Абзац: Полный самый		URL: https://lib.co.ua/sfiction/ellisonharlan/rasskazy.jsp

	Рассказы

	Харлан ЭЛЛИСОН 	РассказыБелое на белом. БЕГ С ЧЕРНОЙ КОРОЛЕВОЙ. Боль одиночества. Бригада ПЪЁЛ-ПЪЁБ. В СОАВТОРСТВЕ С МАЛЕНЬКИМ НАРОДЦЕМ. Даже нечем подкрепиться. Джеффри пять лет. "Кайся, Паяц!" - сказал Тиктак. ПРИСЛУШАЙТЕСЬ. ПЫЛАЮЩЕЕ НЕБО. РАЗБИЛСЯ, КАК СТЕКЛЯННЫЙ ДОМОВОЙ. РАЗРУШИТЕЛЬНАЯ СИЛА. СОЛДАТ. У МЕНЯ НЕТ РТА, ЧТОБЫ КРИЧАТЬ. ФЕНИКС. ЧУЖОЕ ВИНО. ЭРОТОФОБИЯ.
 Харлан Эллисон Белое на белом
 	Проснулся Поль на огромной круглой кровати. Нагое тело покрывали атласные простыни. Прямо перед глазами оказались раскрытые застекленные двери и первое, что он этим утром увидел, была загадочная лазурь Эгейского моря - под самым балконом виллы. Потом он повернулся к графине. Та наблюдала за ним с заоблачной высоты многих лет, прожитых в роскоши. В глазах женщины, как и в море, - загадочная лазурь. 	- И что я в тебе нашла? негромко спросила она. 	Вопрос отдавал презрением к себе и печальным сознанием того, что она неизбежно стала тем, что позволила сладострастию из себя сделать. Поль сел на кровати и поворошил свои светлые волосы. 	А потом одарил женщину твердым и многозначительным взглядом тем, что когда-то так безотказно действовал на жену бывшего премьера Юго-Восточной Азии, - ответил без слов. 	- Да, Поль, - проговорила графиня, - а ты и вправду свинья. В голосе ее прозвучало желание. 	Тогда Поль взял эту женщину и выплатил ей все свои сегодняшние долги. Оттрахал по-звериному, мысленно все еще блуждая в недавнем сне - в том самом сне, что снился ему снова и снова. Во сне про одну-единственную, постоянную женщину, от которой не придется уходить. Блуждая в заветном сне, Поль в то же время ясно сознавал, что судьба его уже предрешена слишком многими годами порочных сделок. 	Когда он снова отполз на свою сторону громадной кровати, графиня, глядя на лазурное море и мысленно жонглируя словами "жиголо" и "альфонс", выдохнула: 	- От Греции уже тошнит. Хочу уехать. 	Поль соскользнул с кровати и быстро прошел на балкон. 	Ну и куда теперь? В Париж? На Лазурный берег? В Марракеш? Кататься на лыжах в Стоув, штат Вермонт? Да какая разница? Куда угодно, с кем угодно и сколько угодно! С любой! Пока ей не надоест. Пока она не швырнет ему в лицо "альфонс" или "дамский угодник". Пока не выставит его за дверь. И все же Поль знал - где-то есть женщина. Особенная женщина. Та, которая за гладкой бронзовой мускулатурой разглядит его душу. А душу свою он еще не потерял. Душа его, пусть чахлая и истощенная, по-прежнему при нем - и когда-нибудь он непременно найдет ту женщину. А уж она его не бросит. Никогда. 	В тот же день они покинули виллу в Афинах. 	Графиня решила, что ей потребны приключения. Нет, никаких скачек с охотничьими псами в Суссексе, никакого катания на тобоггане в Швейцарских Альпах, никаких гонок за газелями в Африке. На сей раз графиня вознамерилась искать приключений в Тибете. Если точнее, на Эвересте. 	Не на самой, разумеется, вершине - и даже не на южном склоне, где дилетанты, орудуя кошками и крюками, совершают простенькие подъемы, а потом довольные возвращаются в клубы, где можно от души врать про свои подвиги. Нет, у предгорья. В диком и коварном месте, где графиня и ее фаворит смогут вдоволь насладиться укусами лютого ветра, пройтись по глубокому снегу и вновь почувствовать, что еще не совсем оторвались от жизни. 	Их шерп, морщинистый старик, слыл человеком излишне прямодушным и стойким в самых отчаянных ситуациях. Вместе с ним они и приступили к подъему. 	Но даже самые продуманные набеги на дальнюю кромку риска могут завести дальше желаемого. Где-то за пятым плато на них вдруг обрушилась снежная буря. Сразу принялась швыряться тяжелыми снежками в защитные очки, наводя ужас и на графиню, и на ее статного, крепкого Поля, заставляя обоих плотнее кутаться в свои штормовки. 	Поль погрузился в мечтания о теплых краях. Потом твердо решил: выберется из этого белоснежного кошмара и тут же порвет с графиней. Или она с ним. 	Лагерь они разбили на небольшом открытом участочке у самой каменной стены высоко на горном массиве. Ветер выл и хлестал по брезенту палатки - а двое искателей приключений прижимались друг к другу и пили кофе из алюминиевых кружек. 	- По-дурацки получилось, - обронил Поль. 	- А мне нравится дурить, - с вызовом отозвалась графиня. - Хочешь, обеспечу тебе все мыслимые дурости? 	Так завязался спор - и все катилось по наклонной, пока Поль не понял, что если останется в палатке, то утром шерп найдет в ней как минимум один труп. 	Тогда он, поплотнее закутавшись, вышел на террасу и прошел несколько метров вдоль горного склона. Только несколько метров и потребовалось. Поль мгновенно потерялся. Обе палатки исчезли в бешеной белизне свирепствующей бури. 	Тут Поля одолел страх - и он впервые понял, где он и что делает. Тогда, вытянув перед собой руки, он пошел вслепую, надеясь наткнуться на скалу и по ней вернуться обратно. Но скала тоже куда-то делась. Снег залеплял защитные очки - а стоило очистить, как их тут же залепляло снова. Поль опустился на колени. Умей он плакать, обязательно бы заплакал. 	Дальше он пополз на четвереньках. 	Полз целую вечность. 	А потом, в мгновение внезапного затишья, сквозь несущийся на него шторм Поль заметил разрыв в снежной стене. Отчаянно рванул туда - и вскоре заполз в пещеру. Пещера оказалась неглубокой, но темной и хорошо защищенной от ветра. Сначала Поль просто привалился к стене и вволю втягивал в себя морозный воздух. Наконец сбросил защитные очки и откинул воротник меховой штормовки. 	Потом огляделся. 	В пещере, несмотря на эпилептические корчи бушующей снаружи бури, несмотря на отчаянные вопли ее проклятой души, царила какая-то странная тишина. Тут в дальнем углу что-то зашевелилось. Поль ожесточенно моргал. Заледеневшие ресницы оттаивать не торопились. Никак не удавалось разобрать, что же там такое. 	А потом оно встало. 	Кричать Поль не мог. Крик застыл у него в горле - точно так же, как застыл и весь мир вокруг. 	Громадное белое существо неуклюже поплелось к Полю, и теперь он смог разобрать его очертания. Гигант ростом метра два с половиной. Могучий торс. Ноги подобные стволам деревьев. Все тело покрыто шелковистой белой шерстью - густой, как у овцы. На месте лица из двух слитков черного огня выглядывало что-то отдаленно похожее на человечность. А нос куда ближе к носу орангутана. Широкий, как у гнома, рот. Существо нависло над человеком - а тот лежал, будто парализованный. 	Потом мерзкая тварь нагнулась и подняла Поля. Прижала его к себе - и мужчину сразу же обдало ее отвратительным дыханием. "Чем же надо питаться, чтобы так вонять?" - с ужасом подумал Поль. 	Тварь что-то забормотала. Утробные звуки. Теплые, мелодичные звуки - откуда-то из самого ее нутра. 	И тут, широко распахнув глаза - а потом захлопнув их от страха перед подступающим безумием, - Поль осознал, что наконец нашел себе постоянную женщину. Ту верную женщину, которой сможет принадлежать вечно. 	Да, это существо было суженой Поля - и хохот графини вперемежку с "альфонсами" и "дамскими угодниками" зазвенел у него в голове. А йети крепко прижимала его к себе, защищая от бури, пока они выбирались из пещеры и поднимались по горе в гиблую ночь обретенной вечности. 	Логика была железной. А антропологам следовало предполагать, следовало знать с уверенностью - если есть на свете снежный человек, то... 	Интуиция не подвела Поля. На свете и вправду существовала вечная любовь.
 			 Харлан ЭЛЛИСОН
 			 БЕГ С ЧЕРНОЙ КОРОЛЕВОЙ
 	Только за десертом он заговорил о том, что ему пора собираться. Она даже не заметит, как он уйдет, и уйдет гораздо дальше, чем она думает. 	Она заплакала. 	- Я с тобой. Ну, пожалуйста, возьми меня. 	Как объяснить ей, что взять ее туда он не сможет? Ему нельзя брать с собой ничего и никого. Пытаясь успокоить ее, он повторил, что для нее он останется здесь. Рядом с ней. 	Она решила, что он говорит о своем присутствии в переносном смысле. Привычка употреблять иной раз поэтические сравнения придавала ему особое очарование в ее глазах. 	- Мне не нужна память о тебе, мне нужен ты сам. 	- Это я и буду. Просто другой я, следующий. 	Последние слова вызвали новый поток слез. Он обошел вокруг полированного столика, который она, готовясь к долгожданному свиданию, так старательно протерла специальным составом с запахом лимона, крепко обнял ее, и горькое чувство утраты пронзило его от этого запаха, от легчайшего аромата ее свежевымытых волос. 	- Я люблю тебя, - проговорила она сквозь рыдания. 	Он ответил, что знает и что тоже любит ее. Уверял, все обойдется и плакать не стоит. Все это было совершенно справедливо. Еще он сказал, что она даже не поймет, что с нею больше не он. То есть он, конечно, но другой. И это была тоже чистейшая правда, хотя настроение у нее от этого не улучшилось. 	Затем он честно сказал, что думает. 	- Знаешь, это не любовь. Мы сошлись на перекрестке жизни, твоей и моей. 	Смысл его слов не дошел до нее. Она понимала только одно: он разлюбил ее и готов бросить. 	Она выбежала из комнаты и заперлась в ванной, а он потихоньку вышел, не желая причинить ей еще большее страдание, потому что, если быть честным до конца, он любил ее сильнее, чем всех женщин, которые были у него в жизни. 	В этой жизни он прожил всего одиннадцать месяцев. 	Он снял с вешалки куртку, взял шарф, не забыл и маленький подарок, который обнаружил на своем рабочем столе, - стеклянную фигурку панды, красиво перевязанную ленточкой. Вряд ли удастся провести ее с собой, но чем черт не шутит. 	Нужно попробовать, и не только потому, что для нее было бы жестоким ударом обнаружить, что подарок, с любовью выбранный ею, забыт на столе. Он хотел попробовать, потому чувствовал: ее он должен запомнить. 	Он неизбежно забудет ее, как и многих других, до нее, что были во множестве его прошлых жизней. Но как ребенок в память о чудесном лете хранит какую-нибудь необыкновенную раковину или камень, так и он всякий раз пытался пронести с собой дорогую для него вещицу. 	В кабине допотопного, скрипучего лифта он почувствовал, что вот-вот уйдет. Ощущение напомнило ему, как начинается грипп. Он узнал это недомогание еще когда они сидели за столом. Сухость и неприятное пощипывание в горле. Затем состояние, которое ему никогда не удавалось определить: будто в горло проскочил большущий кусок мороженого. Болели суставы, слезились глаза. 	Хорошо, что он угадал приближение этого состояния и успел уйти до того, как исчезнет. Она, бедняжка, не пережила бы, произойди замена его двойником на ее глазах. 	Он прислонился к стенке кабины, надеясь, что лифт не вызывали снизу и ему посчастливится уйти не замеченным никем, пока лифт не достигнет первого этажа. Он судорожно хватал воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Еще мгновение - и его не стало. 	Кабина опустела, лишь в воздухе таяло искрящееся облачко, да чувствовался сладковатый запах: так пахнут нагретые солнцем гроздья, которые вот-вот брызнут соком. 	А он ушел из этой жизни. Здесь его звали Алан Джастис, и теперь человек с таким именем перестал существовать. Он растворился в сверкающем облаке, когда лифт проходил между четырнадцатым и пятнадцатым этажами высотного здания Шестьдесят третьей Ист-стрит в Нью-Йорке. В то мгновение, когда это произошло, из дверей конторы "Стейнвей и сыновья" на Пятьдесят седьмой Ист-стрит, где размещалась знаменитая фирма, изготовляющая рояли, вышел человек, как две капли похожий на Алана Джастиса, и торопливым шагом направился через Пятую авеню к Шестьдесят третьей улице. Лишь одет он был совершенно по-другому, что и явится причиной минутного замешательства, когда ровно восемнадцать минут спустя он позвонит в дверь квартиры на Шестьдесят третьей Ист-стрит. Дверь откроют, его душевное смятение уляжется, и он скажет красивой девушке с темными волосами и с покрасневшими от слез глазами: 	- Кэтрин? Привет. Я - Аллен. 	Пройдут недели, прежде чем она осознает, что перед ней именно Аллен, а не Алан. Заметит и другие мелочи, отличающие его от того, прежнего: например, исчезнувшая родинка на левом плече. Теперь, принимая душ, он не будет напевать мелодии шлягеров, как любил это делать раньше. Теперь ему по вкусу брюссельская капуста, а сувенирная монетка в виде головы бизона, которую он хранил как талисман, будет потрачена вместе с прочей мелочью, потому что для Аллена эта пятицентовая монетка не значила ровным счетом ничего. 	Ночью, в постели, Кэтрин все-таки обнаружит некоторую перемену к лучшему в человеке, который вышел из ее квартиры и через полчаса возвратился назад. 	Нет худа без добра...
 	Алан задержал дыхание, проходя сквозь мембрану. Так он называл преграду, которую ему приходилось преодолевать и которая на ощупь была, словно мягкая, податливая поверхность надутого резинового шарика. Минута, в течение которой он уходил, длилась вечность. Руку с зажатой в ней стеклянной фигуркой панды он держал в правом кармане. Теперь она была пуста. "Прощай, Кэти", - успел подумать он. Мысль о ней становилась все более расплывчатой, смутной, еще немного - и он навсегда забыл о ней. 	- Здесь запрещено спать! Эй, парень, давай отсюда, - произнес чей-то голос над самым его ухом. 	Он поднял глаза. Полицейский рассматривал его, сочувственно кивая. Покрасневшие сосуды на одутловатых щеках и носу свидетельствовали о том, что крепких напитков он отнюдь не чурается. "Ты бы сам запил, если бы каждую ночь торчал на улице, да высматривал пьяниц", - сказал себе Алан. 	- Я не сплю, командир, - произнес он вслух и поднялся на ноги. - Просто задумался, за луной наблюдаю, размышляю о том, как неумолимо бежит время. 	В новой жизни у него, судя по всему, обнаружился дар красноречия. Это ему понравилось. 	Он шагнул на тротуар. Осмотрелся: квартал аккуратных, ухоженных особняков; движение на улицах незначительное. Первая машина, которую он заметил за это время, двигалась на воздушной подушке, не оставляя после себя неприятного дыма и запаха. 	Полицейский внимательно рассмотрел его и отступил назад, чтобы увеличить дистанцию между ними на случай, если в руке у нарушителя порядка появится оружие. Внезапно выражение его лица изменилось. Он отметил дорогой, хорошего покроя костюм, начищенные туфли, в блеске которых отражались огни уличных фонарей. Произвели на него впечатление тщательно выбритые щеки, аккуратная стрижка и едва уловимый аромат дорогого лосьона после бритья. 	- Простите, если потревожил вас, сэр. Я-то думал забулдыга какой прикорнул. 	- Ничего страшного, командир. Все равно сидеть тут становится холодно. Что-то задержался я по дороге домой. 	- О... неужели мистер Джастмен? 	Теперь лицо Алана было хорошо различимо в электрическом свете. Алан улыбнулся полицейскому. 	- Передавайте от меня привет вашей матушке, мистер Джастмен. 	Мощной левой ручищей он прикоснулся к черному лаково блестевшему козырьку фуражки - жест столь же традиционный, как и то почтение, с которым мелкие городские служащие относятся к высокопоставленным семьям. Полицейский скрылся за углом, но Алан Джастмен все еще продолжал раздумывать, идти ли ему немедленно домой. 	Резкий, пронзительный звук саксофона, вспоровший это пустое мгновение, донесся из освещенного окна. "Идти домой придется, ничего не поделаешь, - решил он, и при мысли об этом ему представился водоворот, затягивающий его в свою зловещую, мутную глубину. - Надо идти. Мать будет волноваться". 	Он вошел в полутемный коридор. Единственный источник света здесь, украшенный бусами светильник, стоявший на шкафу, позволял смутно разглядеть часть лестницы, ведущей на верхний этаж. Там, на площадке, он заметил инвалидное кресло матери. Значит, ее уложили в постель, и дневная сестра ушла, предоставив мать суетливым заботам ее шутовской камарильи. 	Он помедлил, опершись на перила. Сверху доносился неприятный, резкий смех и отвратительное бренчанье ситара, которое будет преследовать его всю ночь. 	Он повернул обратно, но с верхней площадки резко прозвучал женский голос: 	- Разве ты не поднимешься, Элвин? 	Значит, его уже заметили. 	Полумрак, окутавший лестницу, не мог скрыть сверкающей наготы ее бедер, полуприкрытых разлетающимся домашним одеянием. Она поднесла палец к губам. Ему показалось, что он видит отливающий черным лаком ноготь. 	Он начал медленно подниматься по ступенькам. Она спокойно поджидала его. Когда между ними оставалась только одна ступенька, она протянула руку и обняла его за шею. Посмотрев сверху вниз ему в глаза, улыбнулась хищной улыбкой собственницы. 	- Твоя мать ждет тебя. Да и мы все заждались. 	Она повела его в огромную спальню. Там, в приглушенном свете ночника, хоровод неясных теней окружал постель его матери - мать напоминала пожелтевшую, иссохшую мумию, уложенную высоко на подушки. 	Все не так плохо, как он ожидал. Слава Богу, сегодня нет слепого ребенка. И безрукой женщины тоже нет. 	Он сравнивал себя с китайским ларчиком, в котором спрятан еще один, а там еще и еще... Или с русской матрешкой - снимается верхняя, а под ней видна другая матрешка, поменьше, и так до самой крошечной матрешки в центре, такой крошечной, что лица уже не разглядеть. 	Однажды в самый обычный, ничем не примечательный день он испытывал момент глубочайшего прозрения. Задолго до него это знание снизошло до Джордано Бруно, Калиостро и Давида Юма, Конфуция, Тита Ливия [Ливий Тит (59 до н.э. - 17 н.э.) - римский историк], Мухамеда, Кассиодора [Кассиодор (ок. 487 - ок. 578) - писатель, автор "Истории готтов"] и американки Сильвии Платт [Платт Сильвия - американская поэтесса]. Как и они, он понял, что в жизни нет места случайности, да и вообще не существует отдельной человеческой жизни с ее удачами, совпадениями и верой в чудеса. 	А есть лишь переход из одной жизни в другую, немногим отличную от предыдущей, а затем - дверь, ведущая в следующую жизнь, и так до бесконечности. 	Он открыл для себя, что человеческие существа бессмертны, поскольку жизнь не имеет конца, но разворачивается в длительной серии жизней. Все живое не просто подвергается реинкарнации, как иногда считают, но перемещается неугасимой искоркой сквозь ряд следующих друг за другом существований в соприкасающихся вселенных. И каждая новая жизнь меняет человеческую личность, и чем больший путь проходит человек, тем разительнее перемены. 	Однажды ему подумалось, что идею целостности и единства жизни как нельзя лучше воплощает в себе многослойная восточная пахлава - пирог, сложенный из множества тончайших клейких пластов, слившихся вместе так крепко, что и не поймешь, где кончается один и начинается другой. 	О какой случайности, каком неожиданном везении могла идти речь, если человеку заранее предначертано, проскальзывая сквозь мембрану, разделяющую миры и вселенные, проживать следующие жизни в новых ипостасях своего "я"! Редко, но бывало так, что новая жизнь складывалась удачнее предыдущей. Иногда она оказывалась во сто крат хуже прежней и становилась просто невыносимой. 	Он привык воспринимать окружающее, как промежуточную станцию на пути, не имеющем конца. Через эту станцию пролегал путь каждого живого существа, неумолимо двигавшегося к своему следующему воплощению. Все, кто скользили мимо этого полустанка под названием "жизнь", даже не подозревали, что однажды они уже делали здесь остановку, ибо при переходе сквозь мембрану память о прошлой жизни стиралась. Никто из живущих на Земле не предполагал, что в недрах его сегодняшнего "я" запечатлен след его жизни в ином обличье. 	У него же произошел внутренний сбой, и память о том, где и кем он был раньше, не покинула его. Нечто подобное, должно быть, испытали Карл Маркс, Леонардо да Винчи и многие другие великие люди. Пусть воспоминания эти были обрывистыми и неясными, они все же теплились в нем, тогда как участью других было полное забвение своего прошлого. Он вдруг почувствовал, что сущности, составляющие последовательность его воплощений, когда приходит время, меняются местами. Кто-то, с силой напирая сзади, выталкивает тебя в неизвестность, а сам занимает твое место. И его, наверное, точно так же выталкивает еще один. Впрочем, и сам ты, попав сюда, разве думал о том, чье место ты занял? Словно кошки, оттирающие друг друга от плошки с едой. Одно он знал наверняка: двум его воплощениям не место под одним небом, а значит - снова в путь, не имеющий конца. Сколько сотен, тысяч, миллионов жизней прожилок с момента своего рождения? 	Больше всего на свете он хотел попасть в счастливую жизнь и на этом прекратить свой бег в никуда. Остаться в ней. О, если бы только его не толкали сзади! Полицейский, склонившийся над ним и брезгливо тронувший его кончиком ботинка со словами: "Вставай, парень, давай отсюда", - вот она, его жизнь. Отыскать свою тихую пристань, где каждый день приносит удовлетворение и радость, и бросить там якорь. Но тот, кто шел сзади, он тоже мечтал получить свой кусок пирога, и так каждый нажимал на следующего, чтобы самому вырваться вперед. Правда, трудно польститься на ежедневный кошмар его жизни рядом с матерью и ее полоумными калеками. Элвин Джастмен томился в ожидании ухода.
