Жанр: Научная фантастика
Меж трех времен
...можно отыскать что-нибудь
еще. Речь ведь идет о Соединенных Штатах в годы перед 1914-м, когда мало
кто даже задумывался о близкой войне. Не то что в Европе - помните,
сколько удобных случаев для вашего вмешательства я называл, если бы мы
могли действовать на Европейском континенте? Но здесь... Боюсь, история с
Z - это все, что можно раскопать. - Рюб вдруг осклабился и хлопнул меня по
плечу. - Ну да старая собака не забывает старых фокусов! Что она делает,
когда теряет след? Бегает кругами, пока снова не учует нужный запах!
Слушайте, пойдемте-ка выпьем кофе или еще чего-нибудь.
Он вскочил легко, как и положено бывшему спортсмену, протянул мне руку,
помог подняться, и мы пошли к аллее.
Дойдя до нее, мы свернули на юг, к Пятьдесят девятой улице и отелю
"Плаза".
- Слыхали когда-нибудь об Элис Лонгуорт? - спросил Рюб.
- Да, кажется, слыхал. Старая дама, ныне покойная? Та, которая сказала,
что Томас Дьюи [губернатор Нью-Йорка, кандидат в президенты от
республиканской партии в 1944-м и 1948 гг.] похож на сахарного человечка
на свадебном торте?
- Точно, она. А еще она говорила: "Если чего-то о ком-то не знаете,
обратитесь ко мне". Вот потому-то я о ней и вспомнил. Замечательная была
женщина, смышленая, с острым язычком - как говорится, на то и дан язык.
Сплетница. Супруга видного конгрессмена. И кстати, не всегда она была
старой дамой. В молодости она слыла заводилой в кругу вашингтонской
молодежи и знала в Вашингтоне всех, кто имел хоть какой-нибудь вес. А
известно вам, что Элис Лонгуорт - дочь Теодора Рузвельта?
- Не помню. Кажется, да.
- Ну, я-то об этом помнил и прочел о ней кое-что - две-три книжки из
библиотеки. И составил список ее друзей - всех, кого смог отыскать. А
потом, говоря в переносном смысле, принялся звонить во все колокола. Я
писал, я говорил по телефону, а один раз, в Вашингтоне, и впрямь позвонил
- в дверной звонок. Я встречался со всеми, кто был хоть как-то связан с
Элис Лонгуорт - внуками ее друзей, правнуками, прапраправнуками - словом,
со всеми, у кого могли отыскаться ее письма. Письмо Элис Лонгуорт - такое
сохранилось бы в любом семействе. Четыре пятых людей в моем списке
оказались для меня бесполезны. Иные из них даже слыхом не слыхивали, кто
это такая.
Мы вышли на тротуар Пятой авеню рядом с парком и зашагали в сторону
Пятьдесят девятой улицы.
- Утомительное было занятие, обрыдло мне до чертиков, и я обозлился.
Как-то раз по телефону я сказал: "Как? Вы никогда не слышали об Элис
Лонгуорт? Значит, ваша жизнь пропала зря! Да ведь это же о ней написали
песню!" - "Какую песню?" - спросил конечно же мой собеседник, и я ему спел
ее. Прямо по телефону.
Рюб запел негромким приятным голосом, не перевирая мотив: "В миленьком
платьице цвета элис!" [элис - оттенок голубого цвета] Это и вправду
прелестная старая песенка; я хорошо знал ее, хотя понятия не имел, что она
как-то связана с реально существовавшей Элис. Я подхватил песню, мы шагали
по Пятой авеню к отелю "Плаза" на той стороне улицы и дружно пели. Входя
из вестибюля в крохотный бар и выбирая столик, я чувствовал себя
замечательно, и все из-за этой песенки. Я знал, что Рюб сделал это не
намеренно; человек хитроумный, он мог быть и порывистым, даже
безрассудным, и я знал, что эту песенку он запел в случайном порыве.
