Жанр: Научная фантастика
Под колесами - звезды
...ы не пропали.
- Значит, договорились, - обрадовалась Алина Леонидовна. - Бутерброды
ваши, кофе мой.
Глава 16
Когда Егор остановил машину на стоянке у городской онкологической
больницы, было девять часов тридцать минут утра по московскому времени и восемь
тридцать по местному.
"Пожалуй, уже можно", - подумал Егор и направился ко входу.
Через пятнадцать минут выяснилось, что Хорунжая Таисия Григорьевна
находится в реанимации, доступ в которую категорически запрещен всем без
исключения родственникам.
- Даже единственному сыну? — без надежды осведомился Егор.
- Даже ему, - безжалостно ответила противного вида тетка из окошка
регистратуры.
Егор вздохнул и вышел на улицу покурить и подумать.
Еще через двадцать минут, пообщавшись с такими же, как и он, но более
опытными родственниками больных, он узнал массу полезных вещей.
Во-первых, что реанимация находится на четвертом этаже.
Во-вторых, что заведующего реанимационным отделением зовут Антон
Михайлович.
В-третьих, что Антон Михайлович охотно берет взятки и предпочитает
доллары.
В-четвертых, что он, Антон Михайлович, буквально только что пришел на
работу.
В-пятых, что в больнице совсем нет лекарств, особенно болеутоляющих
(вернее, они есть, но только за большие деньги).
А также массу иных полезных вещей.
Пора было действовать.
Он загасил окурок, бросил его в урну, одернул куртку и решительно
распахнул входную дверь.
На четвертый этаж удалось попасть беспрепятственно, но дальше начались
некоторые трудности.
Так вышло, что за всю свою тридцатипятилетнюю жизнь Егору ни разу не
пришлось давать взятку, и теперь он чувствовал себя не в своей тарелке.
Деваться, однако, было некуда, и, призвав на помощь врожденное и
благоприобретенное нахальство коренного ростовчанина, он сунул пять долларов
церберше на этаже, после чего получил халат и лично был препровожден к кабинету
заведующего реанимационным отделением.
Антон Михайлович, вальяжный, начинающий лысеть со лба пятидесятилетний
мужчина, благосклонно согласился уделить раннему посетителю пять минут своего
драгоценного времени.
Егор вкратце рассказал, кто он такой (пришлось даже показать паспорт), и
аккуратно положил под чью-то историю болезни, лежащую на столе прямо перед
Антоном Михайловичем, стодолларовую банкноту.
Заведующий реанимационным отделением издал неопределенный звук, небрежным
движением убрал деньги во внутренний карман и сказал:
- Ну что ж, в порядке исключения, думаю, можно вам разрешить посещение
прямо сейчас. Тем более, если позволите мне быть откровенным, надежды
практически нет никакой. Разве что чудо, но чудеса, как вы сами понимаете,
случаются крайне редко. И еще. У вашей мамы сильные боли, а у нас тяжелое
положение с болеутоляющими средствами и...
- Да, именно об этом, Антон Михайлович, я тоже хотел с вами поговорить, -
перебил его Егор. - Вот сто долларов. Пожалуйста, введите маме лекарство прямо
сейчас. Если нужно, я заплачу еще.
- М-м... пока этого вполне хватит.
Он снял трубку и отдал распоряжение по телефону, после чего предложил
Егору сигареты "Мальборо", пепельницу и зажигалку.
- Спасибо, я курю свои, - ответствовал Егор и в свою очередь предложил
заведующему "Донской табак".
Антон Михайлович выразил заинтересованность неведомой ему доселе маркой, и
оба закурили.
- Все равно нужно подождать, пока подействует лекарство, - пояснил
заведующий. - А вы, я вижу, не местный?
Они поговорили о былом могуществе Союза Советских Социалистических
Республик, посетовали на теперешнюю разобщенность братских народов, нищету,
дороговизну, коррупцию властей и пришли к выводу, что Украина, равно как и
Россия, катится в ту же пропасть, дна которой до сих пор не видно. Пора было
идти.