 	- Где же ты был вечером? - спросила мать. 	Ее слабый, надтреснутый голос был еле слышен. Сколько времени она протянет еще в этом состоянии? 	Дневная сестра и морщинистая горбунья, которая гадала матери на картах, толклись возле постели, взбивая подушки, смачивая ей рот, поглаживая больные места. Окинув взглядом эту сцену, он обратился к матери: 	- Мама, почему ты не хочешь умереть, чтобы перейти в другую, лучшую жизнь? 	Губы ее задрожали, но она ответила: 	- О чем ты говоришь? Ведь я вырастила тебя. Самое меньшее, чем ты можешь отплатить мне, это быть со мной рядом до последнего вздоха. 	- Когда он будет, этот последний вздох! 	- Слава Богу, медицина в наше время творит чудеса. 	В трубке, отходившей от ее горла, послышалось бульканье. 	- Да уж, слава Богу, - отозвался он. 	- И все-таки... где ты был? Из-за тебя нам пришлось перенести сеанс. Иногда в тебе пробуждается нечто возвышенное. Пожалуй, это лучшее, что есть в тебе, сын. 	- Я гулял, мама. Общался с космосом и заодно с полицейским. 	- Вот смотрю я на тебя и удивляюсь, неужели это мой сын? 	- Не ты одна удивляешься. Так что у нас сегодня вышло на картах? Надеюсь, убийства матери нам не нагадали? 	К нему подошла дневная сестра. 	- Она снова заснула. 	- Ну слава тебе, Господи, медицина и впрямь творит чудеса, - пробормотал он, выходя из комнаты. 	Где-то в прошлом человек по имени Алан радовался жизни - как-никак она сложилась гораздо удачнее той, что он оставил позади, - и этот человек с полным основанием страшился будущего. "Скорее бы убраться отсюда ко всем чертям", - подумал Элвин Джастмен. 	Но в его силах было только отчаянно сопротивляться тому, кто уже подталкивал его сзади. Если предположить, что следующая жизнь Элвина окажется вполне сносной, то понятно, что человек, которому она досталась, будет сопротивляться давлению с не меньшим упорством, чем когда-то цеплялся за свою жизнь Алан Джастис. Хотя Аллен, войдя в силу, все же справился с ним. 	Так Элвин прожил еще девять лет в своем мрачном доме вместе с матерью и ее увечными приживалами. В воскресенье вечером, подбрасывая дрова в старинную печь, он почувствовал, как отвращение к самому себе переполняет все его существо, и ему захотелось плакать. Вот оно, избавление от этой жизни! Слезы облегчения струились по лицу Элвина. Наконец-то! В следующее мгновение его со страшной силой вдавило в мембрану. Он еще успел посочувствовать своему двойнику, которому суждено заменить его у постели умирающей матери. 	Еще один миг - и он проскочил в свою новую жизненную колею. Элвин Лакмен, оплакивающий утрату горячо любимой матери, - вот, кем он стал теперь. Чтобы покинуть дом, где все бередит душу, он, заключив контракт на два года, уходит плавать моряком торгового флота. С течением времени его душевная боль не утихает, не приносит облегчения и череда случайных, лишенных всякой теплоты связей. Женщины смеются над ним и презирают, считая слабаком. Может быть, страдания - это кара, которую он несет за гибель матери? Но он нисколько не повинен в ее смерти. После того как операция показала, что страшная опухоль, точно спорынья на ржаном поле, проросла метастазами по ее телу, участь ее была решена. Теперь он понимал, что никогда не будет счастлив, никогда не забудет свое горе. 	Он так и не женился. Год от года он становился все более чудаковатым, все сильнее отдаляясь от людей. Случалось, во время ночной вахты он раздевался донага и, положив рядом с собой одежду, трепетно вслушивался в шум моря, пытаясь ощутить те животворящие, рожденные в недрах Земли, токи энергии, о которых он прочел в заумном фолианте, приобретенном в грязной лавчонке на окраине Гонконга. 	Рассудок неотвратимо покидал его. Безумие еще могло бы отступить, будь у него надежный круг верных друзей. Все вместе они попытались бы удержать стремительно ускользающее от него чувство реального. Но он был один. Его начали преследовать галлюцинации, и часто, стоя на вахте, один-одинешенек среди бескрайнего морского пространства, он вел с собой долгие беседы. Моменты просветления наступали все реже. От мучительного конца его спас пробудившийся в душе ужас воспоминаний о той жизни, в которой он был Элвином Джастменом. Неведомая сила давила на него изнутри. 	Годы существования рядом с мучительно умирающей матерью и ее сборищем уродов. Мрачный дом... Это была та жизнь, о которой он, Элвин, совершенно забыл. Но ведь, когда Элвин освободился от этого кошмара, его место занял другой, и теперь этот другой точно так же хочет вырваться. Давление его иной ипостаси, рвавшейся на свободу, помогло Элвину и на этот раз. 	Когда корабль сделал остановку в лондонском порту, Элвин Лакмен сошел на берег вместе со всеми. Уход настиг его внезапно. Он сидел на веслах маленькой прогулочной лодки, которую вел вдоль берега. Дыхание резко перехватило, и он закашлялся, словно проглотил слишком большой кусок мороженого. Потом прижался лицом к днищу лодки и ушел из этой жизни. 	Лодка еще долго покачивалась на воде. Владельцу лодочной станции ничего не оставалось, как примириться с тем, что ему не с кого требовать плату за дополнительное время пользования лодкой. Сверх того ему пришлось выдать три с лишним фута тому человеку, который обнаружил пустую лодку, далеко унесенную течением. 	Казалось, жизнь его состоит из одних только черных полос. 	Он вновь пришел в мир как Уильям Раклин, рабочий завода в Ливерпуле. Серое, беспросветное существование. Прозябание, а не жизнь. И так три года. 	Затем появился Вильгельм Рихтер, умный, талантливый. Как он ненавидел всех вокруг! Ему завидовали, а его неудачи в жизни объяснялись поисками посредственностей, которым не давал покоя его талант. Он презирал себя за то, что он, считающий себя на голову выше других, вынужден угодничать перед начальством и льстиво улыбаться вместо того, чтобы заявить в лицо бездарностям, что он о них думает. Он знал, что сильным мира сего нравится унижать его. Знал, что Айрис опять изменяет ему с одним из своих прежних любовников, вот только с кем именно, он не мог сказать точно. 	Это продолжалось девять месяцев и пятнадцать дней. 	Был еще Вальдемар ван Ренсбург, живший в окрестностях Гааги. Жизнь, не лишенная приятности, не бесконечно однообразная. Его семейство состояло из жены по имени Трина и детишек: Ханса, Карела и маленькой Вильгельмины, названной в честь королевы, упокой. Господи, ее душу. В этой жизни у него была табачная лавка и трехнедельный отпуск, который он проводил в Бельгии. Всего один год такого благополучия - и он готов был бежать, куда глаза глядят. Теперь он сам напирал на того, кто должен был освободить ему место впереди, и ему удалось проскользнуть в следующий слой пахлавы. 	На этот раз переход прошел не так легко и плавно, как всегда. Вот что, наверное, испытывает человек, рождаясь на свет. Его сдавливало со всех сторон, тащило, тянуло куда-то и наконец бросило на мембрану. С первого раза ему не удалось преодолеть преграду. Казалось, будто эта стена, разделяющая миры, сделана из гораздо более прочного материала, нежели все остальные, через которые он проходил раньше. 	А может быть тот, другой Элвин, из будущего преграждал ему путь в новую жизнь и, сопротивляясь изо всех сил, пытался повернуть поток времени вспять? Ему приходилось испытывать такое напряжение, словно это он сам движется против течения. Он отметил все это скорее машинально, пока находился во взвешенном состоянии между двумя мирами, и понял, что в этом переходе наметилась какая-то аномалия. 	Теперь от него мало что зависело, ему все равно не выдержать мощный натиск идущих сзади. Все они - Алан, Аллен, Элвин, Уильям, Вильгельм - стремились выйти из своего невыносимого существования. Под их напором он прорвал мембрану и прошел в новый мир. 	В первые мгновения после ухода он, как всегда, еще мог восстановить в памяти долгую цепь своих странствий во времени. Нет, не каждую жизнь в отдельности, а лишь общую панораму, на общем, смазанном фоне которой ярко проступали отдельные фигуры: танцор зажигательного фламенко, голландский землекоп, измученный тяжким трудом крепостной, царедворец династии Медичи, могильщик в маленьком датском городке, туземец с островов Меланезии, скользящий по океанским просторам в своей легкой лодочке. 	Каждый раз, когда в глубинах его существа оживала память о прошлых жизнях, он вспоминал ту сцену из знаменитой сказки, где Алиса во весь дух бежит вместе с Черной Королевой, оставаясь при этом на одном и том же месте [имеется в виду известная сцена из второй главы сказки Льюиса Кэрролла "Алиса в Зазеркалье"]. Так и он, беги не беги, все равно не вырвется из заколдованного круга своих жизней. 	Он стряхнул оцепенение и открыл глаза. На него смотрело его собственное лицо. Сам он сидел в мягком кресле. В гостиной приятно пахло табаком, потрескивал камин, стены были заняты книжными полками. Он готов был поклясться, что видит свое лицо не в зеркале. 	- Вальдемар? - спросил человек с его лицом. 	- Да, Вальдемар - это я. А вы?.. 	- Уолли Ванаувен. И уходить я не собираюсь. 	Память о прошлом ускользала от него. 	- Вы... не собираетесь... что? 	Тут Уолли размахнулся и влепил ему пощечину. Голова Вальдемара мотнулась из стороны в сторону, однако сознание прояснилось. 	Уолли повторил резко, напористо: 	- Я не собираюсь уходить, малыш. Попробуй взять себя в руки. Мне нужно, чтобы ты все помнил, а то я замучаюсь с тобой. 	- А вы помните все? 	- Разумеется. И Элвина с его полоумной старухой, и параноика Вильгельма. Спроси, чего я только не помню с тех пор, как топал с пехотой. Ты сам-то забыл, наверное, про того парня, что умер от гангрены? И эта ужасная дизентерия. 	- О, Господи! Я вспомнил! Вспомнил все, о чем вы говорите. 	- Ха! Да это, если хочешь знать, мелочь по сравнению со всем остальным, что хранится у меня в памяти. Воспоминания об этих кошмарах придают особую прелесть моей нынешней жизни, если ты еще не понял, как она хороша. О лучшей доле и мечтать не приходится. Приз, вопреки всем законам доставшийся мне в игровом автомате. Любой из тех бедолаг, в чьей шкуре я побывал, не желал бы ничего иного. Итак, я остаюсь. И не подумаю сдвинуться с места. 	- Но ведь это невозможно! 	Уолли только хмыкнул, раскуривая трубку. Затем подошел к креслу, стоявшему напротив, и уселся. Они пристально смотрели друг на друга. 	- Меня тоже подталкивают сзади, - сказал Вальдемар. - Я бы не торопил тебя, живи здесь, если тебе нравится, но дело не во мне одном, ты же знаешь. Меня заставили уйти, и ты никуда не денешься. 	Уолли покачал головой. 	- Я не уйду. 	- Тебя вынудят. Сзади напирают. 	Уолли выпустил облачко дыма. В гостиной чувствовался смолистый запах дров. Теперь, когда Вальдемар присмотрелся к комнате, она понравилась ему еще больше. Уютнее, чем здесь, ему не было никогда. Вот он, настоящий дом. Его предшественник, сидящий в кресле напротив, не погрешил против истины: это его воплощение действительно лучшее из всех возможных. Как часто в каждой из своих многострадальных жизней он тосковал по этой обстановке. 	Летучий Голландец, похоже, обретет свой покой. 	Прекратилась бешеная гонка Алисы с Черной Королевой. 	Он и не заметил, как эта мысль созрела в нем: он должен каким-то образом задержаться здесь. 	Он лихорадочно прикидывал, как ему поступить, хватался за один план, чтобы тут же отбросить его и начать обдумывать другой. Так голодный пес разбрасывает содержимое мусорного ящика, чтобы скорее добраться до лакомого кусочка, источающего такой соблазнительный аромат. Спасительный ответ, он знал, нужно искать в прошлом. В туманной мгле прожитых им жизней блеснет искорка знания, и он найдет способ избавиться от Уолли, выбросить его на стремительно летящую вперед дорожку безумной гонки. А потом можно подумать, как закрыть дорогу сюда всем остальным. В душе его звенела радость, но теперь нужно было притвориться непонятливым, чтобы выиграть время. 	- И что же здесь у тебя эдакого замечательного в этой жизни? 	Уолли расхохотался. 	- Уверенность, малыш. 	- Что ты хочешь этим сказать? 	- Я твердо знаю, что свободен. До чего приятно сознавать, что я живут так, потому что сам сделал свой выбор, и не позволю затянуть себя в этот ваш круговорот. Я счастлив, ибо я - это я. 	Что за глубокомысленный вздор он там несет! Вальдемару была знакома претенциозная болтовня умников, напичканных наркотиками и модными религиозными идеями. Он прожил слишком много жизней, чтобы обращать внимание на подобные глупости. 	Гораздо важнее, что сам он чувствует себя здесь превосходно. Вот и он нашел свою гавань. Он терпеливо выслушивал высокопарные рассуждения Уолли, понимая, что главная прелесть этой жизни состоит как раз в ее непритязательности. 	- По утрам я варю себе кофе. Люблю добавлять в него чуточку кардамона и шоколада. За окном вижу гряду холмов. Я не чувствую бега времени. Одежду выбираю ту, которая мне нравится, удобную и привычную. Моим ногам удобно и легко в разношенных старых башмаках. Днем я занимаюсь своей работой. Перевожу для университетского издательства поэзию Латинской Америки. Много часов провожу я так, завороженный музыкой Слова. Позже заходят мои друзья, и мы вместе идем куда-нибудь пообедать на природе. Мы много шутим, дурачимся, каламбурим. Моя жена нужна мне, она стала частью меня, но, к сожалению, в моей душе нет места для нее: я слишком отягощен своим прошлым. Я возвращаюсь домой, и ко мне бегут двое прелестных ребятишек. Они знают, что их всегда ждут маленькие подарки. На этой неделе я читал одну книгу, которая тронула меня до слез... 	Вальдемар почувствовал странное волнение. Будто что-то кольнуло его в сердце, и кровь быстрее побежала по жилам. Но это состояние быстро прошло, осталось презрение к Уолли. Подумать только, этот человек живет в земном раю, и даже не может как следует пообедать! Пикник на природе. Какие возможности давала ему эта жизнь, а у него не хватило мозгов воспользоваться ими с толком! Сомнений нет, это теплое местечко просто необходимо отвоевать для себя, не говоря уже о том, что его святая обязанность освободить это жилище от никудышного постояльца, который все равно не может им распорядиться по-настоящему. В первый раз он подумал о самоубийстве. 	Но можно ли считать самоубийством покушение на Уолли? И виновен ли в убийстве человек, поднимающий руку на себя самого? Вместе они остаться здесь не могут. Одному из них придется уйти, и уйти должен его двойник. 	Притворяясь, что слушает нудные разглагольствования Уолли, он исподтишка осмотрелся. Действовать нужно очень быстро, пусть жестоко, но без промедления. У него есть только один шанс. Оба они находились ближе к середине комнаты, стены которой были скрыты книжными полками. Книги, куда ни кинь взгляд, книги. Три двери, но все они закрыты. Диван, небольшой шкафчик, два кресла, торшер, камин. Камин... Он заметил каминные щипцы и тяжелую кочергу. Вот оно! 	Он рывком поднялся с кресла и сделал несколько нетвердых шагов. Уолли замолчал, внимательно глядя на Вальдемара. 	- Я еще не в полном порядке, - пояснил тот, притворяясь гораздо более ослабевшим, чем это было на самом деле. 	А на самом деле силы быстро возвращались к нему. Словно потеряв равновесие и ища опору, он выбросил руку к каминной полочке. Уолли открыл рот, собираясь что-то сказать. Вальдемар поспешил остановить его своим бормотанием. Одной рукой нащупав кочергу, он молниеносно занес ее над головой. Один мощный удар, и он освободит себе жизненное пространство. 	Все три двери, ведущие в комнату, распахнулись, и на пороге каждой появились люди. Но удар уже был нанесен. Он увидел перед собой расширенные от ужаса глаза Уолли, но в ту же минуту его самого вдавило в мембрану. 	Люди в дверных проемах быстро теряли ясность очертаний, сливаясь в сплошную серую массу. 	Он снова, в который уже раз, ощутил леденящее покалывание в горле от чересчур быстро проглоченного большого куска мороженого. Суставы заныли. Он был на пути в какую-то иную, неведомую жизнь. 	Там он стал Уолтером Верноном, абсолютным неудачником. Каждый раз, когда он пытался что-то предпринять, на него сваливались всевозможные несчастья, сокрушая любые его планы, вселяя страх перед новыми начинаниями. Короче говоря, он был ни на что не способен и знал это. Белинда никогда не упускала случая уязвить его побольнее. Дети совсем разболтались. Конечно, им нужна сильная рука. А он и с ними-то не справляется. И постоянное невезение. Каждый день он ввязывался в сражение, которое можно было считать проигранным еще до того, как оно началось. 	Уолтер Вернон на огромной скорости влетел в свою новую, полную страданий и унижения жизнь, в которой ему суждено было провести пятнадцать лет, хотя он, конечно, об этом не подозревал. Не вернулась к нему и память обо всем, что случилось с ним перед тем. В конце этих долгих пятнадцати лет его ждал переход в новое существование, за этим переходом еще один, и снова в путь. Каждая новая из быстро мелькающих жизней была еще омерзительнее, чем предыдущая. Изредка он попадал в чуть более удачную колею. Быть может, далеко впереди, отделенная от него многими столетиями мучительного прозябания, и расстилалась та самая счастливая жизнь, где можно позволить себе читать книгу, которая трогает до слез? 	А пока, проживая одну за другой свои незадавшиеся жизни, Уолтер Вернон не узнавал собственную судьбу.
