Жанр: Научная фантастика
Рассказы
... Меня отпустили по
состоянию здоровья. Я хочу, чтобы ты вернулась, Крис.
Она не слушала его, но отползла еще глубже в чулан и закрыла глаза.
Его губы несколько раз вздрогнули, как бы пытаясь произнести слова,
которые он говорил много раз. Но он ничего не сказал, а только закурил и
сел у двери чулана, ожидая, когда она вернется к нему. Он восемь месяцев
ждал этого, ждал ее возвращения, с тех самых пор, как она написала ему в
армию, что уходит жить с Джоном в доме.
Он услышал странные звуки, как будто что-то крошечное поднялось на
площадку со второго этажа и пряталось в тени. Это что-то стеклянно
захихикало, как будто кто-то слегка притронулся к клавесину. Руди знал,
что смеются над ним, но не смог сдвинуться с места.
Крис открыла глаза и взглянула на него с ненавистью.
- Зачем ты пришел сюда?
- Но ведь мы должны были пожениться.
- Убирайся отсюда.
- Я люблю тебя, Крис.
Она ударила его ногой. Было не больно. Он медленно попятился из
чулана.
Джон был внизу, в гостиной. Блондинка, открывшая дверь, пыталась
стащить с него брюки. Он отнекивался и пытался отстранить ее дрожащей
слабой рукой. На полке стоял проигрыватель и вертелась пластинка с
"Большой ярко-зеленой машиной для удовольствий" Саймона и Гарфункеля.
- Плавится, - негромко сказал Джон. - Плавится, - и он указал на
большое тусклое зеркало над каминной доской. Камин был забит
полуобгоревшими пакетами из-под молока, обертками конфет, старыми газетами
и кошачьим пометом.
- Плавится!!! - внезапно взревел Джон и откинулся, закрыв глаза.
- Заткнись! - сказала блондинка, прекращая, наконец, свои попытки.
- Что с ним? - спросил Руди.
- Чего-то нализался.
- Но что же с ним?
Она пожала плечами.
- Говорит, у него тает лицо.
- Марихуана?
Блондинка с неожиданным подозрением взглянула на него.
- Эй, а ты кто такой?
- Друг Крис.
Она еще глядела на него, но плечи ее опустились, тело расслабилось, и
Руди понял, что она поверила ему.
- Я думала, ты из этих, которые все разнюхивают, знаешь? Ну, из
полиции.
На стене за ее спиной висел плакат, на нем выгорела полоса, которой
ежедневно касалось солнце. Руди с беспокойством оглянулся. Он не знал, что
делать.
- Я должен был жениться на Крис. Восемь месяцев назад.
- Хочешь подкрепиться? - спросила девушка. - Я с утра только
кока-колу пила и уже вся скукожилась.
Новая пластинка опустилась на диск, и Маленький Стив заиграл на
гармони и запел "Я родился, чтобы любить тебя".
- Я был обручен с Крис, - печально сказал Руди. - Мы должны были
пожениться, когда я закончу курс. Но она решила уйти сюда с Джоном. Я ждал
восемь месяцев. А теперь я пришел из армии.
- Так будешь есть?
Она подложила под себя сатиновую подушку с надписью "На память о
Ниагара-Фоллз. Нью-Йорк".
Когда он вернулся в гостиную, Джон сидел на диване и читал "Игру в
бисер" Гессе.
- Джон? - сказал Руди. Джон поднял голову. Ему потребовалось какое-то
время, чтобы узнать Руди. Узнав, он хлопнул рукой по дивану рядом с собой.
Руди подошел и сел.
- Эй, Руди, где ты был?
- В армии.
- Ого!
- Да, это было ужасно.
- Все кончено?
- Да. По здоровью.
- Это хорошо.
Они посидели молча. Потом Джон вдруг закивал головой и сказал самому
себе:
- Похоже, ты не очень-то устал.
- Послушай, Джон, что с Крис? Ты знаешь, мы должны были пожениться.
- Она где-то здесь, - ответил Джон.