- Пожалуй, не буду вам мешать, - решил Антон Михайлович, проводив Егора до
палаты. - Только потом обязательно загляните ко мне, хорошо?
- Хорошо, - кивнул Егор, сделал глубокий вдох и выдох и открыл дверь.
Это была палата на двоих.
Мама - он узнал ее сразу - лежала у окна и смотрела на Егора широко
распахнутыми серыми глазами, его глазами, в которых Егор увидел изумление и
страх.
На деревянных ногах он подошел к кровати, сел на краешек и, сквозь
перехвативший горло спазм, даже не прохрипел, а прокаркал:
- Ма-ма...
- Сынок... Егорушка...
Соседка по палате спала и не видела, как мать и сын плачут, обнявшись,
счастливыми и горькими слезами.
А потом что-то неуловимо изменилось, и когда Егор выпрямился, то сквозь
пелену слез увидел, что мама лежит странно и неподвижно с закрытыми глазами и
застывшей улыбкой на тонких обескровленных губах.
Никогда на глазах Егора не умирал человек, но он понял, что мама только
что умерла.
Впоследствии Егор и сам удивлялся быстроте и решительности собственных
действий. Он как-то сразу сообразил, что звать персонал реанимационного
отделения бесполезно, - ему ведь ясно сказали, что больная обречена и спасти ее
может лишь чудо.
И такое чудо у Егора в запасе имелось.
В два шага он очутился у окна и рывком распахнул настежь створки.
Свежий майский ветерок ворвался в палату, крутнулся по углам и, подхватив
застарелые запахи болезни, боли, лекарств и смерти, вышвырнул их наружу.
Егор глянул вниз, увидел на автостоянке свою машину и во всю мощь глотки и
легких рявкнул так, что с крыши взлетела стая голубей:
- Анюта! На помощь!
Целую, длящуюся вечность, секунду ничего не происходило. А потом события
поперли напролом, будто толпа пассажиров в метро в час пик, стараясь непременно
влезть в один и тот же очень короткий временной интервал.
Проснулась и испуганно приподнялась на локтях мамина соседка по палате -
молодая черноволосая женщина с изможденным лицом, чем-то похожая на певицу
Софию Ротару.
Дверь палаты распахнулась, и на пороге, словно ниоткуда, возникла больших
размеров дежурная врачиха с гневным выражением лица.
Анюта оторвала колеса от земли и взмыла в воздух.
На площадке перед больницей раздались изумленные крики невольных зрителей:
- Твою мать!
- Дывысь!
- Гляди, гляди!
- Ой, мамочки, шо робыться!
- Рятуйтесь, добры люды! И прочее в том же духе.
Егор повернулся к кровати, откинул казенное одеяло и взял почти невесомое
тело матери на руки.
- Что вы делаете?! - завопила дежурная врачиха. - Антон Михайлович!
Анюта уже висела вплотную к окну, и ее задняя дверца была распахнута.
Егор ногой пододвинул к окну стоящий неподалеку, стул и, воспользовавшись
им как ступенькой, взошел на подоконник. Потом он пригнулся, боком протиснулся
внутрь машины, устроил маму, повернулся и крикнул:
- Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке!- и тихо добавил: - Анюта, мы
исчезаем.
Анюта плавно рванула с места, заложила крутой вираж и, ускоряясь, пошла в
сторону близлежащего леса.
Егор лежал на лесной поляне в густой траве и смотрел в небо. Небо здесь
было высокое, какого-то необыкновенно ясного голубого цвета с маленькими
плотными белоснежными облаками, неторопливо и причудливо меняющими свою форму и
так же неторопливо плывущими с запада на восток, - небо, совсем не похожее на
его родное, вечно подернутое пылевой дымкой, ростовское небо.