 	В уютной гостиной толпились тихо переговариваясь, люди, чем-то неуловимо схожие между собой. В доме чувствовалась траурная атмосфера. 	- Бедняга, он столько перенес, что рассудок его повредился, - говорил Уолли Ванаувен. 	Все согласно кивали, вздыхая с подобающим случаю видом. 	- А я-то думал, он все-таки поймет, - вступил в разговор один из присутствующих. - Вспомните, каждый из нас, попав сюда, тоже думал, что два его воплощения не могут существовать в одной жизни. Неужели, когда вы с ним разговаривали в этой самой комнате, до него не дошло, что это возможно? 	Уолли Ванаувен беспомощно развел руками. 	- Иногда они уже не могут оправиться от пережитого. Мы и-так со своей стороны делаем для них больше, чем достаточно. 	Они еще немного посудачили об этом печальном событии, после чего вместе с женами, любовницами и детьми отправились пообедать на природу. Им хотелось побыть среди своих, прежде чем возвратиться к обычной жизни в мире, который быстро заполнялся ими и им подобными. В благословенном этом краю обрели свое счастье те, кто его заслужил. 	Они сами сделали его лучшим из миров, ибо здесь никому не грозил уход.
 Харлан Эллисон Боль одиночества
 	Это, на мой взгляд, один из лучших когда-либо написанных мною рассказов. И определенно один из наиболее важных лично для меня. Это нечто вроде фантазии, но особого рода. Это ужас сознания - в нескольких смыслах. Во-первых, потому что он описывает долины ночных теней, существующие в наших мыслях. А во-вторых, потому что эти мысли были моими. Этот рассказ родился в период эмоционального напряжения, охватившего меня после крушения второго брака. Я официально оформил развод и одиноко жил в Лос-Анджелесе, почти неспособный работать, и пытался сбежать от собственного бессилия при помощи бессмысленной уловки - затаскивал в постель всех подвернувшихся женщин подряд. Потом у меня началась серия снов; они продолжались несколько месяцев, пока я, охваченный безумным ужасом, не помчался к машинке и не написал этот рассказ. Когда я его завершил, сны исчезли и больше не возвращались. 	Я многое могу сказать в пользу подобной самотерапии. Она может даже оказаться настолько действенной, что поможет человеку, подошедшему к Краю, вновь выпрямиться и избавиться, например, от Боли Одиночества. 	Усвоенная с годами привычка по-прежнему побуждала его спать лишь на одной половине широкой двуспальной кровати. Ему требовалось место, чтобы вольно раскинуть члены, однако спал он исключительно на своей половине. Вторую занимали воспоминания - о ней, такой теплой и близкой, о том, как они лежали тело к телу, парой вопросительных знаков. Измученный этими воспоминаниями, он всячески избегал сна и ложился лишь тогда, когда уже не мог дальше бодрствовать. Чаще всего не спал до самого утра, занимался всякой ерундой, смотрел комедии, убирал квартиру - методично, с хирургической аккуратностью, словом, делал все, чтобы отвлечься от раздиравших душу эмоций, что бесцельно бушевали в ночи. А в конце концов, утомленный до изнеможения, отчаянно нуждающийся в отдыхе, валился на ненавистную кровать. Чтобы заснуть только на своей половине. 	И увидеть сон, исполненный жестокости и страха. 	Этот сон повторялся снова и снова; точнее, все до единого сны походили друг на друга, отличаясь лишь второстепенными подробностями. Ночь за ночью Пол словно перелистывал страницы какого-нибудь романа ужасов, сборника рассказов на одну зловещую тему. 	Сегодня приснился номер четырнадцать. Чисто выбритое мужское лицо, широкая дружелюбная улыбка. 	Подстриженные ежиком светлые волосы и песочного оттенка брови придают лицу первокурсника искреннее доброжелательное выражение. Пол знал, что в иных обстоятельствах наверняка подружился бы с этим парнем. (Всех героев своих снов он называл именно "парнями" - не ребятами, не типами и даже - что было бы гораздо точнее - не убийцами.) Если бы они встретились не в кошмарном сне, если бы у светловолосого были другие намерения, то скорее всего они похлопали бы друг друга по плечу, осведомились бы, как дела, и все такое. К сожалению, сон оставался сном, и симпатичный парень был номером четырнадцатым. Последним в длинной череде тех, кого отправляли прикончить Пола. 	Предыстория состояла в том, что Пол когда-то был членом то ли шайки, то ли банды. Об этом ему исправно напоминали: обрывки сна, путаница образов, нечеткие очертания, искаженная логика. И теперь бывшие подельники вознамерились его убить. Напади все вместе, они наверняка добились бы своего. Однако - и это оправдывалось лишь причудливой логикой сна являлись они исключительно поодиночке, а в результате Пол расправлялся с ними, причем наиболее жестоким и кровожадным из всех возможных способов. Тринадцать раз убивал убийц - вполне приличных на вид парней, которых при иных обстоятельствах был бы рад заполучить в друзья; тринадцать раз избегал смерти. 	Двое или трое (а однажды четверо) за ночь; так продолжалось в течение нескольких недель (малое число погибших объяснялось только тем, что Пол зачастую либо вообще не ложился спать, либо сознательно выматывал себя настолько, что падал на кровать и засыпал мертвым сном). 	Самым же неприятным во сне была схватка, вернее, то, каким образом Пол расправлялся с противниками. Лицо умирающего всякий раз выражало боль, ужас и адскую муку, причем Пол вынужден был наблюдать мучения врага во всех подробностях. 	Один из убийц был вооружен тонким, остро заточенным стилетом. Пол вырвал кинжал и стал наносить удар за ударом, сначала куда придется, потом в складки кожи между пальцами и познал в конце концов, словно на собственной шкуре, что значит погибнуть от ножа, быть зарезанным. В нем пробудилось чувство смерти. Сон перестал быть просто сном, превратился в ступеньку на пути в неведомое, к некоему ужасу, без которого уже невозможно жить. Пол вонзил стилет в живот противнику, постаравшись, чтобы лезвие вошло как можно глубже, ощутил, как лезвие пронзает внутренние органы, потом выдернул и вонзил снова (или только почудилось, что вонзил?), и смертельно раненный убийца рухнул на пол. Второго Пол забил до смерти тяжелой черной статуэткой. Третий, громко визжа (Пол тогда походил на бешеное животное - зубы оскалены, точно клыки), выпал из окна. Помнится, ему отчаянно хотелось быть жертвой до конца, почувствовать, как она ударится оземь... Четвертый явился с каким-то древним оружием, и пришлось воспользоваться колесной цепью: накинуть на шею, затянуть, а затем измолотить безжизненное тело... 	Один за другим, тринадцать человек, уже двое за сегодняшнюю ночь, и вот четырнадцатый, симпатичный, похожий на студента парень с кочергой в руке. Похоже, бандиты никогда не оставят его в покое. Пол убегал, прятался, пытался стать недосягаемым, чтобы не убивать, но они приходили снова и снова. Он двинулся на "студента", отобрал у того кочергу, ударил. Железный стержень вонзился в плоть - и тут, одновременно, зазвонил телефон и раздался звонок в дверь. 	На какое-то мгновение нахлынул всепоглощающий страх. Пол лежал, не в силах шевельнуться, на своей половине кровати, другая пустовала, если не считать бессильно упавшей на нее руки; впрочем, другую половину занимали воспоминания. 	Звонки повторились, почти в унисон, этаким несогласованным дуэтом. 	Они избавили Пола от необходимости заглядывать в лицо убитому. Спасительные звуки. Дар всевидящего Господа, который строго дозирует страх и грех, поскольку прекрасно знает, что в следующий раз сон начнется именно с этого места. Правда, если не спать год или два, возможно, удастся избежать встречи с мертвым "студентом"... Звонки трезвонили один требовательнее другого, выполняя свое предназначение разбудить Пола. Что ж, разбудили и вселили в душу новый страх. 	Пол перевернулся на живот, нашарил в темноте телефонную трубку, буркнул: "Подождите минуточку", затем отбросил мокрое от пота одеяло, встал и прошлепал к двери. Открыл под трель звонка и увидел перед собой лишь тень, расплывчатый силуэт, услышал голос, но слов не разобрал. 	- Проходите и, ради всего святого, закрывайте дверь, - проговорил он, вернулся к кровати, взял с подушки телефонную трубку, откашлялся и произнес: Алло? Я слушаю. 	- Пол, Клер у тебя? Или еще не приехала? 	Глаза слипались. Пол потер их пальцами, пытаясь определить, чей это голос. Явно кого-то из знакомых... 	- Гарри, это ты? 	- Конечно, я, Пол. - Гарри Докстейдер, затерянный где-то в ночи, выругался и спросил опять: - Клер у тебя? 	В глаза Полу неожиданно ударил яркий свет. Он зажмурился, несколько раз моргнул - и разглядел Клер Докстейдер, стоящую у двери, рядом с выключателем. 	- Да, Гарри, она здесь. - Внезапно до него дошла вся необычность ситуации, и он воскликнул: - Черт побери, что происходит? Почему Клер у меня, почему она не с тобой? - Безумие, чистой воды безумие, лепет сумасшедшего. - Гарри? 	Голос на том конце провода прорычал что-то неразборчивое. 	Клер пересекла комнату, выхватила у Пола трубку. 	- Дай сюда! - Она была вне себя от ярости. Слушай, ты, ублюдок! - Старательно выговаривая каждое слово, каждую букву, чисто по-женски поджимая губы. - Сукин сын, да пошел ты в задницу! В гробу я тебя .видела, понял?! 	И швырнула трубку на аппарат. 	Пол, голый до пояса, сидел на краю кровати, опустив на пол босые ноги. Чтобы женщина так выражалась, да еще в столь ранний час... 	- Клер, что стряслось? 	Похожая в своей ярости на валькирию, она ответила не сразу. Вздрогнула, словно ее вырвали из размышлений, пошатнулась, села в кресло - и разразилась слезами. 	- Мерзавец! - произнесла она, глядя прямо перед собой. - Юбочник поганый! Этот потаскун смеет приводить шлюх домой! Господи, и зачем я только вышла за него замуж! 	Пол в связи с событиями, произошедшими недавно в его собственной жизни, не мог не отнести эту тираду на свой счет. Особенно задело слово "юбочник". Так высказалась сестра, узнав о том, что он разводится с Жоржеттой. До чего же гнусное словечко. До сих пор звенит в ушах. 	Пол встал. Маленькая квартирка, в которой он теперь жил в гордом одиночестве, с появлением Клер стала вдруг совсем крохотной. 	- Кофе хочешь? 	Клер кивнула. Чувствовалось, что ее по-прежнему занимают собственные мысли, которые она перебирает как четки. Пол прошел в кухню, вынул из буфета электрокофеварку, потряс, проверяя, достаточно ли воды, затем воткнул в розетку штепсель. 	Возвратившись в комнату, Пол наткнулся на пристальный взгляд Клер. Сел на кровать, подложил под спину подушку, протянул руку к пачке сигарет, что лежала на тумбочке рядом с телефоном. 	- Ладно. С кем он спутался на сей раз, и каким образом ты их застукала? 	- Только развратник вроде тебя мог задать такой вопрос! - Клер поджала губы и наморщила нос. - Вы с Гарри одного поля ягоды. 	Пол пожал плечами - высокий, худощавый, с копной соломенных волос. Откинул прядь со лба, закурил, старательно отводя взгляд от Клер. Женщина в его квартире... так скоро после ухода Жоржетты, слишком скоро даже для жены приятеля. Затянулся и продолжал размышлять. Ни то ни другое не доставило удовольствия. Кровать чересчур короткая; а может, он чересчур длинный, нескладный, не представляющий ни малейшего интереса для противоположного пола? Да нет, вряд ли, вон как смотрит Клер... Атмосфера в комнате внезапно изменилась, словно Клер только что сообразила, что вломилась в чужую квартиру, ворвалась в спальню, то есть в помещение, где происходит всякое. Они неожиданно стали очень и очень близки, их разделяла лишь тонюсенькая преграда, готовая рухнуть в любой момент. Обоим стало слегка не по себе. Пол завернулся в простыню, Клер отвернулась. 	Слава Богу, в этот миг закипел кофе. 	- Интересно, который час? - проговорил Пол, обращаясь скорее к себе, чем к гостье. Взял с тумбочки будильник, уставился на идиотскую физиономию циферблата, словно гипнотизируя цифры. - Господи, три часа! Все нормальные люди еще спят! - Болтай, болтай. Сам-то почти не ложишься, толком не спишь, так что кого ты хочешь одурачить? 	Клер слегка переменила позу, поправила юбку, задравшуюся выше колен. Пол заметил это движение, невольно скользнул взглядом по ее ногам, как поступил бы на его месте любой нормальный мужчина. Она перехватила взгляд, посмотрела в упор, пока еще не позволяя никаких вольностей. 	Оба прекрасно понимали, что между ними происходит. Они заключили молчаливый союз, скрепленный чувством вины; собрались использовать возможность, не решаясь признаться в этом самим себе. Пол развелся недостаточно давно, чтобы стать пуританином, а Клер по-прежнему кипела от ярости. Никто ничего не предлагал вслух, однако каждый знал наверняка, что именно должно случиться. 	Стоило только Полу признаться себе в своем одиночестве, чувство вины и нахлынувшее желание привели (не будем лукавить, назовем вещи своими именами!) к адюльтеру, к физической близости без любви. И в тот самый миг в дальнем углу комнаты возникло нечто черное и омерзительное. 	Пол ничего не заметил. 	- Почему ты пришла ко мне? - спросил он небрежным тоном. 	- Я решила, что только ты в это время наверняка не спишь... Вдобавок я плохо соображала... Слишком сильно разозлилась... 	Клер замолчала, поняв, что и так сказала чересчур много. Из всех мест, куда она могла пойти, из всех баров, где могла подцепить кавалера, из всех друзей семейства, из всех дешевых отелей, в которых можно провести ночь за восемь долларов, она выбрала квартиру Пола, точнее, его спальню - провал в мироздании, в котором из раздражения и боли родится вина. 	- Кофе сварился? - поинтересовалась Клер. 	Пол встал и отправился на кухню, ощущая обнаженной спиной пристальный взгляд женщины. У него засвербило там, где обычно свербит в подобных случаях; он знал - что суждено, того не избежать, пускай потом он станет презирать Клер и себя за то, что они убили что-то в отношениях между собой. Ну и ладно. 	Он подал ей чашку, их пальцы соприкоснулись, взгляды скрестились по-новому, и в тысячный раз за ночь началось циклическое движение. А цикл, как известно, не остановить. 	Тем временем в темном углу продолжало оформляться нечто, и безумная страсть Пола и Клер была ему вместо повитухи. 	Развод, словно мельничный жернов, размолол Пола в муку. Бродить по квартире, в которой он и Жоржетта еще недавно то и дело сталкивались друг с другом, разговаривать с адвокатами, отвечать на бестолковые телефонные звонки, бросаться взаимными обвинениями и, что хуже всего, постоянно, мучительно сознавать - что-то очень и очень не так... Все происходило как будто не наяву, а в мыслях и снах, словно кто-то напустил наваждение. Подумать только, брак распался из-за мелочей, которые мнились не заслуживающими внимания, а на деле оказались чрезвычайно важными. Жоржетту буквально физически вырвало из его объятий, из мыслей и из жизни. Призрачные гангстеры, исчадия разума, стремившиеся к одной цели - разрушить, растоптать, уничтожить союз. Но вот он остался один в маленькой квартирке, а наваждение никуда не делось; между тем Жоржетта кидала руны, бормотала заклинания, мешала колдовское варево, в точном соответствии с тем, как написано в волшебной книге разводов. Постепенно они расходились все дальше, камень катился по склону все быстрее, сметая любые преграды на своем пути, жизнь пошла иначе - и все же поступки Пола определялись существованием Жоржетты и реальностью ее ухода. 	Днем раздался телефонный звонок. Он снял трубку, и начался тот пустопорожний разговор, окрашенный эмоциями и заканчивавшийся всегда одинаково: Пол посылал Жоржетту к черту и заявлял, что она не получит с него ни гроша, как бы туго ей ни приходилось. 	- В решении суда сказано - сто двадцать пять тысяч в месяц, и точка. Перестань тратиться на одежду, и у тебя сразу появится, на что жить. 	Возбужденное чириканье на том конце провода. 	- Сто двадцать пять тысяч, и ни цента больше, ясно?! Я тебя не выгонял, ты ушла сама, так что нечего жаловаться. Пойми наконец, между нами все кончено. Я сыт по горло твоими выходками, вечной горой посуды в раковине и страхом перед метро. Надоело постоянно слышать: "Не трогай мои волосы, мне их только что уложили!" Все, с меня хватит! 	Снова чириканье, исполненное ненависти, усиленное электрическим сигналом, проникающее через ухо прямиком в мозг. 	- Что?.. Сама иди туда, дура набитая, слышишь?! Пошла к черту! Ты не получишь с меня ни цента, и мне плевать, какие там у тебя обстоятельства! 	Он бросил трубку на рычаг и продолжил одеваться. 	Ему предстояло свидание с симпатичной брюнеткой, секретаршей из страховой компании. Пол назначил ей встречу с таким видом, будто устраивался на работу. Впрочем, первое после знакомства свидание и впрямь похоже на прием на работу. Некоторое облегчение, ощущение того, что в жизни появилось какое-то занятие... Так сказать, пособие по безработице. Насущно необходимая поддержка. 	Случайная встреча, мимолетное знакомство, непродолжительная связь и разлука навсегда. Каждый пойдет своей дорогой, забыв о том, что было между ними. 	- Боюсь, собеседник из меня сегодня неудачный, сказал он, когда девушка села в машину. - Женщина, c которой вы очень похожи, подложила мне днем изрядную свинью. 	- Да? - настороженно поинтересовалась девушка. - И кто же она? 	- Моя бывшая жена, - ответил Пол, солгав в первый раз. Не глядя на спутницу, захлопнул дверцу и повел непрезентабельный "форд", уставясь прямо перед собой. 	Брюнетка внимательно посмотрела на него, должно быть, прикидывая, правильно ли поступила, согласившись провести вечер с клиентом своей компании. Да, он явно человек с юмором, однако лицо вблизи вовсе не такое молодое, каким показалось в офисе. Черты затвердели, утратили тот свет, которым лучились еще совсем недавно. Он чем-то расстроен и не пытается этого скрыть; в его поведении проскальзывает что-то непонятное, пугающее, угрожающее, причем угрожает это нечто не ей, а именно ему. 	- А почему вы позволили ей подложить вам свинью? 	