Из кухни, расположенной за столовой, где под столом спала блондинка,
доносились дикие звуки, будто кто-то рвал мясо. Это продолжалось уже
долго. Руди взглянул в окно. Человек в сером костюме разговаривал с двумя
полицейскими.
- Джон, Крис может уйти?
Джон сердито посмотрел на него.
- Послушай, парень. Никто не держит ее здесь. Просто она к нам
привыкла. Сам спроси у нее. А меня не трогай!
Полицейские шли к дверям. Руди встал, чтобы открыть им. Они
улыбнулись, увидев его мундир.
- Чем могу вам помочь? - спросил Руди.
Первый полицейский спросил:
- Вы здесь живете?
- Да. Меня зовут Рудольф Бекель.
- Мы хотели бы войти и поговорить с вами.
- У вас есть ордер на обыск?
- Мы хотим не обыскивать, а только поговорить. Вы служите в армии?
- Только что демобилизовался. Вернулся к семье.
- Мы можем войти?
- Нет, сэр.
Второй полицейский выглядел беспокойно.
- Этот дом называют "Холм"?
- Кто называет?
- Соседи. Они говорят, что здесь что-то происходит.
- Вы что-нибудь слышите?
Полицейские поглядели друг на друга. Руди добавил:
- Здесь всегда тихо. Моя мать умирает от рака кишечника.
Они примирились с его присутствием, потому что он умел разговаривать
с людьми из внешнего мира. Кроме Руди, который покупал продукты, никто не
выходил из Холма. Здесь всегда было тихо.
Только иногда в задней комнате, где раньше было помещение для
прислуги, слышалось рычание, да из подвала доносились всплески и звуки
ударов чего-то мокрого о кирпич. Это была замкнутая маленькая вселенная,
ограниченная на севере ЛСД, на юге мескалином, на западе напитками и на
востоке амфетамином. В Холме жило одиннадцать человек. Одиннадцать - и
Руди.
Он бродил по комнатам и изредка встречал Крис, которая не
разговаривала с ним. Лишь однажды она спросила, интересует ли его
что-нибудь, кроме любви. Он не нашел, что ответить, и просто сказал:
"Крис, пожалуйста", а она обругала его и направилась к лестнице на чердак.
Руди слышал доносившийся с чердака визг, как будто кричала мышь,
которую разрывали на части. В доме жило много кошек.
Он не знал, почему находится здесь, и не понимал, почему она не хочет
уходить. У него постоянно гудело в голове. Ему казалось, что если он
найдет нужное слово, Крис пойдет с ним. Он разлюбил свет. От света болели
глаза.
С ним почти не разговаривали.
Руди стал их единственной связью с внешним миром. Он написал своим
родителям, в банк, еще куда-то, и начали приходить деньги. Немного, но
достаточно для того, чтобы покупать продукты и платить за дом. Он хотел,
чтобы Крис была добра к нему.
И все настояли, чтобы Крис была добра к нему. Она стала спать с ним в
маленькой комнатке на втором этаже, где Руди оставил свою сумку. Тут на
кровати он проводил большую часть дня, если не нужно было выходить из
Холма, и читал в старых газетах криминальную хронику. И к нему приходила
Крис, и они занимались любовью.
Однажды ночью она убедила его, что этим нужно заниматься после ЛСД, и
он проглотил две большие желатиновые капсулы. Крис лежала, как огромная, в
шесть миль длиной, конфета, а он превратился в медную проволоку,
заряженную электричеством, и пронзил ее плоть. Она извивалась в его
электрическом потоке и становилась все мягче. Он погружался в эту мягкость
и с восторгом наблюдал, в какие сложные узоры выстраивались встающие ему
навстречу в тумане слезинки. Он медленно опускался, все время
поворачиваясь, удерживаемый голубым шепотом, обвивавшим его тело, как
паутина. Звук ее дыхания во влажной пещере подушки звучал низко, он
касался ее кончиками пальцев, и она дышала еще тяжелее, ее дыхание
поднимало его, а он все опускался, слабея, в обволакивающей мускусной
сладости.
Под ним что-то начало пульсировать, что-то тонко взвизгивало, и он
боялся опускаться. Он почувствовал страх. Паника охватила его, горло у
него сжалось, он вцепился в оболочку, и она разорвалась в его руках. Он
падал все быстрее и быстрее!