Около четырех часов назад Анюта опустилась на проселочную дорогу и
приказала:
- Слушай, выполняй и не задавай вопросов. Первое: я сейчас же меняю форму,
чтобы нас не узнали. Второе: мы едем на заправку, что тут неподалеку, и ты
заливаешь в бак бензин. Третье: если мне удастся спасти твою маму, ты
возвращаешься в город на обычной машине, потому что контакт со мной на
несколько дней будет прерван.
Егор только кивнул в ответ и выдавил из себя какой-то неопределенный звук,
с восторженным испугом наблюдая за трансформацией собственного автомобиля.
Это было похоже на сцену из фантастического фильма. Металл и пластик
салона "поплыли". Рулевая колонка, "баранка", приборная доска, рычаг
переключения передач и рычаг ручного тормоза, сиденья, обивка, дверные ручки и
сами дверцы - все прямо на глазах меняло прежние привычные очертания, перетекая
из одной формы в другую.
Пораженный, Егор выскочил из машины и еще успел заметить последние
изменения корпуса и цвета. Секунда, другая... и перед ним стоял новехонький
"Фольксваген-Гольф" цвета "мокрый асфальт". Не самой последней модели, но
вполне престижный даже по европейским меркам.
Однако времени терять было нельзя, и Егор как во сне проделал все то, что
приказала ему Анюта: доехал до заправки, залил полный бак бензина (маму при-.
шлось уложить на заднее сиденье и укрыть одеялом от посторонних глаз), вернулся
назад, нашел поляну, загнал на нее машину так, чтобы ее было не видно с
проселочной дороги, и принялся ждать.
И это ожидание длилось уже почти четыре часа.
Егор перевернулся на живот, подумал, не закурить ли, но понял, что курить
не хочет, - за время, проведенное на поляне, он и так выкурил чуть ли не пачку
сигарет. Хотелось не курить, хотелось есть. Странное существо человек, решил
Егор, прямо сейчас, на его глазах, происходит самое что ни на есть настоящее
чудо, а он думает о хорошо прожаренном куске мяса с отварной картошечкой и...
Егор сглотнул слюну и поднялся на ноги. Потянулся, сделал несколько
разминоч-ных движений и оглянулся на Анюту.
С этого расстояния ему не было видно маму, которая лежала внутри салона на
опущенных сиденьях.
Подойти посмотреть...
За последние четыре часа он столько раз подходил посмотреть, что уже
потерял этим подходам счет.
И каждый раз он подходил с надеждой и отходил все с ней же, но и со все
увеличивающейся толикой сомнения и отчаянья - в конце концов, Анюта не господь
бог, а мама действительно умерла.
Но Анюта молчала, молчал и он. Молчал, продолжал ждать и продолжал
надеяться.
Нет, все-таки надо закурить.
Егор полез в пачку и обнаружил, что она пуста. Теперь он имел перед самим
собой полное право подойти к машине и взять из "бардачка" целую пачку сигарет и
мимоходом (разумеется, лишь мимоходом!) посмотреть, как идут остальные дела.
Так он и сделал. А когда, достав непочатую пачку, осторожно покосился на
маму, то обнаружил, что она уже не умерла, а просто спит. Ее грудь невысоко и
мерно вздымалась и опускалась, лицо порозовело, морщины разгладились, и даже
волосы, казалось, приобрели какой-то другой - молодой - цвет.
- Слава тебе, господи, - прошептал Егор, перекрестился и тут же осознал
две вещи: первое, что благодарить надо не столько бога, сколько Анюту (то есть
бога надо благодарить в лучшем случае за то, что он создал Анюту), и второе,
что по его лицу текут слезы.
Ощущая покой и счастье, он вытер мокрые щеки, неторопливо выкурил
сигарету, после чего улегся в теньке прямо на траву и уснул честным сном
исполнившего свой долг человека.
Он проснулся от холода, сел, недоуменно озираясь, и тут же все вспомнил.