- Наверно, потому, что до сих пор ее люблю, немедленно отозвался он, будто заранее отрепетировал ответ. 	- А она? 	- Полагаю, тоже. - Он помолчал, потом задумчиво прибавил: - Да, так оно скорее всего и есть. Иначе мы не старались бы столь настойчиво прикончить друг друга. Ее любовь доставляет нам обоим немало неприятностей. 	Девушка разгладила юбку, попыталась найти иную тему для разговора, но в голове прочно засела однаединственная мысль: "Надо было сказать, что сегодня вечером я занята". 	- Я сильно на нее похожа? 	Он по-прежнему смотрел прямо перед собой, небрежно поворачивая руль, будто получая некое неизъяснимое удовольствие от езды, от сознания того, что повелевает движением металлического монстра. Казалось, он здесь - и одновременно где-то далеко, слившись воедино с машиной. 	- Да не то чтобы очень... Она блондинка, вы брюнетка. Правда, волосы у вас уложены почти одинаково, да морщинки в уголках глаз почти такие же. А еще оттенок кожи... Вы просто напоминаете ее, не более того. 	- Вот почему вы назначили мне свидание? 	Он поразмыслил. 	- Нет. Честно говоря, когда я сообразил, что вы ее напоминаете, мне захотелось позвонить к вам в офис и отменить нашу встречу. 	"Так почему же ты не позвонил?!" - мысленно воскликнула девушка, а вслух сказала: 	- Нам не обязательно куда-то ехать. 	Он повернулся к ней: 	- Что? Простите, ради Бога, я вовсе не хотел вас обидеть. Понимаете, развод затянулся, и это действует мне на нервы. Надеюсь, вы не подумали, что я хочу лишить вас ужина? 	- С чего вы взяли? - холодно ответила она. - Мне всего лишь показалось, что вам, пожалуй, было бы лучше провести этот вечер наедине с собой. 	Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, неестественной. Потом покачал головой: 	- Господи, все что угодно, только не это! Только не одиночество. 	Девушка откинулась на спинку кресла, неожиданно вознамерившись смутить своего спутника. 	Время словно растянулось до бесконечности. Он произнес, сменив тон, с напускной игривостью, прекрасно сознавая, что она чувствует фальшь: 	- Куда бы вы хотели поехать? В китайский ресторан? Или в итальянский? Я знаю уютное заведеньице с армянской кухней... 	Девушка молчала, и молчание, привело к тому, чего она добивалась: он смутился, погрустнел, а потом вдруг преисполнился ненависти. Ему захотелось либо немедленно затащить ее в постель, либо вышвырнуть из машины, только не длить эту муку. Девушка защищалась, а он словно укрылся за неприступной каменной стеной. На смену мягкости, искренности явилось лукавство. 	- Послушайте, - проговорил он, вновь изменив тон, почти вкрадчиво, - я не успел побриться и чувствую себя настоящей деревенщиной. Не возражаете, если мы заглянем ко мне домой и я быстренько соскоблю щетину? 	Она легко разгадала уловку. Опыта ей было не занимать: была замужем, развелась, на свидания ходила с пятнадцати лет, а потому отлично поняла, что именно у него на уме. Он предлагал близость. Ее мозг медленно проанализировал предложение - в то бесконечное мгновение, когда обычно и принимаются решения, изучил каждую детальку. Идея неудачная, совершенно не заслуживающая внимания, глупо даже думать об этом, он отстанет, если продемонстрировать неодобрительное отношение хотя бы жестом... Разумеется, идея никуда не годится, такие идеи следует отметать с порога. 	- Хорошо, - сказала она. 	Он резко крутанул руль, и машина свернула в переулок. 	Пол взглянул ей в лицо и внезапно увидел воочию, как она будет выглядеть лет в шестьдесят пять. Увидел будто наяву. Бледно-розовое личико на фоне подушки стало вдруг призрачно-серой маской. Губы потрескались, под глазами набрякли мешки, четко обозначились впадины на щеках, словно она продала часть своего лица, чтобы продлить жизнь. Повсюду морщины, кожа приобрела грязно-серый оттенок; такой цвет бывает у раздавленного, расплющенного мотылька. Лицо у него перед глазами двоилось, будущее наползало на настоящее, преображая девушку в безымянную куклу, склад запасных частей и никому не нужных эмоций. Тусклая паутина возможного в глазницах и на губах, которые он целовал, в ноздрях и в ямке между ключицами... 	Видение исчезло, и он обнаружил, что смотрит на некое существо, которое только что использовал. В ее глазах мерцали огоньки безумия. 	- Скажи, что любишь меня, даже если это не так, пробормотала она. 	В ее голосе прозвучала неутоленность, бездыханная жадность, а ему стало холодно, кто-то словно стиснул в руке его сердце; недавно возвратившееся ощущение реальности вновь куда-то пропало. Захотелось вырваться и бежать, спрятаться где-нибудь в темном уголке, свернувшись калачиком. 	Но угол, в котором можно было бы спрятаться, уже заняли. Там ворочалось нечто огромное и зловещее. Оттуда доносилось тяжелое дыхание, несколько более равномерное, чем какое-то время тому назад; оно сделалось размереннее, стоило им только войти в квартиру, и с тех самых пор, пока они поочередно то нападали друг на друга, то отступали, становилось все спокойнее. Нечто явно обретало форму. 	Пол ощутил его присутствие, но отмахнулся от ощущения. 	Тяжелое, натруженное, зычное дыхание, с каждой секундой становящееся все тише и спокойнее. 	- Скажи. Скажи, что любишь. Девятнадцать раз, и очень быстро. . 	- Люблю тебя. Люблю, люблю, люблю, люблю, - начал он, приподнявшись на локте и загибая пальцы. Люблю, люблю, люблю... 	- Зачем ты считаешь? - кокетливо спросила она (этакая гротескная пародия на наивность). 	- Чтобы не запутаться, - резко ответил он. Откатился в сторону, на половину Жоржетты (как тут неудобно лежать, словно на кровати отпечатались все изгибы ее тела, но ничего, главное, не пустить сюда эту девицу). - Давай спи. 	- Я не хочу спать, 	- Тогда бейся головой об стену, - бросил он, закрыл глаза и велел себе заснуть. Сознавая, что девушка сердится, он приказал сну прийти, и тот подкрался, точно фавн к заплутавшей в лесу нимфе. Пол заснул - и увидел во сне то же самое... 	Кочерга угодила парню в правый глаз, сделала свое черное дело. Пол отвернулся, а коротко стриженный "студент" рухнул на пол, еще живой, но теряющий жизнь буквально по капле. Над головой мерцали звезды и кружила темнота. Пол обнаружил вдруг, что очутился в другом месте, на какой-то площади. 	К нему по сверкающей огнями улице - наверно, где-то в районе Беверли-Хиллз, не иначе, так тут все чисто и вычурно - приближалась разъяренная толпа. Существа в масках, будто собравшиеся на диковинный карнавал, не люди, а пародии налюдей, ведьминский шабаш, где никто не открывает своего истинного лица, чтобы не обнажить душу. Чужаки, обезумевшие, исполненные гнева, надвигающиеся по залитой ярким светом улице. Картина кисти Босха, сделанный впопыхах набросок Дали, одно из чудовищных видений Хогарта; пантомима из последнего круга Дантова ада. Все ближе. Ближе. 	Наконец, столько недель спустя, сон получил новое продолжение, страхи обрели телесное воплощение и устремились на Пола все вместе, желая утолить голод. 	О череде приятных на вид, улыбчивых убийц можно было забыть. 	"Если смогу понять, что это означает, я все узнаю", - подумалось вдруг Полу. В самый разгар многоцветного сна он внезапно сообразил, что если найдет смысл в событиях, разворачивающихся у него перед глазами (во сне, конечно же, во сне), то отыщет решение всех своих проблем, единственное правильное решение. Он сосредоточился. "Если смогу выяснить, кто они такие и что им нужно от меня, почему они за мной гонятся, что их заставляет, то пойму, кто я и что я, и освобожусь, вновь стану самим собой, и все кончится, кончится..." 	Он побежал по улице, залитой ослепительно белым светом, лавируя между неизвестно откуда взявшимися автомобилями. Подбежал к перекрестку, набрался мужества и кинулся на другую Сторону, разыскивая выход, путь к спасению, место, где можно отдохнуть, захлопнуть дверь и избавиться от погони. Ноги отчаянно болели. 	- Эй! Давайте к нам! - крикнул какой-то мужчина, сидевший в машине со всем своим многочисленным семейством. Пол юркнул в распахнутую дверцу, пробрался на заднее сиденье, на мгновение прижав водителя к рулю. Багажник оказался забит всякой всячиной, одеждой и тому подобным, и Полу пришлось лечь на одежду, поскольку больше места не было. 	Как такое может быть? 	Взрослый человек ни за что не сумеет втиснуться в крохотное пространство между задним сиденьем и окном, это под силу только ребенку. Помнится, в детстве, отправляясь куда-нибудь с отцом и матерью, он частенько ложился туда, потому что на заднее сиденье укладывали вещи. Потом отец умер, а они с матерью переехали в другой дом... 	Почему эти воспоминания пришли именно сейчас? 	Он взрослый или ребенок? 	Ответьте, пожалуйста, ответьте! 	Лежа у окна, он смотрел на беснующуюся толпу, которая осталась на перекрестке, однако не чувствовал себя в безопасности. Странно, ведь он с людьми, которые ему помогают, мужчина за рулем ведет автомобиль быстро и уверенно, спасая Пола от преследователей, так почему же он не чувствует себя в безопасности? 	Пол проснулся в слезах. Девушка ушла. 	Одна девица жевала в постели жвачку. Совсем еще молоденькая, с пышными бедрами, совершенно не представляющая, как пользоваться своим телом. Соитие происходило медленно, тупо, словно по обязанности. Впоследствии Пол решил, что она ему просто привиделась. Лицо в памяти не сохранилось, остался только смех. Этот смех напоминал звук, с каким лопаются горошины. Он встретил ее на вечеринке и соблазнился ею только потому, что выпил слишком много водки с тоником. 	Другая была гораздо привлекательнее, однако из тех женщин, которые входят в твою спальню так, словно вышли из нее пару минут назад. 	Третья, маленькая и худая, все время стонала - лишь потому, что прочла в бульварном романчике, что страстные женщины в постели обязательно стонут. Романчик был явно так себе, да и девица - не лучше. 	Они приходили в его квартирку одна за другой, случайные знакомые, не преследуя никакой цели, и он развлекался с ними, пока не сообразил (благодаря тому, что обретало форму в темном углу): он вовсе не живет, а попросту существует. 	В Книге Бытия говорится о том, что грех то ли таится, то ли ожидает у двери; это не новость, это прописная истина, древняя, как то, что ее породило, как безумие, которое ее выпестовало, как печаль - боль одиночества, - которая в конечном итоге заставит ее пожрать самое себя и все вокруг. 	В ночь, когда Пол впервые заплатил за любовь, сунул руку в бумажник, достал двадцать долларов и протянул их своей подружке, существо в углу окончательно обрело форму. 	Та девушка... Когда "порядочные" рассуждают об "уличных", они имеют в виду как раз таких, как она. 	На самом же деле никаких "уличных" нет и в помине, ведь даже преступники себя преступниками не называют. Рабочие лошадки, предприимчивые девушки, ублажительницы, подружки на вечерок... Другое дело, не правда ли? У девушки была семья, было прошлое и свое лицо, а не только тело. 	Коммерция - выгребная яма любви; когда доходит до денег, по причине ли отчаяния или непонимания и жестокости, значит, все кончено. Возродить былое может лишь чудо, а среди обыкновенных людей чудес, как известно, не происходит. 	Когда Пол протянул деньги, сам себя спрашивая: "Зачем?!", существо в углу обрело окончательную форму, субстанцию и реальность. Его вызвали к жизни современные заклинания, звуки страсти и аромат отчаяния. Девушка застегнула лифчик, натянула чулки и платье и ушла, оставив Пола взирать в одиночестве и страхе на новоявленного соседа. 	Существо уставилось на него, а он, как ни старался (кричать было бесполезно), не смог отвести взгляда. 	- Жоржетта, - проговорил он в трубку, - послушай... Вы... Выслушай меня, ладно? Ради всего святого, перестань тараторить! Да заткнись ты, черт побери! 	Она наконец умолкла, и его слова, которым уже не требовалось пробиваться сквозь заслон ее фраз, оказались вдруг наедине с тишиной и застряли в горле, не в силах справиться со страхом. 	- Чего замолчала? - спросил он. 	Жоржетта сообщила, что ей нечего сказать; давай, мол, говори скорей, а то некогда. 	- Жоржетта, я... В общем, у меня неприятности, мне нужно с кем-нибудь поговорить. Я подумал, что ты поймешь... Видишь ли... 	- У меня нет знакомых, которые могли бы сделать аборт. Так что если ты залетел с очередной подружкой, выкручивайся сам. Можешь воспользоваться крючком от вешалки, желательно ржавым. 	- Дура! Стал бы я из-за этого звонить тебе! Не твое собачье дело, с кем я сплю, паскуда... Шлюха подзаборная... - Он замолчал. Снова то же самое, обычный разговор. Перескакиваем с предмета на предмет, точно горные козы, забывая, с чего начали, скалим зубы по всяким пустякам... - Жоржетта, пожалуйста! Выслушай меня. В моей квартире появилось существо... 	- Ты что, спятил? Что ты несешь? 	- Я не знаю, что оно такое. 	- Паук? Кошка? 	- Похоже на медведя, но не медведь. Ничего не говорит, просто смотрит на меня... 	- Ты явно спятил. Медведи разговаривают только по телевизору. Хочешь прикинуться чокнутым, чтобы не платить алименты? Чего ты вообще мне звонишь? Пол, по-моему, ты и впрямь рехнулся. Я всегда подозревала, что ты ненормальный. 	Клик. Пол остался в одиночестве. 	Наедине с неведомым существом. 	Искоса поглядев в угол, он закурил сигарету. Мохнатое существо притаилось в углу рядом с платяным шкафом и, сложив на груди массивные лапы, молча смотрело на него. Ни дать ни взять бурый медведь, но разве бывают треугольные медведи? Безумные глаза с золотым отливом, взгляд, от которого никак не отделаться - ни наяву, ни в мыслях... 	Описание никуда не годится. К черту. Это существо просто невозможно описать. 	Даже закрывшись в ванной, Пол ощущал его присутствие. Он сел на край ванны, пустил горячую воду. Зеркало над раковиной запотело, он уже не мог видеть собственного отражения, не видел своего полубезумного взора, столь похожего на взгляд существа за стенкой. Мысли путались, текли лавовым потоком, застывали... 	Тут он сообразил, что не помнит лиц тех женщин, которых приводил к себе домой. Ни единого лица. 	Все безликие, даже Жоржетта. Не вспомнить, сколько ни пытайся. Одни сплошные обезображенные трупы. 	К горлу подкатила тошнота, и он понял, что пора уносить ноги, бежать из квартиры, от существа в темном углу. 	Пол выскочил из ванной, в два прыжка, отталкиваясь от стен, очутился у входной двери, прижался к ней спиной, жадно глотая воздух. Нет, не получится. Когда он вернется - если вернется, - существо будет ждать. 	Ну и ладно; Он направился в бар, где крутили исключительно Фрэнка Синатру, выпил столько, сколько в него влезло, а когда вышел, покачиваясь, на улицу, ему вослед понеслась очередная песенка: 	Хотел бы я забыть Счастливые года. 	Но нет, мне не избыть Их горечь никогда. 	Потом он очутился на песчаном пляже. Буря в душе улеглась, над головой в черном небе кружили с криками чайки. Их голоса вновь пробудили задремавшее было безумие, и Пол принялся швырять в птиц песком, прогоняя гнусных насмешниц. 	Дальше - место, где были говорящие огни, невразумительно о чем-то толковавшие; неоновые огни, грязные ругательства; он ничего не мог понять. Где-то Пол заметил людей в масках, которых видел во сне, и бежал с пеной у рта. 	Вернувшись в свою квартиру, он привел с собой девушку, которая заявила что она не телескоп, но готова взглянуть на то, чтo он собирается ей показать, и описать то, что увидит. Поверив ей на слово, Пол вставил ключ, открыл дверь и включил свет. Существо по-прежнему сидело в углу. Надо же, никуда не делось. 	- Ну? - спросил он чуть ли не с гордостью, тыча пальцем. 	- Что "ну"? 	- Как насчет него? 	- Кого? 	- Его, тупая сука! Его! 	- Знаешь, Сид, у тебя, по-моему, что-то с головой. 	- Я не Сид и не смей мне врать! Лживая шлюха! 	- Слушай, ты сказал, что тебя зовут Сид, значит, будешь Сидом. Никого я в этом углу не вижу. Хочешь трахаться, так давай, а нет - так налей мне стаканчик, и разойдемся подобру-поздорову. 	Он замахал руками, вытолкал девушку из квартиры. 	- Убирайся, вали отсюда! 	Она ушла, и Пол снова остался наедине с существом, которое равнодушно взирало на происходящее, ожидая назначенного срока, чтобы вылезти из угла и уничтожить последние обрывки реальности. 	Они словно слились в симбиозе, дружно задрожали, заимствуя что-то один у другого. Пол испытывал ужас и отчаяние, покрылся с головы до ног холодным потом; ощущал мучительную боль одиночества, которая извивалась, как дымок от костра, густой и черный. Существо источало любовь, а он пожинал муку и одиночество. 	Один наедине с неведомым, с неподвижной угрозой, олицетворением его страданий. 	Внезапно он понял, что означал тот сон. Понял и сохранил понимание при себе, ибо это осознание только для тех, кто видит подобные сны, им нельзя ни с кем делиться. Понял, кто были те люди, понял, почему убивал их именно так и никак иначе. Встал, подошел к шкафу, разыскал вещмешок с армейской формой, достал со дна стальную вещицу. Понял, кто он, понял и обрадовался, догадался, что это за существо, кто такая Жоржетта, увидел лица всех на нашем поганом свете женщин, лица всех мужчин из своих снов; сообразил, кем был человек, который вел машину и спас его от толпы (вот оно!). В руках Пола неожиданно очутился ключ, которым надлежало воспользоваться. 	Он прошел в ванную, поскольку не хотел, чтобы тварь в углу сообразила, что добилась своего. Как говорится, фиг тебе. В зеркале Пол увидел собственное отражение - симпатичное лицо, совершенно спокойное, улыбнулся и тихо сказал: 	- Зачем ты уходил? 	Поднес к голове стальную вещицу. 	- Никому, никому не хватает мужества выстрелить себе в глаз. - Дуло пистолета сорок пятого калибра нацелилось точно в веко. - В голову стреляли, было дело. Те, что посмелее, - в рот. А в глаз никто, ни одна сволочь. 	Пол надавил на курок, как его учили - мягко, решительно, недрогнувшей рукой. 	Из-за стенки донесся протяжный, хриплый вздох.