Фиолетовый взрыв взметнул все вокруг, зарычал зверь, который искал
его, но имени которого он не знал. Он услышал ее крик, она извивалась под
ним, и ужасное чувство крушения охватило его...
И наступила тишина.
Она длилась мгновение.
Потом зазвучала мягкая музыка. Они лежали в жаркой маленькой
комнатке, касаясь друг друга, и спали. Долгие, долгие часы...
После этого Руди стал редко выходить на свет. В магазины он ходил по
вечерам, укрываясь в тени. По ночам он выбрасывал мусор, подметал тротуар
и подстригал траву на лужайке ножницами, потому что шум косилки раздражал
соседей. Теперь они не жаловались, потому что в Холме всегда было тихо.
Руди начал сознавать, что уже давно не видит одиннадцать молодых
обитателей Холма. Но звуки вверху, и внизу, и вокруг него слышались в доме
все чаще.
Одежда стала ему велика. Он носил лишь трусы. Руки и ноги его болели.
Костяшки пальцев распухли и покраснели.
У него постоянно гудело в голове. Он все время читал старые газеты.
Он помнил, что когда-то у него был гараж, но это было так давно. Когда в
Холме отключили электричество, это его не обеспокоило, потому что он
предпочитал темноту. Но нужно было сообщить об этом одиннадцати.
Он не нашел их.
Они исчезли, но Крис должна быть где-то здесь.
Он услышал хлюпающие звуки в подвале и стал спускаться в мягкую
темную тишину. Подвал был затоплен. Здесь был один из одиннадцати, Тедди.
Он висел на скользкой верхней перекладине подвала, мягко пульсировал и
светился слабым зеленоватым светом. Резиновую руку он опустил в воду, и
она вяло покачивалась на волнах. Потом что-то приблизилось к ней. Он
сделал резкое движение, вытащил существо, извивающееся в его резиновой
хватке, медленно и осторожно поднес к стене и ударил о кровавое пятно.
Существо ужасно завизжало, и Руди услышал сосущие и глотающие звуки.
Он поднялся по лестнице. На первом этаже он увидел блондинку, которую
звали Адриана. Она лежала, худая и белая, как скатерть, на столе, а трое
остальных впивались в нее зубами, и из гнойных карманов, которые когда-то
были ее грудями и ягодицами, брызгала зеленая жидкость. Они пили эту
жидкость, и лица у них были бледные, а глаза как пятна сажи.
Когда Руди поднимался на второй этаж, его чуть не сбил Виктор,
летевший на тяжелых кожистых крыльях. В зубах он нес кошку.
Он нашел Крис на чердаке. Она разбила череп существу, хихикавшему,
как клавикорды, и теперь всасывала его влажный мозг.
- Крис, мы должны уйти, - сказал он ей. Она щелкнула его длинным
острым грязным ногтем. Он зазвенел, как хрусталь.
На стропилах чердака сидя спал Джон. Челюсти его были вымазаны
зеленым, а на когтях было что-то вязкое.
- Крис, пожалуйста.
Голова его гудела.
Уши горели.
Крис высосала последние капли мозга и почесала вялое тело мохнатыми
лапами. Она присела на корточки и подняла длинную волосатую морду.
Руди побежал.
Он бежал, наклонившись вперед, упираясь костяшками в пол. За его
спиной рычала Крис. Он сбежал на второй этаж, потом на первый.
Чтобы увидеть себя в зеркале в лунном свете, падавшем в окно, он стал
взбираться по стулу на камин. На окне сидела Наоми и длинным языком ловила
мух.
Он отчаянно карабкался, потому что хотел себя увидеть. И, стоя перед
зеркалом, он увидел, что стал прозрачным и пустым внутри, что уши у него
заострились и на их кончиках появились кисточки волос, что глаза у него
стали огромными и болели от света.
И тут он услышал рычание.
Маленький стеклянный домовой повернулся, а оборотень поднялся на
задних лапах и коснулся его, и он зазвенел, как хрусталь.