Мама.
Смерть.
Анюта.
Мама... Как она?! Егор вскочил и подбежал к машине.
Мамы в салоне не было.
Господи, этого еще не хватало! Где-то сзади раздался характерный треск
ветки, на которую наступили ногой. Егор обернулся и увидел выходящую на поляну
маму.
- Мама!
- Сынок!
Они долго стояли обнявшись посреди лесной поляны. Мама плакала счастливыми
слезами, а Егор гладил ее по голове и шептал:
- Ничего, мама, все хорошо, мама, все теперь будет хорошо, ничего,
ничего...
А потом они сели в машину и поехали домой.
- Ты мне расскажешь, что произошло? - спросила мама.
- Дома, ладно? Кстати, у тебя есть ключи от квартиры?
- Они остались в больнице, - виноватым голосом сказала она. - Это плохо,
да?
- Ну что ты, все хорошо. В больницу так и так надо заехать. Во-первых,
забрать твои вещи, а во-вторых, мне все равно нужно побеседовать с этим вашим
Антоном Михайловичем.
- Я почему-то боюсь, - она поежилась и каким-то беспомощным взглядом
посмотрела на Егора.
- Ты теперь со мной, - улыбнулся Егор, - и поэтому ничего не бойся.
Господи, как здорово, оказывается, иметь маму, которую можно любить и защищать!
- Я плохая мать, - она покачала головой, и Егор увидел, что ее глаза опять
наполнились слезами. - Я тебя бросила. Никогда себе не прощу. Но, поверь, не
было дня, не было часа, чтобы я...
- Не надо, мама, прошу тебя, - он оторвал правую руку от руля и погладил
ее по худому плечу. - Теперь все будет по-другому, правда?
- Да, - она улыбнулась и вытерла ладонями мокрые глаза. - Теперь все будет
по-другому.
В больницу они вошли вместе и вместе поднялись на четвертый этаж.
- Ты старайся молчать, - сказал маме Егор. - Говорить буду я, - и толкнул
дверь кабинета Антона Михайловича.
Заведующий реанимационным отделением оказался на месте. Увидев Егора и
свою еще несколько часов назад безнадежно больную пациентку, он резко откинулся
в кресле и ухватился пальцами за упитанный подбородок.
- Здравствуйте еще раз, глубокоуважаемый Антон Михайлович! - весело сказал
Егор, поставил напротив начальственного стола два приткнувшихся у стены стула,
усадил на один из них маму, а на втором, свободно закинув ногу за ногу,
устроился сам. - Как видите, - продолжил он, не давая заведующему опомниться, -
чудеса все же случаются. Мне, разумеется, не следовало поступать столь э-э...
экстравагантным образом, но, поверьте, в имевшей место ситуации просто ничего
другого не оставалось. Как видите, мои безумные надежды полностью оправдались,
и теперь моя мама, а ваша бывшая пациентка Таисия Григорьевна Хорунжая
абсолютно здорова. Насколько я знаю, такие случаи в истории медицины бывали.
Вспомним, например, чудесное и внезапное излечение от рака писателя
Солженицына... так что вы можете не волноваться, а доложить по начальству, что
безнадежная пациентка выздоровела. В чем, несомненно, есть немаловажная заслуга
лично вас и вашей больницы. Так что, Антон Михайлович, я и моя мама очень вам
благодарны и в знак нашей благодарности, не сочтите за... в общем, примите от
чистого сердца.
Егор привстал и положил на стол перед заведующим триста долларов.
Антон Михайлович посмотрел на американские деньги, быстро оторвал руку от
подбородка, и через полсекунды никаких долларов на столе уже не было.
- Э-э... вы не представляете, как я рад! - воскликнул Антон Михайлович. -
Тут, правда, среди персонала распространились какие-то нелепые слухи, что будто
вы чуть ли не по воздуху...