 Харлан Эллисон Бригада ПЪЁЛ-ПЪЁБ
 	Мург излучал раздражение. Завал работы, а в бригаде недокомплект. Вот как на упаре - наверняка до следующей линьки они еще этих самых нахватаются. 	Мург излучал. Мург возбухал и вращался. Но щель вроде бы светилась, как всегда, как надо - и одно из этих самых уже там торчало... Дергалось, махало придатками, изрекало (Мург запомнил словцо одного из прежних) бессмысленные звуки. Ага, такой звук уже попадался - понял Мург по форме лицевой щели и вибрациям в упаре. Потом почуял звук своими камутонами. Точно - тот самый звук. 	- Помогите! 	Мург решил не отвлекаться на это самое. У него и так парило в нижнем правом квадранте. Если еще и этими самыми заниматься, совсем развеешься. Задвинувшись в карман, Мург славно хватанул улару - аж правый нижний квадрант запульсировал. Тут все-все затряслось мурговыми самообвинениями в прожорливости. ("Как странно, - закристал Мург, - что мы пользуемся словом "упар" в таких разных значениях: ведь это и жизненная сущность, и новорожденный, если получается многодомным, и уболталово, и Фом... только Фом настоящая рага в грызле". Но крист получился старый - Мург уже много раз так кристал. Релаватор тут же отметил в формуляре и нагрузил Мурга за повтор. Мург совсем уж возбух.) 	- Нечестиво, - оскорбил он релаватора. Послал впечатление через три искрива и таким зарозовелым, что обратно уже не заполенишь. 	Окончательно раздраконенный - и нагрузкой, и вынужденным коварством - Мург вернулся в громадное голубое яйцо к этому самому. А это самое, которое из тех, что-то совсем скомкалось, обернуло придатки вокруг центрального и дергалось очень-очень неприглядно. У Мурга даже в жоре закуклилось. Тоже еще, пятерки. Уроды! Уродищ уродливей! 	Опоясываясь, Мург шланганул и затвердел. Это самое тут же запищало и отодвинулось к самой стенке яйца. Круглые на верху его переднего выпучились. Мург, как бригадир, ожидал встретить такую реакцию. Недаром он устаканил лучшие тексты по данному предмету. И "Нестабильность в твердых и газообразных формах жизни" Зицмуда, и "Техничное шлангование" Т-Жранца, и "Общение с иными" этого экзоморфа из 884-го - как там его по имени? Так что уж где-где, а тут он считал себя вполне компетентным. 	Потом Мург принял форму этого самого. 	А это самое дико заревело. Видно, форма получилась не очень. 	Тогда Мург попытался обменяться с этим самым этосамыми звуками. "Думай все путем мала-мала думай еще". Куда там! Это самое только хуже взвыло, а из звуковой щели вывалилось розовое и задрожало-задрожало. 	"Видать, развинчено", - выкристал Мург. (Тут его уже не нагрузили. Значит, крист пригодился для подготовительной фазы. Значит, работа шла.) Мург убрал шерсть и колеса - и это самое как будто малость отморозилось. Тогда Мург покопался у этого самого в памяти и нашел нужные звуковые наборы. 	- Брось, чувак, расслабься. Никто тут тебя не обломает. 	Это самое заметно успокоилось, прекратило хлюпать и дергаться. На переднем покраснело - и Мург, решив откликнуться, тоже немного полыхал. Тогда это самое блевануло. 	Судя по всему, это самое легко переносило красное, зеленое и золотистое, а от херного или гнуйного сразу блевало. Мург перестал попыхивать. 	- Ну-ну, кореш, не заводись. Все путем. 	- Где я? - тихо спросило это самое. Верхняя звуковая щель задрожала. 	- В яйце, - ответил Мург. 	Это самое мигом заструячило из своих круглых соленым раствором. 	При помощи шести согласованных методик Мург убедился, что в его родной среде этому самому не по вкусу. Тогда он решил чуть-чуть это самое унять. Шланганул сразу и яйцо, и себя, и это самое. 	Теперь их со всех сторон окружали высокие джунгли зеленых побегов, залитые ярким солнечным светом. Еще плыла к ним какая-то шаровина. Мург был голый и свернувшийся. Это самое тоже изменилось. 	Потом завыло-завизжало - и крутанулось так, что Мург в два счета стал раскрестан и тепловат. 	- Ну ты, фуфел, - раздраженно выдавил он. - Кончай тут, понимаешь, дурку валять. 	Пришлось все-все замутить и решлангануть. Потом Мург решил (как прозвучало бы это самое): к черту! И шланганул яйцо назад. 	Вот вечно так с этими самыми! Вся бригада уже ими загажена! Обдолдонёна! Унавешена! 	- Ладно-ладно, - озвучил Мург. Он уже достаточно давно общался с этими самыми, чтобы понять: они всего-навсего капризные малые дети. Дай им игрушку мигом утихомириваются. Возвращаются к своим и сообщают всем, что провели такой-то эксперимент, то да се проделали. 	Чего только Мург им уже не надавал. 	Носы. Женщин. Огонь. Бога. Мышление. Органы размножения. Яблоки. Колеса. Джай (до них, впрочем, так и не дошло, как им пользоваться). Собак. Числа. Сны. Английские булавки. Теперь он снова дал этому самому чего надо и послал подальше. С великим облегчением. Потом Мург шланганул, разъехался, засифонил, выдохнул, обуздел, двинулся, разъелдонил, чух-чухнул, оконтурился, извлек, от души дернул упару - и соскользнул через собственный криогенный метаболизм (очень похожий на перистальтику) самую малость поспать. 	Меньше наносекунды спустя Мурга вытащил из дремы его начальник, Сид, до упару озабоченный полиморфной фиксацией. Пророча гнев Пяти и прочие страсти небесные, Сид безмолвно ревел, вопрошая, что Мург сделал с этим самым. 	"Дал этому самому чего надо", - заголубел и внедрился Мург. 	"И что же на сей раз?" - поисся Сид. 	"Это самое захотело вселенную". 	Сид сделал как бы пожать плечами и шланганул, оставляя позади замечание: "Скоро эти самые и впрямь захотят чего-нибудь стоящего". 	Мург попытался было погрузиться обратно в сон, но затруднился. Никак не мог оторваться от сидовского замечания. Потом наконец решил, что вселенную эти самые пусть себе забирают. С потрохами. Подумаешь, важное дело. И все-таки. Что, если эти самые и впрямь малость уму-разуму наберутся?
 Харлан Эллисон.
 		 В СОАВТОРСТВЕ С МАЛЕНЬКИМ НАРОДЦЕМ
 	Свой последний фантастический рассказ Ной Реймонд написал девятнадцать лет назад. С той поры за его подписью было опубликовано свыше четырехсот блестящих произведений. Все они были отпечатаны на его пишущей машинке. Но никто не знал, что сам Ной Реймонд не писал их. Их написали гремлины. 	Удача пришла к Ною рано. Свой первый рассказ он опубликовал в ведущем фантастическом журнале того времени когда ему исполнилось семнадцать. Рассказ поместили в рубрике "Дебют", мастерство, воображение с которыми он был написан принесли ему шумный успех. В последующие два года он опубликовал еще свыше дюжины рассказов, и на него положил глаз редактор толстого литературного журнала. 	Этот журнал платил раз в двадцать больше, чем это могли себе позволить другие журналы, у него было гораздо больше читателей, а сам редактор спал с составительницей, которая сколачивала ежегодные престижные сборники лучшей прозы, поэтому вскоре после того, как ему исполнилось девятнадцать, Ной Реймонд обнаружил свое имя в оглавлении такого сборника, по соседству с именами Кэтрин Энн Портер и Айзека Башевиса Сингера. 	Когда ему было двадцать, первый сборник его рассказов был опубликован в издательстве "Кнопф". Начальник отдела сбыта был так очарован книгой, что послал ее Сарояну и Капотэ, и с курьером отправил ее Джону Колиеру.
	Анонс этого сборника в литературном разделе газеты "Таймс" был преисполнен благоговения. В статье, занимавшей половину газетной страницы, слово "гений" повторялось восемь раз. 	Ной был плодовит, когда ему было двадцать пять, на его счету было семь книг, которые сделали бы честь любому писателю; библиотекари не относили их к фантастике, а ставили на полки с серьезной современной литературой. Когда ему стукнуло двадцать шесть, его первый роман был признан одной из лучших книг года и был выдвинут на соискание национальной литературной премии. 	Его личный архив собирались разместить в библиотеке Гарвардского университета, а сам он отправился в лекционное турне по Европе, которое принесло впечатляющие финансовые результаты и благожелательные отзывы литературных критиков. К тому времени ему исполнилось двадцать семь. 	И вот двадцатого августа, если быть точным - в пятницу, а если уж быть занудливым - в двадцать три часа сорок три минуты Ной Реймонд исписался. Так просто, так легко, так ясно, так ужасно... он иссяк. 	Он написал свое последнее слово, использовал последнюю идею и внезапно понял, что у него нет ни малейшего намека на то, о чем он будет писать дальше. У него был контракт с Би-би-си на сценарий драматического сериала, но он просто не представлял, что можно положить в его основу. 	Ной думал почти что час, ему не пришло в голову ничего лучшего, кроме истории о сумасшедшем одноногом моряке, который гонялся за большой белой рыбой. Но об этой идее пришлось с сожалением забыть, от нее слишком попахивало идиотизмом. 	Первый раз в своей жизни, с тех пор, как он осознал в себе дар рассказчика, этот магический дар связывать слова так, чтобы они проникали в сердца людей, в голове Ноя не было ни одной свежей мысли. Больше не будет странных маленьких историй о мире, в котором он хотел бы жить, о мире, который жил в его воображении, о мире, населенном людьми яркими и осязаемыми, более реальными чем те, с кем ему приходилось иметь дело каждый день. Свое воображение представлялось Ною бесконечной пустой равниной, серой равниной, протянувшейся к недостижимому горизонту. 	Всю эту ночь он просидел перед пишущей машинкой, стараясь подстегнуть свое воображение, пытаясь отправить его в бурное путешествие. Но своя голова напоминала Ною пустую ореховую скорлупу, а сам он казался себе безмозглым, словно дождевой червь. 	Когда забрезжил рассвет, Ной обнаружил, что плачет. Он склонился над пишущей машинкой, положил голову на холодный металл и разрыдался. С ужасающей ясностью, которая не оставляла места каким-нибудь надеждам, он понял, что окончательно иссяк. Он написал последний рассказ. У него больше не было идей. Это был конец всему. 	Наступи сию секунду конец света, Ной Реймонд был бы только рад. Тогда бы не было этой муки, этого ужаса, этих забот о том, чем ему придется заняться завтра. И послезавтра. И все эти бесследно проходящие, безнадежные дни, которые расстилались перед ним, словно бесконечная пустая равнина. 	Литературный труд был для Ноя делом всей жизни. Ничто не могло сравниться с тем удовольствием, которое он испытывал, сочиняя рассказ. А теперь река пересохла, оставив лишь осколки использованных идей, обрывки воспоминаний о том, что делали полузабытые классики и древние клише; он не знал, что будет делать с этим всю свою оставшуюся жизнь. 	Ной подумывал о том, чтобы пойти по пути Марка Твена - покончить все счеты с творчеством и отправиться в бесконечные лекционные турне. Но он не был хорошим оратором, и, честно говоря, не любил толпу, в которой было больше двух человек. Потом он планировал последовать примеру Джона Апдайка, получить теплое местечко где-нибудь в престижном колледже на восточном побережье, где в студентах, которые поклоняются ему, уже зреют младшие редакторы еще несуществующих издательств. Но он был уверен, что он плохо кончит, вступив в мучительную для обоих связь с необремененной комплексами преподавательницей английской литературы. Потом Ной лелеял план уединиться, как Селинджер, в заброшенном коттедже где-нибудь в Вермонте или Дорсете, таинственным узами связывая себя с романом всей его жизни, который появится спустя десятилетия; однако он слышал, что безумие Пинчона и Селинджера напоминало яростное поле битвы, после этого одна мысль стать отшельником бросала его в дрожь. Ему осталось лишь одно - осознание того, что пора подводить черту, что скоро какой-нибудь подлый сукин сын тиснет в своей газетенке пронзительную, трогательную статью "Яркий взлет и падение Ноя Реймонда". Это было невыносимо. 	Но выхода из этой тюрьмы, заполненной стерильной пустотой, он не видел. 	Ему было двадцать семь, и он иссяк. 	Ной перестал лить слезы на пишущую машинку. Он нет хотел, чтобы она заржавела. Она не имела ко всему этому никакого отношения. 	Он свернулся калачиком на кровати и проспал весь день. Он проснулся в восемь часов и, на секунду забыв что он исписался, решил что-нибудь съесть. Но когда он снова вспомнил, что произошло вчера, он бросился в ванную, где его вывернуло наизнанку. 	Потом он поплелся в крохотный кабинет рядом с гостиной, опасаясь взглянуть на заброшенную пишущую машинку, которая будет скалится на него всеми своими клавишами. 	Но лишь у самой двери Ной осознал, что действительно слышит стук пишущей машинки. Этот звук он услышал как только встал с постели, но не обратил на него никакого внимания, решив что это галлюцинация, плод ночного кошмара. 	А машинка действительно продолжала издавать свое яростное "тук-тук-тук". Это была его старая механическая "Олимпия". Ной не доверял электрическим машинкам. Они продолжали злобно шуметь, когда кто-нибудь делал паузу, чтобы привести в порядок свои мысли. И стоило кому-нибудь положить руки на клавиши чтобы выдать очередную порцию яркой, бессмертной прозы и на секунду остановиться, эта наглая тварь трещала, словно пулемет. Ною не нравились электрические машинки, он не доверял им и не потерпел бы в своем доме ни одно из этих бестолковых изделий... 	Он замер, чувствуя, как в голову приходят безумные мысли. Он не мог больше писать, он никогда больше не будет писать, но его машинка продолжала весело стучать в комнате. 	Ной заглянул в кабинет, хотя свет был выключен, он мог четко различить ее силуэт на специальном столике, который он сделал собственными руками - лунный свет беспрепятственно лился в окно. Он увидел, как крохотные черные точки скакали вверх и вниз по клавишам. Они взлетали вверх, вращаясь на фоне залитого лунным светом окна, затем исчезали в темноте, потом снова взлетали, крутили сальто и снова падали в темноту. "В моей пишущей машинке завелись блохи", - промелькнула в голове Ноя шальная мысль. 	А его "Олимпия" трещала, словно пулемет. 	Маленькие черные точки скакали по клавишам, и машинка работала со скоростью сто пятьдесят слов в минуту. 	- Как пишется слово "некромант", с двумя "к"? - произнес высокий, тонкий, писклявый голос. 	До Ноя долетело сдавленное "ох!", словно кто-то со всего маха врезался головой в дверь, потом, после секундной паузы, такой же высокий и тонкий, но, может быть, не такой писклявый голос произнес: "С одним "к", невежа!" 	И машинка затрещала снова. 	"Я, кажется, рехнулся", - еще одна шальная мысль промелькнула в голове Ноя, в этой ситуации она была вполне уместна. 	А потом Ной нажал выключатель, расположенный рядом с дверью. 	Одиннадцать крошечных фигурок, каждая не больше двух дюймов, колотили по клавишам. 	Раскрыв от удивления рот, бывший анфан террибль застрял в двери. 	- Выключи свет, идиот! - закричал один из коротышек, описав иммельман и опустившись на клавишу, пока двое других, стоя друг у друга на плечах, пытались перевести каретку. 	- Выключи, педераст, выключи свет! - в унисон закричали еще трое, прыгнув в разные стороны чтобы напечатать следующее слово. 	Когда же Ной не пошевельнул и пальцем - он просто был не в силах двинуться с места - самый высокий из них - два дюйма с четвертью - подбоченясь соскочил на футляр машинки. Он уставился на Ноя и тонким, высоким голосом крикнул: "Ах так! Кончай работу!" 	Остальные десять дружно попрыгали с машинки. Они стояли на столике, кто-то уже потирал голову, кто-то снял крохотную кепочку чтобы помассировать залысины. 	- Как вы думаете, нам удастся сегодня ночью написать десять тысяч слов, если вы будете мешать нам? - с раздражением произнес этот самый человечек, он по всей видимости, был у них за старшего. 	"Я не могу спокойно взглянуть в такое будущее", - подумал Ной. - "Не прошел и день, а у меня уже галлюцинации." 	- Эй, Элф, не мог бы ты задвинуть эту дубину куда-нибудь подальше - обратился к говорившему тот, кто был ниже всех ростом. - Мы не можем продолжать, пока он не свалит. 	Ной не понял ни слова из того, что он сказал, а самый высокий из человечков взглянул на него и рявкнул: "Заткнись, Чарли!" Со своими собратьями он говорил на таком-же жаргоне, но снова обратившись к Ною, он перешел на безупречный литературный язык. 	- Давайте решим все следующим образом, мистер Реймонд. У нас впереди ночь работы, вы получите долгожданную историю, и никто из нас не будет возражать, если нам удастся обойтись без объяснений. 	Ной продолжал глядеть на него ничего не понимая. Потом он почувствовал, как мурашки пробежали по всему телу. 	- Садитесь, мистер Реймонд. 	Он сел. На пол. Он не собирался садиться, однако неожиданно сделал это, сел... на пол. 	- Хорошо, - сказал Элф. - Конечно же вашим первым вопросом будет: "Кто вы?" Такой же вопрос можем задать и мы: кто вы? 	- Кончай болтать, Элф, - недовольно заворчал Чарли. - Отправь его подальше, чтобы он не беспокоил нас. 	- Ну и тип же ты, Чарли, - сказал Элф, взглянув на коротышку. - Тебе лучше прикрыть хлебало пока я не спустился и не заткнул его сам. 	Чарли буркнул что-то непристойное, потом сел на край стола и, свесив ноги, стал, насвистывая, болтать ими в воздухе. 	Элф снова повернулся к Ною. 	- Вы, люди, мистер Реймонд, унаследовали Землю. Мы знаем о вас все, что только можно было узнать. Ведь мы существуем гораздо дольше, чем вы. Мы гремлины. 	Ной сразу же поверил в это. Живыми, во плоти, перед перед ним стояли представители "маленького народца", чье имя частенько употреблялось во время Второй мировой; этот народец был виной всех поломок и неприятностей, которые случались с авиацией союзников, и, особенно, англичан. Пилоты рисовали их на своих эмблемах, никогда не смеялись над ними, и, наконец, гремлины взялись за нацистов и помогли выиграть войну. 	- Я... я однажды написал несколько рассказов о гремлинах, - сдавленным, хрипящим голосом проговорил Ной. 	- Именно поэтому мы наблюдали за вами, мистер Реймонд. 	- Угу, наблюдали. 	- Да, наблюдали за вами. 	Чарли снова проворчал что-то неразборчивое, такие звуки в представлении Ноя издавали ацтеки во время своих ритуальных плясок. 	- Мы наблюдали за вами десять лет, с той самой поры как вы написали свой первый рассказ. Для человека это была не такая уж плохая попытка понять нас. 	- Исторической информации о г-г-гремлинах не так уж много, - Ной оторвался от стены, с трудом произнося магическое имя. 	- У нас хорошая родословная. Мы прямые потомки ифритов. 	- Но я думал, пилоты просто выдумали вас, чтобы объяснить все неполадки, которые происходили во время битвы за Британию. 	- Ерунда, - произнес Элф, а Чарли снова недовольно заворчал. - Первые упоминания о нас появились в 1936 году, когда королевские военно-воздушные силы размещались в Сирии. Мы в основном использовали ветер. Интересные штучки вытворяли мы с их эскадрильями, когда они вылетали на маневры. 	- Но вы действительно существуете, не так ли? - спросил Ной. 	Чарли попытался что-то сказать, Элф повернулся к нему и рявкнул: "Да заткнись же ты, Чарли!" Потом он снова перешел на литературный язык. 	- Мы сильно заняты сегодня ночью, мистер Реймонд. Мы сможем обсудить мифологию и реальность позже. Если вы посидите тихо, я прервусь ненадолго. Ребята продолжат без меня, а я постараюсь объяснить вам столько всего, сколько вы сможете переварить. 	- М-м-м... конечно... продолжайте. Но, м-м, что вы здесь пишите? 	- Как, я думал, вы поняли, мистер Реймонд. Мы пишем тот самый сценарий для Би-би-си. С этого момента мы здесь для того, чтобы писать все ваши произведения. Вы больше не можете делать это, и я не думаю, чтобы вы возражали, если мы сохраним вашу всемирную репутацию. 	Элф сунул два пальца в рот, оглушительно свистнул и прежде чем Ной Реймонд смог сказать, что ему до слез стыдно за себя, они снова запрыгали вверх и вниз по клавишам. 	Боже мой, как они работали!