Однако когда появилась официантка, Рюб одарил ее улыбкой и сказал:
- К черту все, закажу мартини. Первое мартини за миллион лет.
И хотя я собирался заказать кока-колу, вместо этого присоединился к его
заказу. Только позже мне подумалось, что Рюб, возможно, угадал подходящий
момент, когда легкий хмель мог подтолкнуть меня к нужному для него
решению.
В баре было не меньше двух десятков столиков, но кроме нашего занят был
только один - за ним сидели двое японцев. Рюб предпочел занять столик
подальше от них и сел на стул у стены, откуда хорошо был виден весь зал.
Пока мы дожидались выпивки, все еще слегка улыбаясь при мысли о нашем
хоровом пении, Рюб открыл чемоданчик.
- В награду за все труды мне досталась пара писем Элис Лонгуорт, в
которых упоминается Z, - сказал он. - Я ожидал, что мне пришлют
ксерокопии, но получил сами письма. - С этими словами он извлек из
чемоданчика оба письма.
- Почтовая бумага цвета элис?
- По-моему, да. И в библиотеке Конгресса тоже так считают. Элис
Лонгуорт слегка льстило, что в ее честь был назван оттенок цвета. - Рюб
вынул две ксерокопии. - В библиотеке Конгресса, в разделе каталога,
посвященном Рузвельту, есть кое-какие материалы по Э.Л., и там я обнаружил
две адресованные ей записки от Z.
Рюб было протянул мне письмо, но тут принесли выпивку, и он
остановился, опасаясь, как бы нечаянно не закапать вином драгоценные
находки. Мы пригубили мартини, и я кивком указал на письма:
- И там его тоже называют Z? Не упоминая его настоящего имени?
Рюб кивнул, пригубливая свой стакан.
- Как же так? - сказал я. - Элис ведь должна была знать, кто он такой.
- Она и знала. Он был другом Лонгуортов, но тем не менее подписывался
"Z", и она звала его Z. Для них секрета не существовало, но ведь был еще
президент, который нарушал полномочия Конгресса, как то водится у
президентов. Славные то были денечки, когда ЦРУ еще не появилось и все,
что требовалось - избегать письменных упоминаний имени своего человека.
Если Тафту нужно сделать запись для памяти, он напишет просто "Z" на
случай, если запись попадется кому-то на глаза. А Z сообщит своим друзьям
и приятелям: отныне зовите меня Z! Что чрезвычайно нравилось Элис - это же
так весело! Плутовская шайка. Молодые вашингтонские умники.
Я протянул руку за письмом, и Рюб отдал мне голубой листок; чернила
были синие. Небрежным, но разборчивым почерком на письме была написана
дата: "22 февраля 1912", и начиналось оно словами: "Лори, дорогая!"
- Все это можете пропустить, - сказал Рюб, - почитайте вот здесь, в
конце страницы.
Я так и сделал.
"И конечно же Z, - писала Элис Лонгуорт, - мы должны называть его
просто Z - не правда ли, прелестно? - Z наконец насладится вполне, и мы не
услышим ни о чем, кроме варьете. По крайней мере, ему не мешают дамские
шляпы! Мы с Ники, может быть, съездим в город повидаться с ним - хотя бы
на денек. Однако я должна рассказать тебе о вечеринке у Эви - или
следовало бы сказать "soiree"? [вечеринка (фр.)] Разумеется, мы опоздали.
У Ники была ужасная..."
Тут я перевернул страницу, но Рюб сказал:
- В этом письме о Z больше нет ничего.
- Хорошо, Рюб, - сказал я, - и чем же оно поможет нашему делу?
- Ну что же, кое о чем мы из него узнали. Z, по всей видимости, любил
варьете. И поскольку ему не мешали смотреть шляпы сидящих впереди дам, это
значит, что он был высокого роста. Это уже кое-что.
- Уж конечно, даст сто очков вперед "упк пдрк". Что у вас еще?
Рюб передал мне голубой листок, исписанный тем же энергичным почерком,
и сказал:
- Это все, что удалось найти тем людям, - недостает первой страницы.