- Это не слухи, - продолжая весело улыбаться, перебил его Егор. - Именно
что по воздуху. Но здесь нет ничего особенно необычного. Видите ли, просто у
меня экспериментальная модель автомобиля. Вообще-то она засекречена, но...
- Ни слова больше! - замахал руками Антон Михайлович. - Я все прекрасно
понимаю! Государственная тайна - это вопрос серьезный. Я в этом, поверьте, тоже
кое-что смыслю и обещаю вам со своей стороны полное молчание.
- Рад, что не ошибся в вас, - с самым серьезным видом промолвил Егор. -
Антон Михайлович, нам бы хотелось получить личные вещи и...
- Разумеется, разумеется! Сейчас распоряжусь! - Антон Михайлович снял
телефонную трубку, набрал номер и начальственным тоном приказал принести к нему
в кабинет одежду и личные вещи Хорунжей Таисии Григорьевны, которая, в связи с
выздоровлением, выписывается из больницы. - И, пожалуйста, побыстрее. - Он
положил трубку и снова откинулся в кресле. - И все же, Таисия Григорьевна, -
обратился он к Егоровой маме, - я как врач вынужден просить вас пройти
медосмотр в любое удобное для вас время. Лучше всего прямо завтра с утра.
Хорошо? Я обещаю, что это не займет много времени. Должен же я что-то записать
в историю болезни!
- Не знаю... - неуверенно улыбнулась бывшая больная. - Как сын скажет.
- Кхм-м! - поперхнулся заведующий отделением.
- Я думаю, это нужно сделать, - с безмятежным видом согласился Егор. -
Только не очень рано. Часов в одиннадцать вас устроит?
- Вполне! - как ребенок, обрадовался Антон Михайлович, и тут принесли
одежду и вещи.
- Переоденусь уже дома, - решила мама и встала со стула. Ей явно не
терпелось покинуть эти стены.
- Не смею задерживать, - Антон Михайлович тоже поднялся и протянул Егору
руку. - До свидания. Очень было приятно познакомиться.
- До завтра, - сказал Егор, с силой пожимая холеную ладонь заведующего. -
И заранее спасибо.
Прошло три дня.
Все это время Егор чувствовал себя в самом настоящем отпуске. Этому
замечательному ощущению способствовало все. И уютная двухкомнатная мамина
квартира с высокими лепными потолками и газовой изразцовой печкой (окно
комнаты, в которой расположился Егор, выходило прямо на Ботанический сад, и в
это окно стучались белые дурманящие цветы сирени, а по утрам Егор просыпался и
слушал соловьев, после чего засыпал снова и спал столько, сколько влезет); и
то, что денег было вдосталь и не приходилось мучительно думать о том, чем
завтра питаться и на чем сэкономить; и то, что, когда бы Егор ни встал с
постели, его Уже ждал вкусный завтрак, а днем - хороший обед (ужинали они в
недорогом, расположенном на соседней улице, ресторане, на что мама долго не
соглашалась, но Егор в конце концов сумел ее уговорить и был прав, потому что
ей это, конечно же, понравилось). А главное - сам город Львов.
Никогда раньще Егор не гостил и не жил в подобных городах.
Если бы ему пришлось бывать за границей, в Европе, то, несомненно, он
нашел бы большое сходство этого города, скажем, с Краковом или Прагой и даже
Парижем. Но, увы, за границей Егору не пришлось побывать ни разу, и поэтому
сравнивать ему было не с чем. Вот разве что, как ни странно, некоторые уголки
старой Москвы могли бы, наверное, поспорить по красоте, уюту и особой,
независимой ауре с этим древним славянским городом.
Егор очень быстро понял, что в этом городе нельзя работать. То есть,
наверное, можно, но это тогда должна быть какая-нибудь особая, редкая работа,
вроде написания венка сонетов, или огранки драгоценных камней, или, на крайний
случай, изготовления вручную редкой мебели из красного дерева и палисандра.