Оборотень спросил:
- Интересует тебя что-нибудь, кроме любви?
- Пожалуйста, - взмолился маленький стеклянный домовой, но большая
мохнатая лапа разбила его на миллион радужных обломков, и когда эти
обломки разлетелись по замкнутой вселенной Холма, тьма начала сочиться из
молчаливых деревянных стен...
Харлан Эллисон (ELLISON, Harlan)
РАЗРУШИТЕЛЬНАЯ СИЛА
Уильям Шлейхман произносил свою фамилию как "Шляйхманн", но многие из тех
несчастных, которым он делал ремонт, называли его не иначе, как "Шлюхман".
Он спроектировал и построил новую ванную для гостей в доме Фреда Толливера.
Толливеру было чуть за шестьдесят, он только что вышел на пенсию после долгой активной
жизни студийного музыканта и имел глупость верить, что пятнадцать тысяч годовой ренты
обеспечат ему комфорт. Шлейхман же наплевал на все исходные спецификации, подсунул
дешевые материалы вместо полагавшихся по правилам, провел дешевые японские трубы
вместо гальванизированных или труб из напряженных пластиков, срезал расходы на труд,
нанимая нелегальных иммигрантов и заставляя их работать от зари до зари, - словом,
нахалтурил, как только мог. Это было первой ошибкой.
И за весь этот кошмар он еще содрал с Фреда Толливера лишних девять тысяч
долларов. Это была вторая ошибка.
Фред Толливер позвонил Уильяму Шлейхману. Он говорил очень мягко, чуть ли не
извиняясь - настоящий джентльмен никогда не позволяет себе выразить досаду или гнев. Он
ограничился вежливой просьбой к Уильяму Шлейхману: прийти и исправить работу.
Шлейхман расхохотался прямо в телефонную трубку, а потом сообщил Толливеру, что
контракт выполнен до последней буквы и никакие дополнительные работы не
предусмотрены. Это была третья ошибка.
Шлейхман сказал чистую правду. Инспекторов подмазали, и они приняли работу на
законных основаниях согласно строительным кодексам. Формально Шлейхман был чист, и
против него нельзя было выдвинуть никакого иска. С точки зрения профессиональной этики
- другое дело, но это Шлейхмана волновало не более прошлогоднего снега.
Как бы там ни было, а Фред Толливер остался при своей ванной комнате для гостей, со
всеми ее неровностями, швами и трещинами, пузырями винилового пола, обозначающими
утечки горячей воды, и трубами, завывавшими при открывании кранов - точнее, они выли,
если краны все-таки удавалось открыть.
Фред Толливер неоднократно просил Шлейхмана исправить работу. Наконец Белла,
жена Уильяма Шлейхмана, часто отвечавшая на деловые звонки мужу (сэкономить пару
баксов, не нанимая секретаршу, - святое дело!), перестала его соединять. Фред Толливер
мягко и вежливо попросил ее:
- Будьте добры сообщить мистеру Шлейхману (он так и произнес: "Шлейхману"), что
я очень недоволен. Доведите, пожалуйста, до его сведения, что я это дело так не оставлю Он
поступил со мной ужасно. Это непорядочно и нечестно.
А она тем временем жевала резинку и любовалась ногтями. Все это она слыхала и
раньше, поскольку была замужем за Шлейхманом уже несколько лет. Всегда одно и то же,
каждый раз.
- Слушайте, вы, мистер Тонибар или как вас там, что вы ко мне пристали? Я тут
работаю, а не командую. Могу ему передать, что вы опять звонили, и все.
- Но вы же его жена! Вы же видите, как он меня ограбил!
- Так от меня-то вы чего хотите?! Я ваши глупости слушать не обязана!
Тон у нее был скучающий, высокомерный, крайне пренебрежительный тон - как будто
он был чудак, какой-то сдвинутый, требующий неизвестно чего, а не того, что ему должны.
Тон подействовал, как бандерилья на уже взбешенного быка.
- Это просто жульничество!
- Ну скажу я ему, скажу! Господи, вот привязался. Все, кладу трубку.
- Я вам отплачу! Я найду управу...