Листок начинался словами:
"... настаивает, что она никак не могла этого знать; однако она знала
имя - Клара! И даже номер его часов! Именно так, как он сам говорил мне:
21877971. Разве это не превосходит Холлендера? Z просто прелесть, и нам
будет очень не хватать его, когда он уедет".
Следующий абзац начинался описанием танца, и я поднял глаза на Рюба, но
прежде, чем успел сказать хоть слово, он быстро проговорил:
- Вот конверт от этого письма.
Конверт был адресован миссис Роберт О.Парсонс, проживающей в Вилметте,
штат Иллинойс.
- Поглядите на штемпель, - посоветовал Рюб, и я послушно глянул на
черный, чуть смазанный кружок, оттиснутый слева на двухпенсовой гашеной
марке красного цвета, с профилем Вашингтона; вверху было написано "6 марта
1912 г.", внизу - "Вашингтон, округ Колумбия". Я понятия не имел, что
сказать о конверте или о самом письме, а потому ограничился кивком и
вернул их Рюбу.
- Все верно, - сказал он, как будто я и впрямь высказал вслух какие-то
критические замечания, - все это так... мелкие улики. Зато вот это
настоящая находка! - добавил он, осклабившись с принужденным энтузиазмом.
- Тут мы его засекли, как говорится в нашем ремесле - кажется, я слышал
такое выражение по телевизору. - Он извлек сложенный вчетверо белый
листок. - Оригинал нашли в книге из библиотеки Э.Л. - должно быть, она
использовала его вместо закладки.
Я развернул листок - это оказалась ксерокопия. Вверху красовалась
исполненная изысканным шрифтом надпись "Отель "Плаза" - особенно
причудливо выглядела буква "П" - и рядом старинная гравюра с изображением
отеля. "1 марта" - было написано от руки, и ниже:
"От Z к Э.! О, этот вечный и вечно чарующий город! До сих пор я весьма
приятно провожу время. Даже мое вынужденное присутствие на лекции в
"Дельмонико" у мадам Израэль обернулось неожиданным удовольствием, то есть
удивительным и весьма желанным появлением проворнейшего и улыбчивейшего
Эла. Упустил вчера Кнабеншу. Зато, присутствуя на "Грейхаунд", я видел - в
самом деле видел! - саму Голубиную Леди! Мне бы пойти за ней, а я стоял,
онемев; впрочем, надобно сказать, что здравомыслящие прохожие, обитатели
страны Бродвей, попросту не обратили на нее внимания.
Нынче вечером, дорогая моя, - и это приведет в трепет даже твою
бестрепетную душу, - я встречаюсь с человеком, который восхищает меня
более всех в мире, возле... но нет, не стану я называть этого уродливого и
обыденного имени. Слишком это было бы похоже на то, чтобы назвать
прекрасную женщину Тилли! Уж скорее бы, помня гордый прямой профиль, так
похожий на силуэт самой "Мавритании" [трансатлантический лайнер компании
"Кунард Лайн", спущен на воду в 1906 г.], я сказал бы - корабль. О да,
корабль из стали и камня, но я верю, что если сидящему там дать в руки
штурвал и румпель, он бестрепетно поведет сей челн по Бродвею или Пятой
авеню, к вящему удовольствию публики. Мы встретимся нынче вечером, увы, не
в полночь с последним ударом часов, но в унылое время часом раньше. А
затем, наконец-то, я получу - Документы!
Конечно же, дорогая моя девочка, это серьезное дело, и могу заверить
тебя, что на поверку я серьезен, как никто, но только не с вами, не с
тобой и не с Ники - это было бы так скучно! Пожелай мне удачи, моя
дорогая, пожелай всем сердцем.
С любовью - Z".
Я вернул и это письмо Рюбу и задумчиво кивнул, не зная, что сказать.
- Неужели тогда действительно так писали?
- Угу. И говорили примерно в том же духе. Это считалось обязательным -
обо всем говорить легкомысленно и шутя.