 	Теория Ницше объясняла это все. Ницше предполагал, что бог умирает, если он теряет всех своих верующих. Вера поддерживает силу. Когда верующие уходят к другому, новому, более сильному богу, вера в слабое божество исчезает вместе с самим божеством. Так же было и с гремлинами. Они были древней расой, их знали под разными именами - гоблины, эльфы, тролли... феи. Но когда наступили тяжелые времена, к вершинам власти поднялись технократы, и вера в магию исчезла, их не минула эта участь. День за днем они гибли, целые племена сгинули с лица земли когда часть людей приняла протестантизм. 	Время от времени к ним возвращалась прежняя сила и они находили методы привлекать себе верующих. Во время Второй мировой они изменились и стали популярными у тех, кто поклонялся науке. Они стали эльфами механической вселенной, гремлинами. 	Но война закончилась, и люди снова потеряли веру. 	Поэтому они искали того, кто поможет им вернуть все утерянное и наткнулись на семнадцатилетнего Ноя Реймонда. Он быстро соображал, имел богатое воображение, он верил. Поэтому они ждали. Несколько рассказов были не очень хороши. Они ждали, когда появятся всемирно известные произведения, которые поддержат их в это время страха перед будущим и всеобщей автоматизации. Толкиен тоже внес свой вклад, но он был стар, они знали что он не сможет сделать все один. 	И той ночью, когда Ной Реймонд исписался, они уже ждали, отряд коммандос, специально подготовленных для того, чтобы атаковать пишущую машинку, броситься на работу в прямом смысле этого слова. Выносливые, не знающие сантиментов гремлины с глазами цвета стали и яростным желанием спасти свою расу. Каждый гремлин - тщательно отобранный ветеран смертельно опасной работы. Каждый гремлин - доброволец. Каждый гремлин - специалист. 	Элф возглавлял нападение на туалеты одного из военных заводов Круппа в 1943 году. 	Чарли вел саботаж на борту "Титаника" когда он отправлялся в свое первое плавание 10 апреля 1912 года. 	Тед работал в телефонной компании. 	Берти работал на почте. 	Крис делал кофе слишком горьким во всем западном полушарии. 	Сент Джон руководил большим отрядом гремлинов, который усложнял речи политиков не слишком крупного калибра. 	А также и другие, а с ними резервы, тыловое обеспечение... 	Все они были готовы двинуться в тот самый момент, когда Ной Реймонд исписался. 	И вот работа закипела.
 	Девятнадцать лет они каждый вечер приходили к пишущей машинке Ноя Реймонда и работали с неизбывной энергией. Ной мог часами смотреть на то, как они работают, удивляясь, какая чудовищная энергия тратится на выживание, ставшее искусством. 	Новые рассказы печатались на машинке Ноя, его известность росла, он становился богаче, он смирился с этим, а количество произведений за его подписью перевалило за четвертую сотню... 	Но однажды вечером Элф с виноватым видом появился на футляре машинки, держа кепочку в своих крохотных руках. 	- Всему приходит конец, Ной, мы исписались. 	- Но подожди, Элф, это невозможно. Вы можете найти новые таланты чтобы все продолжалось. Я просто не могу поверить что у всех гремлинов исчезли идеи. 	- Видишь ли, Ной, дело обстоит не совсем так, - Элф смутился, он знал что-то еще и не хотел этого выдавать. 	- Послушай, Элф, - Ной положил руку на футляр ладонью вверх, чтобы он мог взобраться на нее. - Мы знаем друг друга лет двадцать, так? 	Человечек кивнул и взобрался на ладонь Ноя. 	Он поднес его к глазам чтобы продолжить разговор в более интимной обстановке. 	- Я думаю, за эти двадцать лет мы научились хорошо понимать друг друга, не так ли? 	Элф кивнул. 	- Мне кажется, я даже могу общаться с Чарли, когда его не слишком беспокоит радикулит. 	Элф снова кивнул. 	- Дай Бог, ваши рассказы сделали мир гремлинов гораздо лучше. А я внес свой вклад отдуваясь на лекциях, приемах и всех эти телешоу, не так ли? 	Элф кивнул еще раз. 	- Тогда какого черта ты городишь эту ерунду, парень? Как у всех у вас могут исчезнуть идеи? 	Элф вздохнул и, глядя на свои ноги, обутые в тяжелые рабочие ботинки, с большим трудом произнес: 	- Знаешь, это не художественная литература. 	- Не художественная литература? Тогда что это? 	- История гремлинов. Все это правда. 	- Но все это так фантастично. 	- Такая вот интересная у нас жизнь. 	- Но... но... 	- Я никогда не говорил тебе, но это правда: у нас, гремлинов, нет того, что вы называете воображением. Мы не можем ничего выдумывать. Мы писали о том, что действительно происходило с нашим народом до сегодняшнего дня, и нам... больше не о чем рассказывать. 	Ной глядел на него, открыв от удивления рот. 	- Какой ужас, - только и смог проговорить он. 	- Не мне ли знать это, - Элф секунду помедлил, словно желая прекратить разговор, но потом с решительным видом продолжил. - Я бы не сказал это никому из людей, Ной, но ты не такой как другие, и мы с тобой осушили не один кувшин пива, поэтому расскажу тебе все до конца. 	- До конца? 	- К сожалению, да. Мне жалко, но все это действует и в обратном направлении. Чем больше люди верят в нас, тем больше мы, гремлины, верим в людей. Но я боюсь, если не будет больше этих рассказов, гремлины начнут думать, что вы не существуете и... 	- Ты хочешь сказать, гремлины сейчас отвечают за то, что мы, люди, существуем? 	Элф взволнованно кивнул. 	- Вот дерьмо, - вырвалось у Ноя. 	- Такие вот здесь проблемы, - жалобно произнес Элф. 	И так они сидели, крошечный гремлин на ладони человека и человек, чья судьба была в руках гремлинов, и думали о том, чтобы до бесчувствия напиться. Но они знали, что это не поможет. А если и поможет, то ненадолго. За девятнадцать лет был пройден славный путь, но сейчас этот набитый деньгами состав попал в заросший травой тупик. 	И так, отчаявшись, они сидели почти всю ночь. 	А потом, в три часа утра, Ной Реймонд неожиданно посмотрел на Элфа. 	- Подожди, приятель. Дай-ка я посмотрю, все ли я правильно рассчитал: если гремлины перестанут верить в людей, люди начнут исчезать... Так? 	- Так. 	- И если люди начнут исчезать, никто не сможет обеспечить существование гремлинов и гремлины тоже начнут исчезать... Так? 	- Так. 	- А если мы сможем сочинять рассказы для гремлинов, это усилит их веру в нас и решит все проблемы... Так? 	- Так. Но только где мы возьмем так много рассказов? 	- Я знаю где. 	- Ты знаешь это? Ной, дружище, но ведь в реальной жизни все по-другому. Свой последний рассказ ты написал девятнадцать лет назад. 	- Но я знаю, что можно для этого использовать. 	- Использовать для рассказов? 	- Человеческая мифология очень похожа на историю гремлинов. Из нее выйдет много рассказов. А мы сделаем так, чтобы они были похожи на правду. 	Ной вышел в другую комнату, вернулся с книгой и открыл ее на первой странице, заложил чистый лист бумаги в пишущую машинку, проверил ленту и повернулся к Элфу. 	- Это позволит нам продержаться несколько лет. А в это время мы сможем искать писателя, который будет работать с нами. 	А потом Ной начал первый абзац своего первого за девятнадцать лет рассказа, рассказа который будет напечатан крохотным шрифтом на крохотных страницах, чтобы его смогли прочитать крохотные человечки. 	Он печатал: "Сначала Килрой создал небо и землю, и была она пустынна и негде было взять добрый кувшинчик пива..." 	- Мне это нравится, - сказал Элф, забыв свое правильное произношение. - Все это чертовски клево. 	А Чарли что-то довольно буркнул.
 Харлан Эллисон Даже нечем подкрепиться
 	Человек, одинокий. Человек, угодивший в капкан собственного характера и ограничений окружающего его мира. Человек против Человека. Человек против Природы. Все это с неизбежностью подводит к ключевому вопросу: насколько храбрым окажется человек во времена массовой гибели. Все сводится к тому, как человек может выжить при помощи крепости рук и проворства ног, а самое важное - за счет своего ума, изобретательности или интеллекта. Все эти проблемы стали темой многих моих произведений. Наверное, потому, что я увидел свои Времена и свою культуру в наиболее "подвешенном" состоянии за всю их историю. Впервые в истории расы каждый человек, каждый мыслящий индивидуум полностью - или настолько полностью, насколько ему позволяет пронизанная предрассудками масс-медиа - сознает наличие сил, швыряющих его в будущее. Террористов, готовых действовать, едва уровень фанатизма окажется достаточно высок, едва палец метнется к нужной кнопке; медленно, но верно расплывающуюся этику; упавшую до самого низкого уровня мораль; и каждый человек, каждый мыслящий индивидуум, буквально беспомощный против водоворотов и потоков механизации и стадного инстинкта. И все же, действительно ли он одинок? И был ли когда-нибудь? И являются ли сила воображения и яростное стремление выжить прочной связью между нами? 	А если да, то разве не братья ли мы человеку, которому нечем, абсолютно нечем подкрепиться? 	За холмами росли флюхи. Я попытался их разводить, пересадить поближе, но чего-то им не хватало, и они умирали, не успев расцвести. Мне тоже нужен был воздух. Мой резервуар уже наполовину опустел. И голова снова начала болеть. Ночь продолжается вот уже три месяца. 	У меня очень маленький мир. Он недостаточно велик, чтобы накопить атмосферу, которой мог бы дышать нормальный землянин, но и недостаточно мал, чтобы не иметь воздуха совсем. Мой мир - это одинокая планета с красным солнцем и двумя лунами, каждая из которых затмевает мое солнце на шесть из восемнадцати месяцев. Шесть месяцев у меня светло и двенадцать - темно. Я называю мой мир Преисподняя: 	Сначала у меня было имя, лицо и даже жена. Жена умерла в тот момент, когда взорвался корабль, имя умирало целых десять лет - годы, что я прожил здесь, а лицо... ну, чем меньше я о нем думаю, тем мне легче. 	О нет, я не жалуюсь. Мне здесь пришлось совсем нелегко, но ведь удалось выжить, чего еще хотеть? 	Я здесь, и я жив, насколько это возможно, а что случилось, то случилось, и ничего другого тут не скажешь. То, что я потерял, не вернешь обычными жалобами на судьбу. 	Когда я увидел мой мир в первый раз, на карте звездного неба из маленького корабля, в котором мы путешествовали вместе с женой, он показался мне крошечным пятнышком света, похожим на яйцо. 	- Как ты думаешь, мы найдем там что-нибудь подходящее? - спросил я. 	Сначала мне нравилось вспоминать жену; в такие моменты мою душу наполняла нежность, которая высушивала слезы и убивала ненависть. 	- Не знаю. Том, может быть, - ответила она. 	Она так и сказала "может быть". Милые, ласковые слова - она просто замечательно их произносила. 	У нее была такая славная, светлая манера говорить "может быть", что целые тучи вопросов сами просились мне на язык. 	- Может быть, найдем руду и сможем подзаработать, - сказал я. 	Она улыбнулась в ответ; у нее были полные губы, и она любила покусывать зубами нижнюю губу. 	- За медовый месяц приходится платить. 	Я игриво ее поцеловал; мы были счастливы просто потому, что были вместе. Вместе. Что это для меня значило, я тогда не понимал, просто был счастлив, и все. Радость, которую мы дарили друг другу, была такой простой, что мне ни разу не пришло в голову, как я стану себя чувствовать, когда ее не будет. 	А потом мы пролетали через облако субатомных частиц, плавающих возле орбиты Первой Луны, и хотя их изображение так и не появилось ни на каких экранах, они у нас побывали, навестили наш корабль и отправились восвояси. Оставив после себя миллионы крошечных, незаметных отверстий в корпусе. Конечно, отверстия были такими малюсенькими, что ни я, ни моя жена в течение долгих месяцев не замечали бы, что через них выходит воздух, но вредные частицы испортили еще и отсек, где помещался двигатель. Какогото неизвестного нам, землянам, происхождения, что они там сотворили с двигателем, мне так никогда и не узнать. Корабль стал терять скорость, его вынесло к этому, теперь моему, миру, и в нескольких милях над поверхностью он взорвался. 	Моя жена умерла, я видел ее тело, когда меня самого выбросило из кабины в спасательной капсуле. 	Я был в безопасности, имел большой запас кислорода, а моя жена так и осталась в коридоре с металлическими стенами. Она шла на кухню, чтобы приготовить мне кофе. 	Моя жена там так и осталась, она тянула ко мне руки, ее кожа стала синей -простите, мне... мне все еще... больно об этом вспоминать - а меня выбросило на поверхность планеты. Я видел ее всего одно мгновение. 	Мой мир - суровый мир. Веселые, пухлые облака никогда не появляются на его небе, где двенадцать месяцев царит ночь. На поверхности нет воды. Впрочем, вода не проблема. У меня есть циркулятор, который перерабатывает мои отходы, превращая их в питьевую воду. У нее довольно сильный привкус аммиака, но меня это не беспокоит. 	Главной проблемой является воздух. По крайней мере, так было, пока я не обнаружил флюхи и не получил то, в чем нуждался. 	Я вам расскажу про это, а еще про то, что случилось с моим лицом; мне страшно. 	Конечно, надо было жить дальше. 	Вовсе не потому, что я очень этого хотел; представьте себе: вы всю свою жизнь болтаетесь по космосу, ну, вроде меня, и нет ничего, абсолютно ничего, что привязывает вас к какому-то одному, определенному месту... И вдруг появляется женщина, которая заполняет вашу душу, целиком - а потом ее у вас отнимают, так скоро... 	Надо было жить. Хотя бы потому, что в моей капсуле был воздух, еда, циркулятор и скафандр. На таком запасе можно продержаться достаточно долго. 	Вот я и стал жить в Преисподней. 	Я просыпался, проходило множество часов, наполненных пустотой, я уставал от нее, снова проваливался в сон, и просыпался, когда мои сны становились слишком громкими и алыми - и так каждый "день". Вскоре мне осточертела жизнь в капсуле, в одиночестве и тесноте, и я надумал прогуляться по планете. 	Надел кислородный костюм и решил не связываться с оболочкой, регулирующей давление. Силы тяжести на планете едва хватает, чтобы я чувствовал себя сносно, порой у меня теснит в груди. Но в ткань моего костюма была встроена обогревательная система, так что мне не угрожало ничего особенно страшного. Я прикрепил кислородный баллон к спине, надел на голову шлем, затем соединил шланг с баллоном и надежно закрепил его гаечным ключом, чтобы не произошло утечки. 	И вышел наружу. 	Небо над Преисподней начало темнеть, наступили сумерки. С тех пор как я приземлился на поверхности планеты, прошло три светлых месяца, по моим подсчетам еще два - до моего появления. Следовательно, мне оставался всего один месяц примерно... а потом Вторая Луна полностью скроет крошечное красное солнце, которому я так и не дал имени. Даже сейчас Вторая начинает наползать на его диск, и я знаю, что в следующие шесть месяцев здесь воцарится мрак, еще шесть месяцев солнце будет скрыто Первой Луной, только после этого меня ждет шесть коротких светлых месяцев. 	Вычислить орбиты и периоды вращения за прошедшее время оказалось совсем нетрудно. Да и чем еще мне было заниматься? 	Я начал гулять. Сначала у меня плохо получалось, потом я обнаружил, что, если делать длинные прыжки, можно преодолевать большие расстояния. 	Планета была практически голой. Ни огромных лесов, ни рек, ни океанов, ни равнин с волнующейся пшеницей, ни птиц, ни другой жизни, кроме моей, и... . Увидев их впервые, я подумал, что это колокольчики, потому что у них были околоцветники такой характерной формы, а изящные пестики слегка высовывались наружу. Однако, подойдя поближе, я понял, что здесь никак не может быть ничего похожего на земные цветы - даже внешне. Конечно, они не были цветами; и тогда, прямо на месте, тяжело дыша в своем прозрачном шлеме, я назвал их флюхами. 	Снаружи они были ярко-оранжевого цвета, который постепенно переходил в оранжево-голубой, а затем в синий - возле самого стебля. Внутри же казались скорее золотыми, и голубые тычинки заканчивались оранжевыми рожками. Очень красивые, яркие флюхи радовали глаз. 	Их росло около сотни у основания скал явно неестественного происхождения: высокие, торчащие в разные стороны под причудливыми углами, гладкие, с острыми, похожими на шипы, краями и плоской вершиной. Они скорее напоминали кристаллы соли, какими их можно увидеть сквозь окуляр микроскопа. В этом районе было множество таких скал, и, потеряв на мгновение связь с реальностью, я представил себя крошечной мошкой, оказавшейся среди огромных кристаллов, которые на самом деле всего лишь пыль или какиенибудь микрочастицы. 	А потом все вернулось на свои места, я подошел поближе к флюхам, чтобы получше их рассмотреть, поскольку они были единственными представителями органической жизни, сумевшей выжить в Преисподней. Очевидно, они существовали благодаря каким-то веществам, находящимся в перенасыщенной азотом атмосфере. 	Я наклонился, чтобы заглянуть в напоминающие колокольчики цветы, прижавшиеся к склону одной из псевдоскал. Это была первая ошибка, почти фатальная, она повлияла на всю мою дальнейшую жизнь в этом мире. 	От скалы отвалился кусок - оказалось, что она вулканического происхождения с пористой, губчатой структурой, - посыпались и другие обломки. Я упал, прямо на флюхи, последнее, что почувствовал, - мой шлем разбился. А потом меня окутал мрак, который, впрочем, был не таким всепоглощающим, как космос. 	Я должен был умереть. Не было ни единой причины, по которой мне следовало остаться в живых. Однако я жил... дышал! Вы в состоянии это понять? Мне надлежало присоединиться к любимой жене, но я был жив. 	Мое лицо было прижато к флюхам. 	Они давали мне кислород. 	Я споткнулся, упал, мой шлем разгерметизировался, я должен был умереть, но благодаря чудесным цветам, поглощавшим из атмосферы азот и перерабатывавшим его в кислород, я все еще был жив. Я проклинал флюхи за то, что они лишили меня быстрой возможности познать забвение. Ведь я был так близок к тому, чтобы присоединиться к ней, а они не дали мне этого сделать. Мне хотелось отползти от флюх подальше, на открытое пространство, туда, где они не смогут обеспечивать меня воздухом - и выдохнуть в атмосферу Преисподней свою украденную жизнь. Только что-то мне помешало. 	Я никогда не был религиозным человеком и не стал им сейчас. Но в том, что произошло, было что-то чудесное. Мне трудно объяснить это. Я просто знал - Судьба посылает Надежду, швырнув меня в заросли флюх. 	Я лежал и глубоко дышал. 	У основания пестиков находилась мягкая мембрана, которая, вероятно, и придерживала кислород, давая ему постепенно выходить наружу. Удивительно сложные растения. 	...А еще пахло полуночью. 	