Она с размаху бросила трубку, щелкнула в раздражении резинкой во рту и принялась
разглядывать потолок. И даже не позаботилась передать мужу, что звонил Толливер.
И это была самая большая ошибка.
Танцуют электроны. Поют эмоции. Четыре миллиарда настроений гудят, как
насекомые. Коллективный разум улья. Эмоциональный гештальт. Копятся и копятся заряды,
сползая к острию в поисках самого слабого места, которое пробьет разряд. Почему здесь, а
не там? Вероятность, тончайшая неоднородность. Вы, я, он или она. Каждый, всякий, любой,
кто был рожден, или кто-то, чей гнев достиг в тот момент критического напряжения.
Каждый - Фред Толливер. Эмоциональный разряд масс.
Подъезжая к бензоколонке, он переключил передачу на нейтральную и заглушил
мотор. Вытащив изо рта трубку, Шлейхман бросил подоспевшему служителю:
- Привет, Джин. Экстрой заправь, ладно?
- Извините, мистер Шлейхман, - у Джина был чуть опечаленный вид, - но вам я
бензина продать не могу.
- Что за черт? У вас что, все кончилось?
- Нет, сэр. Вчера вечером залили баки под самую горловину. Просто я не могу продать
вам бензин.
- Какого черта?!
- Фред Толливер не желает, чтобы я это делал.
Шлейхман уставился на работника заправки. Конечно, он не расслышал. На этой
станции он заправлялся уже одиннадцать лет и понятия не имел, что они знают этого пролазу
Толливера.
- Джин, не будь идиотом. Заправляй чертов бак!
- Простите, сэр. Для вас бензина нет.
- Да кто он тебе, этот Толливер? Родственник или что?
- Нет, сэр. Я с ним не знаком. Появись он здесь прямо сейчас, я бы его не узнал.
- Так какого же... Да я... Да ты...
Но Шлейхману не удалось убедить Джина качнуть хотя бы литр в бак своего роллса.
Как не удалось заправиться и на шести остальных заправках по той же улице. И когда
бензин уже кончался, Шлейхману только и оставалось, что свернуть к тротуару.
Увы, бензин закончился как раз посреди бульвара Вентура. Подъехать к бровке тоже не
удалось - движение, еще секунду назад слабое, вдруг стало таким плотным, что пальца не
просунешь. Шлейхман бешено завертел головой, выискивая путь, но из потока было не
выбраться.
Изрыгая ругательства, он поставил нейтральную передачу, опустил окно, чтобы взяться
за руль снаружи, и вышел из замолкшей машины. Хлопнув дверью и кляня Фреда Толливера
на чем свет стоит, он сделал первый шаг. Раздался мерзкий треск раздираемой ткани -
пятисотдолларовый тончайшего сукна пиджак защемило замком.
Изрядный лоскут пиджака, мягкого, как взгляд лани, сшитого на заказ в Париже,
самого любимого пиджака цвета опавших листьев, обвис, словно половая тряпка. Шлейхман
даже всхлипнул от досады.
- Да что же это творится?! - рявкнул он так, что прохожие стали оглядываться. Это был
не вопрос, а проклятие. В ответ раздался раскат грома. Лос-Анджелес лежал в тисках
двухлетней засухи, но сейчас над головой громоздились черные тучи.
Шлейхман потянулся через окно, попробовал повернуть руль к тротуару, но при
выключенном моторе руль с механической тягой повернуть было трудно. Он напрягся...
сильнее... и что-то хрустнуло у него в паху! Ноги свела дикая боль, и Шлейхман согнулся
пополам.
Перед глазами вспыхнули и поплыли круги. Он неуклюже затоптался на месте, прижав
обе руки к источнику боли. Страдания выжимали мучительные стоны. Шлейхман
прислонился к машине - что-то он себе явно повредил. Через несколько минут ему кое-как
удалось разогнуться. Рубашка пропиталась потом, дезодорант выветрился. Справа и слева
его объезжали автомобили, водители которых осыпали его ругательствами. Надо было
выводить роллс середины улицы.