- Не думаю, что "Грейхаунд" - автобус.
- Это была пьеса Уилтона Мизнера и кого-то еще. Она шла в театре
"Никербокер" [никербокер - шутливое прозвище нью-йоркцев, происходящее еще
от времен голландских поселенцев], что на углу Бродвея и Тридцать восьмой
улицы. Я проверил старые театральные афиши.
- А кто такая Голубиная Леди?
- Не знаю.
Я повернулся к Рюбу и заговорил, тщательно подбирая слова - все же он
потрудился на славу.
- Рюб, - сказал я тихо, - что я буду делать со всем этим? Если я смогу
попасть туда...
- Сможете. Я знаю, что сможете.
- Ну хорошо, может быть. Я попаду туда, пойду на эту лекцию, и там
будет Z, мы оба знаем, что он там будет. Но как же я найду его, Рюб, как?
А что касается всех прочих сведений...
- Черт побери, Сай, если б только я мог, я бы дал вам его фотографию!
Трехмерную и в цвете, да еще вдобавок отпечатки пальцев и рекомендательное
письмо. Сай, это все, чем мы располагаем.
- Ладно, Рюб. Я не хотел досадить вам. - Указательным пальцем я
поворошил жалкую стопку писем, лежавшую перед ним. - Но все эти письма -
ничто. И ни о чем нам не говорят. Скажем, Голубиная Леди. Некто увидал ее
в толпе. Так ведь вся толпа увидала ее, верно? И кого же увидала? Женщину
в платье цвета голубиных перьев? Дамочку, которая хлопает руками, как
крыльями, и курлычет? Или носит голубя на голове? А это здание, похожее на
корабль? Боже всемогущий!
- О да, вы правы. Убийственно правы. Если смотреть в лицо фактам, все
это безнадежно. И достоверно вам известно только одно - этот чертов номер
часов! - Рюб постучал согнутым пальцем по бумагам. - Но послушайте, Сай, -
сейчас все эти вещи мертвы, ни с чем больше не связаны. Нет больше ни
людей, которые писали эти письма, ни домов, куда их доставляла почта.
Давно мертвы и почтальон, который их разносил, и почтовый служащий,
который продал вот эту марку. Читаешь эти письма - и словно смотришь в
лавчонке со старьем на раскрашенную сепией анонимную фотографию
девятнадцатого века и гадаешь, что за лицо смотрит на тебя из-под нелепой
прически. Спрашивать, кто была эта женщина, бесполезно - все, с кем она
была связана, друзья, родные, даже мимолетные знакомые - все давным-давно
умерли. Но когда еще женщина была жива и улыбалась перед камерой, живы
были и ее друзья, родственники, соседи. И можно узнать, кто она такая,
потому что там, в прошлом, эти связи все еще существуют. Словом, - он
опять постучал пальцем по бумагам, - вы, и только вы способны вернуться в
то время, когда эти чернила еще не просохли. Когда живы эти люди,
происходят эти события, существуют все связи!
Я кивнул:
- Хорошо, и если мне посчастливится отыскать Z - что тогда?
Рюб лишь головой покачал:
- Не знаю. Вам бы... ну, наверно, не отходить от него ни на шаг.
Постараться... защитить его, что ли. Прилипнуть к нему, сделать так, чтобы
он благополучно вернулся. Я не знаю, Сай, не знаю! Но скажу вам то, чего
не говорил никому и никогда в жизни. Как-то я получил медаль. Мальчишкой я
был во Вьетнаме. Я не ношу этой медали, не показываю ее никому. Но, могу
сказать вам, я ценю ее высоко. И получил я ее в безнадежном положении,
когда действовал наудачу. И победил единственным способом, каким только
мог победить. Благодаря удаче. Вот и все. Когда дело, Сай, по-настоящему
безнадежно, единственная надежда - на удачу. Потому что она существует.
Удачи случаются, Сай, надо только дать им шанс случиться.
- А это правда, Рюб? Насчет медали?