Я не могу объяснить это яснее. Нельзя сказать, что запах приятный, но и отвратительным он не был. Нежный, хрупкий аромат, напомнивший мне о нашей первой брачной ночи, мы жили тогда в Миннесоте. Та ночь была чистой, прозрачной и возвышенной, наша любовь переступила даже границы супружества, мы поняли, что влюблены друг в друга больше, чем в саму любовь. Вам кажется это глупым, или я плохо объясняю? А вот мне все было абсолютно ясно. Вот каков запах флюх, запах, напомнивший мне о полуночи. 	Может быть, именно благодаря этому я и продолжал жить. 	А еще мое лицо начало изменяться. 	Пока я там лежал, у меня было время подумать о том, что все это значит: когда возникает нехватка кислорода, страдает мозг. Пять минут - и ущерб становится невосполнимым. Но имея флюхи, я мог разгуливать по своей планете без шлема - если бы только мне удалось обнаружить их заросли в разных уголках моего мира. 	Я лежал, обдумывая происшедшее и собираясь с силами, чтобы добежать до корабля, и тут почувствовал, как высыхает мое лицо. Как будто огромный нарыв или фурункул появился на щеке и высасывал кровь. Пощупал щеку рукой... Да, даже через ткань перчатки чувствовалось, что она распухла. Мне стало ужасно страшно. Вырвав несколько флюх - у самого корня, я засунул в них лицо и помчался к капсуле. 	Оказавшись внутри, флюхи завяли и, повесив головки над моим кулаком, сморщились. Великолепные цвета исчезли, стали серыми, как мозговое вещество. 	Я отбросил их в сторону, и всего через несколько мгновений они превратились в тончайшую пыль. 	Тогда я снял комбинезон и перчатки и подбежал к рециркулятору, который был сделан из полированного пластила; мое лицо отражалось в нем вполне ясно. Правая щека была ужасно воспалена. Громко взвыв от ужаса, я принялся ощупывать лицо, но не почувствовал никакой боли - настоящего нарыва там не было. Только непрекращающееся неприятное ощущение. 	Что я мог сделать? Ждать. 	Через неделю уплотнение на щеке приняло определенную форму. Теперь мое лицо ничем не напоминало человеческое, оно вытянулось вниз, и вся его правая часть распухла так, что глаз превратился в узкую щелочку, через которую едва пробивался свет. Словно у меня выросла огромная опухоль на щитовидной железе, оказавшейся почему-то не на шее, а на лице. Все это безобразие заканчивалось в районе челюсти и совершенно не мешало мне дышать, но вот мой рот опустился, и, когда я его открывал, вместо губ моим глазам представала огромная, отвратительная пасть. 	В остальном все было совершенно нормально. Я стал чудовищем лишь наполовину. Левая часть лица совсем не изменилась, а правая превратилась в издевательскую, резиновую, распухшую маску, пародию на человека. Я не мог выносить собственного вида более нескольких мгновений в течение каждого "дня". Красное воспаление прошло вместе с неприятными ощущениями, но я еще долго не понимал, что происходит. 	Пока не рискнул снова выйти на поверхность Преисподней. 	Шлем, естественно, исправить было уже невозможно, поэтому я взял тот, которым пользовалась моя жена, пока была жива. Это, конечно же, вызвало к жизни воспоминания; потом, немного успокоившись, я вытер слезы и вышел наружу. 	Было ясно, что необходимо вернуться к тому месту, где со мной произошел несчастный случай. Мне удалось добраться до шипов - так я назвал скопление скал - без каких бы то ни было происшествий, и я уселся среди флюх. Если я и воспользовался их кислородом, хуже им от этого явно не стало, они продолжали пышно цвести и, как мне показалось, стали даже еще красивее. 	Я долго смотрел на них, пытаясь воспользоваться своими скромными познаниями в физике, химии и ботанике и понять, что же все-таки со мной случилось. Не вызывало сомнения одно: я стал жертвой поразительной мутации. 	Такой вид мутации совершенно невозможен с точки зрения человека на жизнь и ее законы. То, что способно возникнуть при определенных экстремальных условиях, в течение многих и многих поколений, произошло за один вечер. 	Даже на молекулярном уровне строение нерасторжимо связано с функциями. Я размышлял о структуре протеина, потому что, как мне казалось, именно в этом направлении следовало искать ответ. 	Наконец я снял шлем и снова склонился над флюхами. Сделал несколько глубоких вдохов и на этот раз почувствовал, как закружилась голова. Я продолжал собирать из них кислород до тех пор, пока не наполнил всю сумку-опухоль. И тут до меня дошло. 	Запах полуночи. Это был не просто запах. В мой организм проникли бактерии флюх; бактерии, которые атаковали стабилизирующие белки в дыхательной системе. Возможно, вирус, или даже риккетсия , они - тут я, конечно, упрощаю для ясности - ослабили структуру моих протеиновых связей, чтобы те приспособились к использованию флюх. 	Чтобы дать мне возможность дышать, как я это делал в насыщенной кислородом атмосфере, бессмысленно пытаться увеличить мою грудь и объем легких. Однако орган, напоминающий баллон, в котором можно запасать кислород под давлением... совсем другое дело. 	Когда я вдыхал воздух от растений, кислород собирался в специальную сумку у меня на щеке до тех пор, пока она не наполнялась до краев. 	Отсюда следовало, что я могу короткие промежутки времени обходиться без кислорода - так верблюд достаточно долго Способен жить без воды. Конечно, периодически мне нужно будет возобновлять запас; в случае острой необходимости я смогу продержаться довольно долго, но потом потребуется много времени, чтобы полностью восстановить мой резерв кислорода. 	Как именно это происходило на внутриклеточном уровне, мне не дано было понять: я слишком плохо знал биохимию. Много лет назад я прошел гипнотический курс биохимии в университете на Деймосе. Кое-что я, конечно, знал, но мне никогда не приходилось применять свои знания на практике. Если бы у меня было время, соответствующая аппаратура и справочники, я сумел бы разгадать тайну; в отличие от земных ученых, которые даже мысль о мгновенной мутации отбрасывали как совершенно фантастическую, я не мог в нее не верить... ведь это произошло со мной. Мне достаточно было просто пощупать лицо, чтобы убедиться в том, что это правда. Так что у меня было гораздо больше оснований для того, чтобы сделать великое открытие. 	В этот момент я сообразил, что уже несколько минут стою выпрямившись, а мое лицо находится далеко от флюх. Однако дышал я совершенно свободно. 	Да, тут было над чем поразмыслить, поскольку, в отличие от земных ученых, я стал участником фантастического кошмарного опыта - который, по их представлениям, и ставить-то не имеет смысла. 	Это произошло шесть месяцев назад. Уже давно наступила ночь, и, судя по тому, как флюхи умирают, к тому времени когда снова вернется свет, их не останется совсем. А мне станет нечем дышать. Нечем подкрепиться. 	Здесь ужасно темно. Звезды сияют где-то далеко, они давно забыли о Преисподней и о тех, кто на ней живет. 	Конечно, мне следовало догадаться. Нескончаемая ночь, которая тянется двенадцать месяцев, убила флюх. Они не превратились в серый пепел, как те, первые, что сорвал я. Нет, вместо этого мои флюхи спрятались под землю. Они становились все меньше и меньше, словно кто-то прокручивал пленку в обратном направлении. Сделались совсем крошечными, а потом окончательно исчезли. Я так и не сумел узнать, погибли они или отложили споры - земля была слишком твердой, чтобы копать, а то, что мне удалось соскрести, не давало возможности сделать какие бы то ни было выводы. 	Я сумел обнаружить лишь крошечные отверстия, в которые опустились цветы. 	Голова у меня снова начала болеть, а сумка с кислородом опустошалась все быстрее, потому что мое дыхание - а я приучил себя делать короткие вздохи становилось более глубоким, когда я предпринимал какие-то физические усилия. Я двинулся обратно в сторону капсулы. 	До нее было много миль, потому что последние три "дня" я жил в пещерах и питался захваченными с собой консервами. Я пытался проследить путь уходящих флюх не только для того, чтобы возобновлять запас кислорода в пустеющей сумке, но и с тем, чтобы изучить их странный метаболизм. Мой запас кислорода в капсуле быстро уменьшался; что-то сломалось в системе циркуляции воздуха, когда я приземлился... а может быть, те же частицы, что вызвали взрыв реакторов корабля, нанесли невидимый ущерб очистителям воздуха. Я не знал. Зато мне было прекрасно известно, что необходимо научиться жить, пользуясь тем, что Преисподняя может мне дать. Или умереть. 	Это было трудное решение. Я очень хотел умереть. 	Я стоял на открытой местности, капюшон с подогревом причудливо облегал мою голову и сумку-опухоль, когда я увидел необычное свечение в черной глубине космоса. Несколько мгновений огонь ярко горел, а потом начал мерцать, медленно опускаясь на поверхность планеты. 	Космический корабль - это я понял почти сразу. Невероятно, совершенно невозможно... По непонятным причинам Господь послал корабль, чтобы забрать меня отсюда. Я бросился к своей капсуле - единственному, что оставалось от моего корабля. 	Я так торопился, что один раз споткнулся и упал и даже сделал несколько шагов на четвереньках, прежде чем снова подняться на ноги. Снова побежал, и, к тому времени когда добрался до капсулы, моя сумка почти опустела, а голова начала раскалываться от боли. 	Я влетел внутрь, закрыл замок и, в изнеможении прислонившись к стенке, попытался отдышаться. Потом, еще до того как перестала болеть голова, повернулся к радиоаппаратуре и уселся перед ручками настройки. 	Я уже успел забыть, что передатчик - прибор невероятно важный; оказавшись здесь в одиночестве, так далеко от обитаемых миров, я уже давно перестал всерьез рассчитывать на то, что меня когда-нибудь найдут. В действительности появление спасателей не было таким уж чудом - мой корабль взорвался совсем недалеко от торговых маршрутов. Конечно, меня отнесло в сторону, но при определенных обстоятельствах какой-нибудь космический корабль мог случайно сделать здесь посадку. 	Так оно и вышло. 	Они прилетели. 	И теперь находятся совсем рядом. 	Я включил сигнал маяка и начал передавать его на всех частотах. Мне казалось, я слышу, как сигнал покидает капсулу и летит в сторону корабля, находящегося на орбите моей планеты. Сделав это, я медленно повернулся на вращающемся стуле, устало положив руки на колени, - и увидел свое отражение на полированной стенке рециркулятора. Я смотрел на свою чудовищную, невероятную, отвратительную сумкуопухоль, покрытую недельной щетиной, на свой рот, превратившийся в мерзкую щель. Ведь я уже почти перестал быть человеком. 	Когда они придут, не открою им дверь. 	В конце концов я все-таки впустил гостей внутрь. 	Их было трое - молодые, с чистыми красивыми лицами, они пытались скрыть ужас, который появлялся у них в глазах, когда они на меня смотрели. Они вошли и сняли свои громоздкие скафандры. В капсуле сразу стало тесно, но девушка и один из молодых людей уселись на полу, скрестив ноги, а другой устроился на крышке резервуара с запасом воды. 	- Мое имя, - я не знал, как правильно сказать: "есть" или "было", поэтому не сказал ничего, - Том Ван Хорн. Я нахожусь здесь около четырех или пяти месяцев, точно мне и самому неизвестно. 	Один из парней - он открыто разглядывал меня, видимо, просто не мог оторвать взгляда - ответил: 	- Мы представляем Фонд исследований человека. Наша экспедиция изучает миры, находящиеся за границей колонизации. Мы... мы... видели другую часть вашего корабля... там была женщ... 	Я прервал его: 	- Знаю. Моя жена. 	Они принялись изучать входной люк, передатчик, пол. Некоторое время мы разговаривали, и я заметил, что молодые люди заинтересовались моими теориями о почти мгновенной мутации. Это как раз и было полем их деятельности, так что довольно скоро девушка заявила: 	- Мистер Ван Хорн, вы натолкнулись на нечто необычайно важное для всех нас. Вы должны отправиться с нами и помочь докопаться до причин вашего... вашего изменения. - Она покраснела и немного напомнила мне мою жену. 	Затем в разговор вступили мужчины. Они задавали бесконечные вопросы и сами на них отвечали, так что я с каждой минутой все больше и больше хотел полететь с ними. Меня захлестнула волна их энтузиазма. На некоторое время я стал одним из них и забыл забыл, как мой корабль вспыхнул, словно спичка; забыл, как она стояла в коридоре, чужая, посиневшая; забыл годы, проведенные в скитаниях по бескрайним равнинам космоса; забыл долгие месяцы, прожитые здесь; и самое главное - я забыл о том, что изменился. 	Они уговаривали меня, предлагали немедленно улететь. Я на мгновение заколебался... но сам не знаю, почему что-то заставляло меня не слушать их. Потом я сдался и надел свой скафандр. Когда я накинул на голову капюшон, молодые люди уставились на меня, так что девушке прищлось ткнуть одного из своих приятелей под ребра, а другой нервно хихикнул. 	Они пытались убедить меня в важности моего открытия для всего человечества. Я слушал. Я был кому-то нужен - это хорошо, так хорошо после бесконечных месяцев, проведенных в Преисподней! 	Мы покинули капсулу и быстро прошли расстояние, отделявшее корабль от моего жилища. Мне было приятно посмотреть на их сверкающий корабль; они явно им гордились и хорошо о нем заботились. Новое поколение - сильные, умные ученые, полные юношеского энтузиазма, стремящиеся к замечательным открытиям. Совсем не похожие на старых, измученных людей, вроде меня. 	Корабль был залит ярким светом прожекторов и сиял в ночи Преисподней, как огромный горящий факел. Будет здорово снова оказаться в космосе. Мы подошли к кораблю, один из мужчин нажал на панель, и внутри что-то загудело. Открылся люк, опустился посадочный трап; я сразу заметил, что модель современная. Раньше это меня совсем не волновало; я был бедным космическимскитальцем до того, как встретил свою будущую жену. Она значила для меня гораздо больше, чем все корабли на свете. 	Я сделал первый шаг вверх по трапу, и в этот момент, почти одновременно, произошли два события. 	Я увидел свое отражение на гладкой поверхности корабля. Малопривлекательное зрелище. Отвратительный рот, перекосившийся набок, зиял, словно открытая рана. Глаз, сверкающая щелка, - и чудовищная, покрытая венами опухоль. Я остановился на мостике, молодые ученые на миг замерли у меня за спиной. 	И тут случилось второе событие. 	Я услышал ее голос. 	Где-то... очень далеко... в ярко освещенной янтарной пещере, с потолка которой свисали разноцветные сталактиты... окруженная мерцающей аурой доброты, чистоты и надежды... юная... необыкновенно прекрасная, она меня звала... сладкоголосая музыка среди сверкающих солнц и мерцающих звезд, на зеленой траве Земли, где счастливо живут маленькие существа... это была она! 	Я стоял и слушал, и это мгновение показалось мне вечностью. 	Склонив голову, я слушал и знал, что она говорит правду - такую простую, такую чистую и реальную, что я повернулся, прошел мимо молодых людей и вернулся в Преисподнюю. 	Ее голос смолк в тот момент, когда моя нога коснулась земли. 	Они посмотрели на меня, и некоторое время все молчали. Потом один из них - невысокий блондин с живыми голубыми глазами и короткой шеей - спросил: 	- В чем дело? 	- Я не полечу, - ответил я. 	Девушка сбежала ко мне вниз по трапу. 	- Но почему? - В ее голосе слышались слезы. Конечно, я не мог сказать. Но она была такой маленькой, такой милой и так напоминала мою жену, когда мы только познакомились, что я должен был ей ответить. 	- Я слишком долго пробыл здесь; на меня неприятно смотреть... 	- О!.. - Вырвавшееся у нее восклицание не могло меня остановить, и я продолжал: 	- ...вы вряд ли сможете меня понять, но я... мне здесь было спокойно. Это жестокий мир, здесь темно, но там она, - и я показал в черное небо Преисподней, - я не могу улететь и оставить ее. Вы в состоянии понять это? 	Они медленно кивнули, и один из парней сказал: 	- Дело не только в вас, Ван Хорн. Это открытие имеет огромное значение для всех на Земле. Жизнь там с каждым днем становится все хуже и хуже. После того как были изобретены препараты, замедляющие старение, люди просто перестали умирать, а католики и пресвитерианцы мешают принятию законов, контролирующих рождаемость. Перенаселение стало очень серьезной проблемой; в цели нашей экспедиции входит выяснить, насколько человек в состоянии адаптироваться к новым мирам. Ваше открытие может оказать нам огромную помощь. 	- Кроме того, вы же сказали, что флюхи исчезли, заговорил другой ученый. - Без них вы умрете. 	Я улыбнулся им; она сообщила мне кое-что очень важное про флюхи. 	- Я смогу принести вам пользу, - быстро проговорил я. - Пришлите сюда нескольких молодых людей. Мы станем вместе изучать это явление. Я покажу им все, что мне удалось найти, а они смогут ставить здесь эксперименты. В лабораторных условиях никогда не воссоздать ситуацию в Преисподней. 	Так я их и поймал. Они грустно на меня посмотрели, девушка согласилась... а через несколько мгновений к ней присоединились и ее коллеги. 	- И... и... я не могу оставить ее здесь одну, - повторил я. 	- До свидания, Том Ван Хорн, - сказала девушка и сжала мою руку своими пальчиками в перчатках. 	Это было что-то вроде поцелуя в щеку, только шлем мешал, поэтому она пожала мне руку. 	А потом они стали подниматься по трапу на корабль. 	- Откуда вы возьмете воздух, если флюхи ушли? - спросил один из молодых людей, остановившись на полпути. 	- Со мной все будет в порядке, я вам обещаю. 	Когда вы вернетесь, я буду вас поджидать. 	Они с сомнением посмотрели на меня, но я улыбнулся и погладил свою сумку-опухоль, у всех троих сделался смущенный вид, и они пошли дальше по трапу. 	- Мы вернемся. И привезем с собой других. 	Девушка посмотрела на меня сверху. Я помахал рукой, и они вошли внутрь. А я быстро добрался до своей капсулы и стал наблюдать за их кораблем, который прочертил ночь яростным, пламенным хвостом. Когда они улетели, я зашел внутрь и стал смотреть на тусклые, такие далекие точечки мертвых звезд. 	Где-то там, наверху, кружила она. 	Я знал, что мне будет чем подкрепиться сегодня, и потом. Она мне сказала; я думаю, что всегда это знал, только не понимал, что знаю, поэтому она мне и сказала: флюхи не умерли. Они просто отправились пополнить свой запас кислорода, взять его из тела планеты, из пещер и пористых полостей, хранящих воздух. Они вернутся задолго до того, как у меня возникнет в них нужда. 	Флюхи вернутся. 	И наступит день, когда я снова ее найду, и это уже будет навсегда. 	Я ошибся, когда давал имя этому миру. Не Преисподняя. 	Это вовсе не Преисподняя.