Держась одной рукой за низ живота, в лохмотьях, оставшихся от пиджака, Шлейхман
по плечо засунул руку в машину, схватился за руль и снова напрягся. На этот раз рулевое
колесо медленно повернулось. Шлейхман приноровился, превозмогая пульсирующую в паху
боль, поднажал плечом на стойку окна и попробовал сдвинуть своего бегемота. Мелькнула
мысль о преимуществах легких спортивных автомобилей. Машина качнулась на сантиметр
вперед - и скользнула обратно.
Едкий пот заливал глаза. Шлейхман, злясь на весь мир, толкал машину изо всех сил,
насколько позволяла боль. Проклятая железяка не двигалась с места.
Все, он сдался. Нужна помощь. Помощь!
Он стоял за своей машиной посреди улицы, лохмотья пиджака трепал ветер, а запах от
Шлейхмана шел такой, будто его уже год как забыли выбросить. Бедняга изо всех сил махал
свободной рукой, призывая на помощь, но никто и не думал останавливаться. Над долиной
прокатывался гром, а там, где лежали, страдая от жажды, Ван-Нюйс, Панорама-сити и
Северный Голливуд, ветвясь, вспыхивали молнии.
Автомобили летели прямо на него и сворачивали в последний момент - как матадоры,
выполняющие сложную фигуру. А некоторые даже прибавляли скорость, и водители,
нависая над рулем, скалились, как бешеные звери, готовые его растерзать. Какой-то датсун
прошел так близко, что своим боковым зеркалом пропахал внушительную борозду в свежем
лаке вдоль всего правого борта роллса. Никто не остановился. Только какая-то толстуха
высунулась из окна, пока ее муж давил на газ, и что-то злобно выкрикнула. Долетело лишь
слово "Толливер".
В конце концов машину пришлось бросить посреди улицы с распахнутым, как рот
голодной птицы, капотом.
До офиса оставалась миля. Надо добраться туда и позвонить в Автомобильный клуб -
пусть пришлют буксир до бензоколонки и там заправят машину.
Толливер, гад! Черт бы побрал старого хрыча!
В офисе никого не было.
Это выяснилось не сразу, потому что в лифт попасть ему не удалось. Шлейхман стоял
перед дверями, переходил от одних к другим, но стоило ему остановиться перед лифтом, как
тот неизменно застревал на втором этаже. И только если появлялись другие пассажиры, лифт
спускался, причем всегда не тот, перед которым стоял Шлейхман. Если он пытался
подскочить к пришедшему лифту, дверь быстро, как будто ведомая разумной злой волей,
закрывалась перед ним. Так продолжалось минут десять, пока Шлейхман не понял наконец,
что происходит что-то ужасное и необъяснимое.
Пришлось идти по лестнице. (Там он поскользнулся и до крови ободрал правое колено,
а каблук застрял в какой-то щели и оторвался напрочь).
Хромая, как инвалид, в болтающихся лохмотьях бывшего пиджака, держась за пах,
Шлейхман добрался до одиннадцатого этажа и попытался открыть дверь.
Впервые за всю тридцатипятилетнюю историю здания она была заперта. Шлейхман
ждал пятнадцать минут, пока какая-то секретарша не выскочила, будто ошпаренная,
прижимая к груди кипу бумаг. Он все же успел ухватить дверь, пока пневматическая
пружина ее не захлопнула. Он ворвался на этаж, словно путник, в бескрайней пустыне чудом
нашедший оазис, и устремился в офис фирмы "Шлейхман констракшн корпорейшн".
Офис был пуст.
Но не заперт. Наоборот, широко распахнутые двери гостеприимно зазывали воров. Ни
приемщиц, ни оценщиков, и даже Белла, его жена, которая служила секретаршей, тоже
где-то болталась.
Впрочем, она хоть записку оставила. Записка гласила:
"Я от тебя ухожу. Когда ты это прочтешь, я уже побываю в банке и сниму деньги с
нашего счета. Искать меня не надо. Пока".
Шлейхман сел. Он ощутил приближение чего-то, что с уверенностью назвал бы
мигренью, хотя никогда в жизни мигренями не страдал. Как говорится, "Хоть стой, хоть
падай".