- Нет, черт подери, нет! Я никогда не был во Вьетнаме. Но в основе
своей это правда, и вы, Сай, это знаете! Именно так я бы думал и
действовал, именно так я бы и поступил, случись оно на самом деле!
Я кивнул, зная, что это правда.
- Так что я понятия не имею, как вы отыщете человека в Нью-Йорке в 1912
году или в ином времени, не ведая, кто он и каков из себя, и что вы
сделаете, если все же найдете его. Но вам известно, что поставлено на
карту, так что вы должны дерзнуть. И дать шанс удаче.
- "Войди и победи", как в игре в волшебника?
- Точно.
- В детстве мне казалось, что это произносится: "мошенник".
- Частенько бывало и так.
- Стало быть, у меня есть... сколько? Два-три дня? В Нью-Йорке 1912
года? Если только я сумею сделать это. Войти и выйти. Пан или пропал. Либо
Z, либо ничего.
- Что-то в этом роде.
- Что ж, тогда и трепаться об этом нечего - мы оба отлично знаем, что я
согласен.
Он одарил меня своей чудесной улыбкой, перед которой невозможно было
устоять, и поманил официантку. Когда она явилась с неизменным серебряным
подносиком, Рюб сказал ей, улыбкой давая понять, что это он не всерьез:
- Несите еще - и так, пока не закроетесь! - И добавил, кивком указав на
японцев: - И позаботьтесь о ребятах в соседнем зале.
Официантка вернулась прежде к столику японцев и сняла с подноса
заказанные нами стаканы, а когда и мы получили свою выпивку, то все
вчетвером подняли стаканы, кивая, улыбаясь, раскланиваясь.
- Помните Пирл-Харбор! - пробормотал Рюб и прибавил, обращаясь ко мне:
- А ведь они наверняка говорят то же самое.
12
Тем же вечером, учтивости ради и из уважения, я позвонил доктору
Данцигеру и попытался объяснить, почему я собираюсь сделать то, что
задумал - или хотя бы попробовать это сделать. Он выслушал меня, вежливый,
как всегда, и в качестве утешения я рассказал ему о том, как мало у меня
надежды вообще отыскать Z и какими ничтожными зацепками я располагаю.
Доктор расспросил об этом подробно, довольный, как мне показалось, тем,
насколько ничтожны мои шансы на удачу. Я знал, что он сочтет мои намерения
вмешательством в прошлое, то есть величайшим грехом, однако читать мне
проповеди он не стал. И в заключение сказал только:
- Ладно, Сай, все мы делаем то, что должны сделать. Спасибо, что
позвонили.
Когда я давным-давно только присоединился к Проекту, мне стоило немалых
усилий поверить в слова Альберта Эйнштейна. Он говорил, как заверил меня
доктор Данцигер, что прошлое существует, и существует в самом буквальном
смысле: оно действительно остается где-то там, далеко позади. А потому,
считал доктор Данцигер, туда можно вернуться.
Мне трудно было понять, что же значат слова: "Прошлое существует".
Каким образом? Где? И когда на меня накатывало неверие и появлялось
твердое убеждение, что весь этот непостижимый Проект есть не что иное, как
старческие бредни, я цеплялся, как монах цепляется за крест, силясь
укрепить свою веру, за эйнштейновских близнецов.
Как учили меня в Проекте, Эйнштейн говорил: "Возьмите двух
братьев-близнецов, каждый тридцати лет от роду. Отправим одного из них в
космический полет в ракете, которая летит со скоростью, близкой к скорости
света. Путешествие займет у него пять лет, и вернется он на Землю
тридцатипятилетним. Но его близнецу, оставшемуся на Земле, будет к этому
времени девяносто, потому что время не постоянно, а относительно - в связи
с некоторыми особенностями Вселенной, и для каждого движется по-разному".
Сама эта идея казалась абсурдной, но Эйнштейн выдвинул ее именно в таком
виде.
