила служанка, и дама направилась к
лестнице, которая вела к борту "Мавритании". Я спросил у репортера,
который глядел ей вслед:
- Кто это?
- Графиня Уорвик.
- И она действительно социалистка?
- Так она всегда говорит, поэтому думаю, это правда.
Все чемоданы были уже на тротуаре, и лакей жестом подозвал к ним отряд
носильщиков в синих куртках, а я сосчитал чемоданы. Багаж графини
составляли восемнадцать больших черных чемоданов с бронзовыми уголками,
бронзовыми замками, толстыми ремнями; в центре каждого ремня желтой
краской была проведена широкая полоса - видимо, чтобы чемоданы нельзя было
спутать с чужим багажом. На крышке каждого чемодана была нарисована
корона, а под ней буквы: "Ф.Э.У.". На всех чемоданах были свежие ярлыки с
надписью "Пароходство "Кунард Лайн". Сбоку к этой горе багажа приткнулся
большой плоский чемодан, почти целиком обклеенный ярлыками "Кунард Лайн",
"Уайт Стар Лайн", "Гамбург-Америкэн" и отелей всех крупных городов Европы;
я понял, что это чемодан служанки.
Беспрерывно подъезжали все новые такси, автомобили, грузовички с
багажом, и места у кромки тротуара заполнялись так же быстро, как
освобождались; автомобиль графини отъехал прочь. Арчи, Джотта и я
переглянулись, обменялись кивками и улыбками и направились к лестнице,
которая вела на причал. Счастье переполняло меня; я был счастлив уже
потому, что нахожусь здесь, что только что видел графиню, что спускаюсь по
этой деревянной лестнице. И я готов был - с великой охотой - продать свою
душу, не требуя сдачи, лишь за то, чтобы плыть на этом сияющем огнями
гиганте.
"Мавритания" высилась перед нами, длиной в несколько миль, с тремя
бесконечными рядами светящихся иллюминаторов, сотнями и сотнями
иллюминаторов, которые казались россыпью горящих точек. Я где-то читал,
что океанский лайнер - самое огромное транспортное средство, но сейчас,
глядя со ступенек деревянной лестницы на этого исполина, трудно было
поверить, что это именно транспортное с
...Закладка в соц.сетях