Сомнений у Шлейхмана уже не оставалось. Он получил более чем достаточно
доказательств, что мир охвачен какой-то злой и явно антишлейхмановской волей. Эта воля
все время старается до него добраться... уже добралась на самом деле, и вполне
упорядоченная комфортабельная жизнь превратилась в кучу мерзкого, гнусного собачьего
дерьма.
И эта сила называлась Толливер.
Фред Толливер... Но каким образом?
Вопрос был риторическим. Творилось что-то необъяснимое. Никто из знакомых и
незнакомых, ни Джин на бензоколонке, ни люди в автомобилях, ни Белла, ни его служащие,
тем более дверца автомобиля или лифты здания вообще не знали, кто такой Толливер! Белла,
положим, знала, но что ей до Толливера?
Ладно, с Беллой более или менее ясно. Значит, она все-таки не простила ему тот
совершенно несерьезный эпизод с лаборанткой из Маунт-Синая. Ну и стоило из-за пустяка
ломать хорошую жизнь? Черт бы побрал этого Толливера!
Шлейхман хлопнул ладонью по столу, слегка промахнулся, попал по краю и загнал в
ладонь огромную занозу, а пачка телеграмм подпрыгнула и рассыпалась по столешнице и по
полу.
Завывая от боли, он высасывал занозу из ладони, пока та не вышла. Одной из
телеграмм обернул ладонь, пытаясь унять кровь.
А в телеграммах-то что?
Шлейхман открыл первую. "Бэнк оф Америка", Беверли-Хиллз, филиал 213, имел
удовольствие известить его, что они желают потребовать назад полученные им ссуды. Все
пять, пожалуйста. Открыл вторую телеграмму. Его брокер с радостью информировал, что все
шестнадцать пакетов акций, на которых он играл (естественно, на разнице курсов без
предварительной оплаты), резко упали за нижний край списка главных акций, и если
господин Шлейхман не явится сегодня до полудня с семьюдесятью пятью тысячами
долларов, его портфель будет ликвидирован. Стенные часы показывали без четверти
одиннадцать (а не остановились ли они?). Открыл третье послание. Классификационный
экзамен он завалил; сам Вернер Эрхард лично прислал уведомление, где тоном, который
Шлейхман счел неуместно злорадным, сообщал, что Шлейхман "не обладает сколько-нибудь
значительным потенциалом, который стоило бы развивать". Четвертая телеграмма. Из
Маунт-Синая сообщали результат реакции Вассермана - положительная. Пятая. Налоговая
инспекция с ума сходила от радости, извещая, что планирует провести аудиторскую
проверку его доходов за последние пять лет и ищет в налоговом законодательстве лазейку,
чтобы проверить его доходы чуть ли не со времен Бронзового века.
Там их было еще пять или шесть штук, этих депеш. Шлейхман даже не стал вскрывать
конверты. Ему было абсолютно безразлично, кто там умер, и он не горел желанием узнать о
последнем сообщении израильской разведки, что он, Шлейхман, есть не кто иной, как
гестаповец Бруно Крутцмайер из Маутхаузена, по кличке "Мясник", лично ответственный за
смерть трех тысяч цыган, профсоюзных деятелей, евреев, большевиков и демократов
Веймарской республики. Не хотел он также знать, как министерство геодезических
наблюдений и изучения береговой линии США с глубоким удовлетворением сообщит ему,
что на том самом месте, где он сидит, сейчас разразится землетрясение и весь дом рухнет в
центр Земли, в океан расплавленной магмы, в связи с чем страховка жизни мистера
Шлейхмана аннулируется.
Пусть себе лежат.
Часы на стене остановились намертво.
Потому что электричество отключили.
Телефон не звонил. Шлейхман поднял трубку. Тоже глухо.
Толливер! Толливер! Как он это все устроил?
В упорядоченной Вселенной с землечерпалками, экскаваторами и армированным
бетоном такое просто не может происходить.
Шлейхман сидел, мрачно мечтая о самых разных казнях, которым он подверг бы этого
старого сукина сына Толливера.
Тут над ним взял звуковой барьер про
...Закладка в соц.сетях