И доказал, что он прав. Атомные часы, как бы там ни было, точны - они
не могут ни спешить, ни отставать даже на тысячную долю секунды. Было
изготовлено двое таких часов (что обошлось, естественно, не в один
миллион), которые шли тютелька в тютельку, с точностью до миллиардной, а
может быть, и до триллионной доли секунды, не помню точно. Одни часы
остались на Земле, другие запустили в космос в ракете, летевшей с
наивысшей скоростью, какую только возможно было развить в то время. И
когда ракета вернулась - это неопровержимый, реальный факт, так и было на
самом деле, - часы больше не показывали одинаковое время. Те, что
оставались на Земле, ушли на долю секунды вперед - на ничтожнейшую, но
неслыханно важную долю секунды. Для часов, летевших в ракете, время
замедлилось. Невероятно, немыслимо, но именно так все и было. И те и
другие часы на краткий срок существовали в разном течении времени. И когда
я сидел в классной комнате Проекта, слушая, как Мартин Лестфогель
рассказывает мне о Нью-Йорке 1882 года, я хватался за эйнштейновских
близнецов, как за талисман. Если существует такая вещь, как разное течение
времени - а она существует, и часы наглядно доказали это, - значит, верна
и вся теория Альберта Эйнштейна, и прошлое действительно существует, а
как, каким образом - понимать не обязательно. Все, что от меня требуется,
- найти дорогу к нему.
И вот сегодня, в понедельник утром, я уселся за старый дощатый стол в
газетном зале Нью-йоркской Публичной библиотеки и приступил к поискам
дороги в прошлое. В новых синих брюках из грубой хлопчатобумажной ткани и
в сером свитере с широкой горловиной я чувствовал себя вполне удобно и
принялся за первую страницу газеты. В правом верхнем углу ее стояло не "60
центов", а "1 цент", и дата гласила: "12 января 1912 года". Но заголовок -
"Нью-Йорк таймс", начертанный знакомым готическим шрифтом, был точно таким
же, как в газете, которую я читал каждое утро за завтраком в своей
комнате. И точно таким же был девиз, заключенный в рамочку: "Все новости,
достойные опубликования".
И новости там действительно были. "Франции угрожает политический
кризис", - объявлял заголовок передовицы, которую я пропустил без особых
угрызений совести. "Ограблен пожилой коммерсант", - сообщалось в другом
заголовке, и я прочел, что "вчера вечером на Уотер-стрит четверо мужчин
выскочили из подъезда и набросились на Джорджа Эбила, торговца железом.
Четверо нападавших принялись душить его, тем временем один из" них обшарил
его карманы и забрал золотые часы стоимостью 150 долларов и 50 долларов
наличными. Затем грабители стали бить пожилого коммерсанта, которому
сравнялось семьдесят два года, по голове и по лицу..." М-да.
Я прочел, что Эндрю Карнеги устроил обструкцию комитету Конгресса. Он
заявил, что не видит-де ничего зазорного в том, чтобы склонить президента
Соединенных Штатов назначить государственным секретарем одного из юристов
сталелитейной компании Карнеги. Заявил, что его "личные пожертвования в
различные фонды избирательной кампании республиканцев" не имеют ничего
общего с тем, что "Ю.С. стил корпорейшн" якобы нарушает антитрестовские
законы Шермана. В сущности, он-де вовсе не понимает, что такое
антитрестовский закон. Еще Карнеги отрицал, что является главой компании -
он только держатель акций, которому, уж так вышло, принадлежат пятьдесят
восемь процентов акций. Оказалось, он даже не ведал, чем занимаются его
юристы и каковы их обязанности. В колонке редактора цитировали
стихотворение:
"Если спросят, сколько лет,
Спросят имя,
Или мненье,
Или что-нибудь еще,
"Где твой дом?"
И "Как здоровье?",
"Ты женат иль холостой?"
Или "Ты скажи нам прямо,
Сколько будет дважды два?" -
Ты в ответ им пой упрямо:
"Я не знаю,
Ничего не знаю,
Ничего - и все слова!"
М-да...