Нет, здесь нельзя было ежедневно ходить на завод или в контору - по этому
городу нужно было неторопливо гулять, разглядывать дома и храмы, плутать по
узким, мощенным базальтовой брусчаткой улицам, заходить в маленькие, на
три-четыре столика, кофейни (здесь их называли смешным словом "кавярни"), пить
приготовленный на горячем песке черный кофе, идти дальше, сквозь переулки и
скверы, преодолевая подъемы и спуски и не боясь заблудиться, потому что здесь,
как в незнакомом лесу, ты все равно всегда возвращался к тому месту, откуда
начал свое путешествие.
Этот город манил и кружил. Его свободная, совершенно бессистемная
планировка не раздражала, а радостно изумляла, постоянно подбрасывая
любопытному взору то редкой красоты фасад старинного особняка, то неожиданный
поворот улицы, то великолепную изящную перспективу.
В первый, точнее, во второй день, после прохождения медосмотра,
показавшего, что смертельная болезнь действительно исчезла неведомо куда
(Таисия Григорьевна так и не стала спрашивать сына о причинах своего чудесного
выздоровления, видимо, интуитивно понимая, что тому трудно будет ответить на ее
вопросы), Егор с мамой гуляли по городу вместе. Таисия Григорьевна с видимым
удовольствием рассказывала сыну об истории Львова, который был основан русским
князем Данилой Галицким и назван в честь сына Льва. За прошедшие столетия город
видел всякое. Он торговал, строил, воевал, неоднократно горел, бывал завоеван и
завоевывал сам. Он побывал и свободным, и зависимым, и разного цвета флаги
развевались над его ратушей, но никогда и ни при какой власти не терял он
своего чудного, немного провинциально-аристократичного и неизменно вежливого
лица.
Они гуляли до самого вечера, а на следующий день, когда в гости нагрянули
несколько маминых друзей и подружек - поздравлять ее с чудесным спасением,
Егор, мужественно выдержав полуторачасовой обвал комплиментов и похвал в адрес
собственной персоны, все же сумел улучить момент и сбежал на улицу.
И немедленно понял, что гулять по этому необыкновенному городу одному тоже
хорошо.
Тебя никто не знает, и ты никого не знаешь; и не нужно никуда спешить,
потому что, во-первых, спешить некуда, а во-вторых, тут и так никто никуда не
спешит. И дорогу, за неимением конкретного адреса и места, тоже ни у кого
спрашивать не надо - иди себе с легким сердцем куда глаза глядят, а уж глядеть
в этом городе им есть куда. И денек выдался на редкость удачный. Теплый такой,
солнечный и прозрачный майский денек.
За пару-тройку часов Егор зашел в одну церковь и один католический собор,
посидел на лавочках в двух скверах и одном парке, выпил три маленькие чашки
кофе и одну рюмку очень хорошего ликера "Бенедиктин", выкурил четыре сигареты и
наконец, обогнув площадь Рынок, попал на улицу с интригующим названием
Армянская (сразу припомнились родная ростовская Нахичевань и друзья-армяне),
где и обнаружил уютную, из открытых дверей которой вкусно пахло кофе,
шоколадом и свежей сдобой, кавярню. Егор остановился, потянул носом воздух и
понял, что не прочь, одолеть еще одну чашку кофе без сахара и съесть
какой-нибудь кусок вкусного торта, а также - чем черт не шутит! - употребить
еще грамм пятьдесят того же ликера или, на худой конец, коньяка.