Минувшим вечером Джек Дорман нокаутировал Юнца Кэшмена, разводится
супружеская пара из высшего общества, Уолл-стрит "потрясен" скандалом на
бирже... И опять-таки - м-да! Неужели 1912 год так напоминал сегодняшний
день? Быть того не может. Доктор Данцигер как-то говорил мне, что поступки
людей и газетные новости, создаваемые этими поступками, во все времена
остаются, в сущности, одинаковыми, но вот чувства, мысли, убеждения
людей... в каждом времени они иные. И я начал искать людей 1912 года между
строк ежедневных обыденных новостей, которые они создавали.
И понемногу стал находить их. Первый намек на то, как чувствовали и во
что верили тогда люди, встретился мне в объявлении магазина "Сакс",
озаглавленном "Решения для вас и для нас". Ниже шел длинный столбик
примерно такого рода мнений: "Сносить поражение с отвагой, а победу со
смирением... Поменьше сетовать и побольше трудиться... Говорить мелким
шрифтом и думать заглавными буквами... Помнить, что удар отзывается на
ударившем". И так далее и тому подобное - целый столбец избитых фраз,
нестерпимо банальных для нашего слуха, который завершал фирменный знак
"Сакса".
И все же, думал я, автор текста из тогдашнего рекламного агентства и
фирма, которая одобрила и оплатила это объявление, по всей видимости,
полагали, что хорошо знают своих соотечественников, жителей Нью-Йорка.
Стало быть - первый намек? - не предназначалось ли это объявление людям
честолюбивым? Надеющимся на лучшее? Бодрым? Оптимистам? Уж наверняка не
циникам.
И так я принялся и в этой и в других газетах искать то, что могли
сказать мне о себе люди из 1912 года. Пропуская преступления, разводы и
лжесвидетельства, я читал разделы объявлений и узнал, что трое людей из
1912 года потеряли своих собак, которых звали Таммани, Спорт и Бабблс,
породы - французский бульдог, шипперке и мопс. Позже, уходя из библиотеки,
я заглянул в справочный зал и прочел статью "Собака" в "Британской
энциклопедии" 1911 года издания; там я обнаружил, что на фотографиях эти
породы заметно отличаются от тех же пород в наши дни. И когда я вышел по
лестнице библиотеки на современную Пятую авеню, ломая голову, где бы
поужинать, в моей голове уже рождались первые представления о том, как
могли выглядеть тротуары Нью-Йорка в 1912 году - теперь я знал, кого
водили по ним на поводках.
Всю эту неделю, каждый день, не считая обеда и одного-двух перерывов на
кофе, я читал - стараясь не слишком часто вспоминать о доме - "Таймс",
"Геральд", "Уорлд", "Телеграм", "Экспресс". Год 1909, 1910, 1911, 1912,
1913... Я находил там статьи, которые мог бы и пропустить, да не хватало
силы воли. Так я узнал, что Томас Эдисон изобрел метод изготовления мебели
из бетона; к статье прилагались фотографии, и одна из них показалась мне
превосходной. Заметил я, однако, и то, как часто попадались рекомендации
по небольшим музыкальным произведениям. И как часто рекламировались
фортепиано. Похоже, эти люди сами сочиняли музыку.
Краткий рассказ о дорожной аварии, где "на углу Хьюстон-стрит и Второй
авеню трамвай, следовавший по Второй авеню, врезался в конку", поведал
мне, что девятнадцатое столетие, в котором жили мы с Джулией, сталкивалось
тогда с началом двадцатого.
В поезде Пенсильванской железной дороги, следующем до Кливленда, был
библиотечный вагон. Отдел рекламы оборудования для контор и учреждений,
где были изображены новейшие письменные столы-бюро с откидывающейся
крышкой, помог мне заглянуть в контору 1912 года. А объявление, гласившее,
что "шкафчик для хранения документов фирмы "Деми Юнит" - воистину multum
in parvo [многое в малом (лат.)] для личного кабин
...Закладка в соц.сетях