Принял решение - выполняй, вспомнил он старый армейский принцип и
бесстрашно вошел в кафе. И ему здесь сразу же очень понравилось. Семь-восемь
круглых, близко расположенных друг к другу металлических столиков, почему-то
выкрашенных в ярко-красный цвет, со стоящими вокруг круглыми же стульями
(мягкое сиденье, плетеная спинка). Вдоль длинной, обтянутой светло-коричневым,
хорошего качества кожзаменителем стойки - небольшая очередь из четырех человек:
двух девушек и двух парней богемно-художнического вида. Низкий подвесной
потолок, широкие окна-витрины с легкими золотистыми занавесками, чистый,
выложенный крупной керамической плиткой цвета темной охры пол. Публики немного
- по два-три человека за столиком, а один столик, как заметил Егор, и вовсе
свободен.
За этот свободный столик, который не занял никто из стоявших впереди, он и
сел в ожидании заказанного кофе. Поставил перед собой синее фаянсовое блюдце с
большим куском шоколадного торта, рюмку "Бенедиктина" и неторопливо огляделся
по сторонам.
Нет, определенно приятное место.
Во-первых, говорят вокруг не только по-украински, но и по-русски (и даже
преимущественно по-русски), во-вторых, тихо, уютно и хорошо пахнет, а хозяйка,
которую зовут Вера - худощавая и невероятно красивая женщина лет пятидесяти с
небольшим, - улыбается так, словно он, Егор Хорунжий, является постоянным
клиентом этого кафе на протяжении последних двадцати лет как минимум. И
кого-то, кстати, эта хозяйка ему очень напоминает...
Егор сделал маленький глоточек обжигающе-вкусного ликера, осторожно
покосился в сторону стойки и столкнулся с Верой глазами. Глаза улыбнулись и
сделали знак, что кофе вот-вот будет готов.
Егор, пока стоял в очереди, уже заметил, что здесь принято, чтобы
посетитель сам принимал участие в конечной стадии приготовления кофе.
Вера засыпала в джезвы тонко молотый кофе и сахар, заливала холодной
кипяченой водой, ставила джезвы на жаровню в горячий песок и переходила к
обслуживанию следующего клиента. Уже обслуженный клиент предпочитал сам следить
за своей джезвой и, когда плотную запекшуюся корку прорывала бурлящая кофейная
пена, брал специальную деревянную палочку, размешивал божественный напиток,
наливал его в уже приготовленную фарфоровую чашку и относил к себе на столик.
Совершив все вышеописанные действия (только чашку он попросил большую и
вылил туда две джезвы, а не одну), Егор, ощущая себя как бы посвященным в некое
тайное братство, уже свободнее развалился на стуле, допил последним глотком
ликер, аккуратно и не торопясь съел свой кусок торта и, попивая кофе, достал
было сигарету, но вовремя сообразил, что здесь не курят. Сие печальное
открытие, однако, совершенно не испортило ему настроения, и он уже собрался
последовать примеру своих соседей слева - парня с длинными, собранными на
затылке в хвост, гладкими русыми волосами и явно хипповского вида девушки в
очках, которые уже пару минут как дымили на улице рядом со входом, - но тут
произошло два подряд необычных события.
Сначала в кафе вошла Зоя, а потом...
Но - по порядку.
Итак, в кафе легкой походкой вошла Зоя, и Егор, немедленно поперхнувшись
кофе, сразу понял, кого ему напоминает Вера. Тем более что Зоя, подойдя к
стойке, чмокнула хозяйку в щеку и сказала:
- Здравствуй, тетя, еще раз! Сделай мне один кофе, ладно? - и грациозно
обернулась, оглядывая присутствующих.
И, разумеется, тут же увидела Егора, который коломенской верстой
возвышался за маленьким круглым столиком и глупо ухмылялся во весь рот.
- Эй! - радостно воскликнула девушка. - Это ты?!
Ответить Егор не успел, потому что в кафе вошли три особи мужского пола,
не обратить на которые внимания было просто нельзя.
Камуфляж. Высокие солдатские ботинки. Короткие стрижки. И шевроны с
трезубцем "УНА-УНСО" на рукаве.
Все молодые - не старше двадцати пяти, - с неестественно худыми и
какими-то волчьими лицами.
Во
...Закладка в соц.сетях