 	Семейство бактерий, размножающихся, подобно вирусам, только в клетках хозяина. Аэробы. Возбудители инфекционных заболеваний типа сыпного тифа.
 Харлан Эллисон Джеффри пять лет
 	Великий философ Джордж Сантаяна был абсолютно прав, когда написал в 1905 году: "Те, кто не могут вспомнить прошлое, обречены его повторять". Но не все мои рассказы жестоки (хотя я, вздыхая, вынужден жить с грузом подобного обвинения, которое обычно делают люди, прочитав лишь один-два моих рассказа, а их у меня набралось уже почти две тысячи). 	Возьмем, к примеру, "ДжеффРи пять лет". Это рассказ, наполненный любовью, болью, воспоминанием и ответственностью быть истинным другом. Я написал "воспоминанием", а не "ностальгией", потому что знаю, как легко начать с болью тосковать обо всем хорошем, что было в прошлом, а ныне вырванном и устаревшем из-за требований технического прогресса, и как опасно бывает погружаться в подобную ностальгию. Начинаешь ненавидеть время, в котором живешь, и отрицать его радости. 	Но если вы способны увидеть перспективу, если можете вспомнить, как замечательно было пойти в субботу вечером в огромный кинотеатр, прихватив пакетик леденцов и пару пластинок жевательной резинки "Блэк Джек"... не забывая при этом, какое это чудо - в любой момент вставить в видео кассету с "Касабланкой", если у вас вновь появилось страстное желание посмотреть, как Богарт прощается с Ингрид Бергман в тумане возле старого аэропорта Бербанка... то вы человек уравновешенный. И ни прошлое, ни будущее не захватят вас врасплох. Это защита от возможных ран. 	Вот в чем заключается заложенное в "Джеффри" послание. Защита от ран. 	И, прошу вас, прочтите последние две страницы, внимательно. Многие не совсем понимают, что же там происходит. Полагаю, причина этого в том, что они не замечали, как мерцает и тускнеет свет, как появляется звук статики в радио и других намеков, которые я ввел, чтобы трагедия не стала очевидной. Кроме этих. замечаний, я не могу, с чистой совестью, добавить ничего более. Вы предоставлены сами себе. 	Когда мне было пять лет, я дружил с мальчуганом по имени Джеффри. Джефф Кинзер. Но все знакомые ребята звали его Джеффри. Нам обоим сровнялось пять, и мы с увлечением играли вместе. 	Когда мне было пять лет, батончик "Кларк" был толщиной с боксерскую перчатку, длиной едва ли не шесть дюймов, покрывали его самым настоящим шоколадом, и как же здорово он хрустел, когда вонзаешь зубы в самую середину! А обертка! Что за дивный запах! Снимаешь ее с одной стороны - а за другую держишь, и батончик не тает. А теперь "Кларк" тощий, как кредитная карточка, вместо натурального шоколада - какая-то синтетика, пахнет жутко. Липкий, вязкий, да и стоит центов пятнадцать-двадцать, то ли дело в былые времена - скромный достойный никель . 	Запихнут в такую обертку - кажется, будто в размерах за двадцать лет не уменьшился. Как бы не так! Скользкий, на вкус отвратительный - да за такой и одного цента жалко, не то что пятнадцать-двадцать. 	Тогда, в пять лет, меня отослали в Баффало, что в штате Нью-Йорк, к тетушке Патриции. Мой отец переживал "тяжелые времена", а тетушка Патриция была само очарование, к тому же - жена биржевого маклера. Под их крылом я и прожил два года. А вернувшись домой, отправился к Джеффри - поиграть. 	Мне было семь. Джеффри - по-прежнему пять. Я не заметил разницы. Что я понимал тогда, в семь-то лет? 	Семилетним мальчишкой я, валяясь на животе у радиоприемника, ловил изумительные передачи. Привяжу заземлитель к радиатору, плюхнусь на ковер с книжкой-раскраской и коробкой карандашей (в те времена большая коробка вмещала всего шестнадцать цветов) и слушаю Эн-Би-Си: Джека Бенни в "Джелл-0", "Амос и Энди", Эдгара Бергена и Чарли Мак-Карти, "На ночь глядя", "Воздушных асов", программу Уолтера Уинчелла, "Это интересно знать", "В Долине смерти"; но самые любимые - "Зеленый бомбардировщик", "Одинокий странник", "Тень" и "Тише... Слышишь?". А теперь, сидя в машине, сколько ни кручу ручку настройки, сколько ни гоняю взад-вперед по всему диапазону, все одно: сотня струнных оркестров, пошлые домохозяйки и унылые водители грузовиков Обсуждают с наглыми трепачами-ведущими превратности собственной сексуальной жизни, бессмьТсленно бренчит кантри, орет рок - уши вянут. 	Когда мне стукнуло десять, скончался мой дедушка. Я числился "трудным ребенком", и меня отправили в военное училище - уж там-то умеют держать сорванцов в узде. 	Время шло, я вернулся. Мне было четырнадцать. Джеффри - по-прежнему пять. 	В четырнадцать лет по субботам я ходил в кино. Билет на утренний сеанс стоил тогда всего десять центов, и попкорн жарили на натуральном масле, и ты всегда точно знал: тебя ждет хороший вестерн, или неистовый Билл Эллиот в роли Реда Райдера и Бобби Блэйк в роли Бобренка, или Рой Роджерс, или Джонни Мак Браун; а может, и какая-нибудь страшилка: "Дом ужасов" с Рондо Хэттоном-Душителем, "Люди-кошки", "Мамочка", "Я женат на ведьме" с Фредериком Марчем и Вероникой Лэйк; или серия бесконечных "Теней" с Виктором Джори, или Дик Трейси, или Флэш Гордон; или пара-тройка мультиков; или "Путевые заметки" Джеймса Фитцпатрика; или киноновости; или "Пойте с нами", или, если досидеть до вечера, Бинго или Киино; и бесплатное угощение. А теперь что показывают в кино? Как Клинт Иствуд разносит на куски человеческие головы, точно спелые дыни. 	В восемнадцать я пошел в колледж. Джеффри было по-прежнему пять. Каждое лето я приезжал поработать в ювелирной лавке моего дяди Джо. Джеффри не менялся. Теперь я понимал - он другой, что-то в нем не то, что-то странное. Джеффри было ровно пять - ни днем больше. 	В двадцать два я вернулся домой насовсем. Собирался открыть представительство фирмы "Сони", первое в городе. Время от времени виделся с Джеффри. Ему было пять. 	Многое в жизни переменилось к лучшему. Люди больше не умирают от прежних болезней. Автомобили ездят быстрее - по прекрасным дорогам в мгновение ока домчат до места. Рубашки стали мягче и шелковистее. Книги выпускают в бумажных обложках, хоть и стоят они не меньше прежних, в твердых переплетах. И даже когда исчерпан счет в банке, можно протянуть на кредитных карточках, пока все не вскроется. И все же, я думаю, мы утратили немало хорошего. Вы знаете, что линолеума теперь не купишь - только виниловое покрытие для пола? Нет больше клеенок; никогда уж не вдохнуть этот особый чудный запах - запах бабушкиной кухни. Да и мебель пошла совсем не та - раньше делали на славу, лет по тридцать служила, а то и дольше. А теперь зачем? Провели опрос, выяснили, что все молодые домохозяйки предпочитают каждые семь лет выбрасывать старую мебель и обзаводиться новой, подешевле и помоднее. А граммофонные пластинки? Вместо прежних, толстых и твердых, появились тоненькие, согнуть можно... ну какие же это пластинки? Сливки в ресторанах перестали подавать в молочниках, дают какую-то бурду в пластиковой упаковке, и вечно ее не хватает, чтобы кофе получился нужного цвета. Крыло автомобиля только пни - вот тебе и вмятина. И куда ни поедешь, все города на одно лицо: киоски с гамбургерами, "Макдоналдс", закусочные, мотели, торговые центры. Жизнь стала лучше - так почему же меня все тянет в прошлое? 	Джеффри оставался пятилетним. Но это не значит, что он отставал в развитии. По-моему, нет. Смышленый, шустрый для своих пяти лет, веселый, подвижный, прелестный забавный малыш. 	Ростом всего три фута - маловато для его возраста, зато сложен вполне пропорционально: голова не слишком большая, подбородок не деформирован, ничего такого. Симпатичный, на вид совершенно нормальный пятилетний ребенок. Только вот от роду ему было, как и мне - двадцать два. 	Говорил он тоненьким писклявым голоском - как любой пятилетний ребенок; двигался вприпрыжку, слегка посапывал - как любой пятилетний ребенок; интересовался Тем же, чем и любой пятилетний ребенок: комиксы, оловянные солдатики, как прикрепить к переднему колесу велосипеда кусочек картона, чтобы трещал по спицам, будто мотоцикл; спрашивал, почему то-то действует так-то, где начинается "высоко", когда "старый" становится "старым", почему трава зеленая, какой из себя слон? В двадцать два года - пятилетний мальчишка. 	Родители Джеффри составляли печальную пару. Поскольку я и теперь водил с ним дружбу, позволял поболтаться вместе со мной в магазине, время от времени возил на окружную ярмарку, на мини-гольф или в кино, мне приходилось общаться и с ними. Особого сочувствия к этим людям я не питал - очень уж тяготило меня их общество. Да и чего еще ждать от бедолаг? В их доме царило нечто чуждое ребенок, который в двадцать два года оставался пятилетним, который навсегда поселил в доме детство, но лишил их счастья увидеть свое дитя взрослым. 	Пять лет - чудесный возраст... или был бы чудесным, не будь другие дети так чудовищно жестоки. В пять лет глаза широко раскрыты, еще не окаменели условности; в душе пока не укоренилось сознание неотвратимости и безысходности бытия; в пять лет руки не слишком ловки, разум не так много постиг, мир бесконечен, многоцветен и полон тайн. В пять лет неутомимую, ищущую, донкихотскую душу юного мечтателя еще не втиснули в убогие школьные рамки. Еще не заставили неподвижно сложить на парте нетерпеливые детские ручонки, которым непременно нужно все схватить, все потрогать, все обследовать. Еще никто не скажет: "Ты уже большой - вот и поступай соответствующим образом!", или "Пора бы повзрослеть", или "Ты ведешь себя как ребенок". Таков этот возраст можно вести себя по-детски, оставаясь всеобщим любимцем, милым и непосредственным. Пора удовольствий, пора чудес, пора невинности. 	Джеффри застрял в этом возрасте, ему было пять, всего пять. 	Но для его родителей это стало непрекращающимся кошмаром, от которого никто - ни сотрудники социальных служб, ни священники, ни детские психологи, ни учителя, ни друзья, ни целители, ни психиатры - никто не в силах был их пробудить. Семнадцать лет шли они сквозь эту муку - от слепого родительского обожания к озабоченности, от озабоченности к тревоге, от тревоги к страху, от страха к замешательству, от замешательства к гневу, от гнева к неприязни, от неприязни к неприкрытой ненависти и наконец от ужаса и глубочайшего отвращения - к апатии и тоскливому безразличию. 	Джон Кинзер работал сменным мастером на механическом заводе Балдера, зарабатывал тридцатник. Любой, кроме него самого, счел бы его жизнь на удивление непримечательной. Ничем он не выделялся... разве что пятилетним сыном двадцати двух лет от роду. 	Маленький человек. Мягкий, без острых углов, с тусклыми глазами, дольше двух секунд не выдерживавшими мой взгляд. Во время разговора вечно ерзал в кресле и, казалось, все разглядывал в верхнем углу комнаты что-то такое, чего никто кроме него не видел... или видеть не хотел. Пожалуй, вернее всего назвать его затравленным. Вот каким сделала жизнь Джона Кинзера... Да, затравленный - лучше не скажешь. 	Леона Кинзер отважно старалась держать марку. В какое бы время дня я ни появился, каждый раз она меня чем-то пичкала. И к Джеффри, когда он дома, всегда приставала с едой: "Милый, хочешь апельсин? Чудесный апельсин? Или мандарин? Есть мандарины. Давай я тебе почищу". Но все ее существо пронизывал такой страх, страх перед собственным ребенком, что даже предложение подкрепиться звучало немного зловеще. 	Леона Кинзер. Когда-то рослая, но согнутая годами женщина. Все мерещилось: присматривает местечко на стене или в чулане - где бы раствориться, слиться с мебельной обивкой или с обоями в розочку, спрятаться навеки от ясного взгляда этих карих детских глаз, пусть скользят по ней сотню раз на дню, не подозревая, что она тут, невидимая, просто затаила дыхание. Леона Кинзер, облаченная в неизменный фартук, с покрасневшими от стирки руками. Будто, поддерживая безупречную чистоту, сможет замолить воображаемый свой грех - то, что произвела на свет это странное существо. 	Телевизор они почти не смотрели. В доме обычно царило могильное безмолвие - не зажурчит вода в трубах, не скрипнут, оседая, деревянные стены, не загудит холодильник. Пугающее безмолвие, словно само время обходило дом стороной. 	А Джеффри это будто и не касалось. Он жил в этом жутковатом доме, где в воздухе витала глухая ненависть, и если и замечал ее, то внешне никак этого не показывал. Играл, как все ребятишки, веселый и беззаботный. Но наверняка чувствовал, как может чувствовать пятилетний ребенок, насколько чужд он своему окружению. 	Чужак. Пришелец. Нет, неверно. Слишком многое было в нем человеческим, многое, если не все. Только не попадал в такт, не синхронизировался он с окружающим миром, жизнь в нем пульсировала с иной частотой, отличной от его родителей - один Бог ведает почему. Не играли с ним и дети. Подрастая, сначала они находили его слишком маленьким, потом - неинтересным, потом, получая более ясные представления о возрасте, просто пугались, замечая, что над ним время не властно. Даже малыши, ровесники Джеффри, жившие по соседству, очень скоро начинали шарахаться от него, как бросается наутек собака, услышав автомобильный выхлоп. 	Итак, я остался его единственным другом. Давним, многолетним другом. Пять лет. Двадцать два года. Я любил его так, что и выразить не могу. Толком не знаю почему. Просто любил - и все. Что тут еще скажешь? 	Я общался с ним, а значит - вежливость того требовала - и с Джоном и Леоной Кинзер. Обедал, иногда проводил у них субботний вечер, оставался на часок, когда привозил Джеффри из кино. Их благодарность отдавала раболепием. Наши походы избавляли их от тягостной повинности - выходить с сыном в люди, перед всем миром притворяться любящими родителями совершенно нормального, счастливого, симпатичного ребенка. В благодарность меня окружали гостеприимством. Гнетущим, невыносимо гнетущим. 	Я жалел этих бедолаг, но и презирал - за неспособность любить Джеффри. А любить его стоило. 	Конечно, воли своим чувствам я не давал, даже просиживая с Кинзерами неимоверно никчемные вечера. 	Сидели обычно в полутемной гостиной - всегда темной или полутемной, будто навеки погруженной в сумрак, будто, засияй в глазах обитателей дома свет - и миру откроется то, что здесь тщатся скрыть. Сидели и молча смотрели друг на друга. Никогда они не знали, о чем со мной говорить. 	- Ну, как дела на заводе? - спрашивал я Джона. 	Он пожимал плечами. Ни в разговоре, ни в жизни не умел держаться естественно и непосредственно. 	- Прекрасно, прекрасно, - бормотал он наконец. 	И снова - молчание. 	- Кусочек кофейного торта? - предлагала Леона. - Только сегодня утром испекла. Или яблочный пирог. Или молочное печенье. Или хорошо подрумяненная шарлотка. 	- Нет-нет, спасибо, миссис Кинзер, мы с Джеффри по дороге домой перехватили по чизбургеру. 	И снова - молчание. 	Наконец неловкость делалась невыносима даже для них самих (а кто знает, как долго длится молчание, когда они одни, одни со своей бедой, о которой больше уже не упоминают), и тогда Леона Кинзер говорила: "Я думаю, он уснул". 	И Джон Кинзер поддакивал: "Радио не слышно". 	И вот так каждый раз - пока я не сочту, что долг вежливости исполнен и можно откланяться и смыться под какимнибудь благовидным предлогом. Да, именно так, все то же самое, каждый раз... кроме одного. 	- Не знаю, что еще делать, - Леона заплакала, - никаких изменений, ни дня покоя. 	Ее муж выбрался из старого кресла и подошел к ней. Наклонился, пытаясь утешить. Коснулся седеющих волос. 	И такая неловкость сквозила в каждом движении, что сомнений не оставалось - сопереживать этот человек давно разучился. 	- Ш-ш-ш, Леона, все в порядке, ш-ш-ш. 	Но она все плакала, пальцы скребли покрывало на подлокотниках кресла. Потом выдавила: 	- Иногда я думаю - лучше бы он родился мертвым. 	Джон взглянул вверх, в угол. Высматривал неведомую тень, что взирает оттуда на него? Или, может, искал поддержки у Бога? 	- Не думаешь ты так, - сказал он ей мягко, жалобно, всей своей напряженной позой, самим дрожащим голосом моля - отрекись скорей, пока Бог не услышал, отрекись от этой страшной мысли. Но она на самом деле так думала. Еще как думала. 	В тот вечер мне удалось убраться поскорее. Им не хотелось свидетелей. Я был рад уйти. 	Неделю я держался от них подальше. От них, от Джеффри, от этой улицы, от этого квартала. 	У меня была своя жизнь. Магазин, счета, совещания с поставщиками, покер с друзьями, хорошенькие женщины, которых я водил по ресторанам, мои родители, заливка антифриза в машину, препирательства в прачечной из-за перекрахмаленных воротничков и манжет, гимнастика, налоги, Джен или Дэвид (Бог знает, кто из них), подворовывающие из кассы. У меня была своя жизнь. 	Но даже тот вечер не смог отдалить меня от Джеффри. Он позвонил в магазин и попросил отвезти его на родео. Мы с ним хорошо ладили - насколько двадцатидвухлетний парень с совсем другими интересами может ладить с пятилетним мальчишкой. Я не задавался вопросом, что же нас связывает; всегда считал, что просто годы. Да еще привязанность к мальчику, который мог бы быть мне младшим братом, а брата у меня никогда не было. (Только я помнил, как мы вместе играли, как были ровесниками, я помнил это, а Джеффри оставался все тот же.) А потом, как-то субботним днем, мне вдруг открылась в нем некая двойственность, я впервые заметил то, что мог бы заметить гораздо раньше, множество раз. 	В тот день я пришел к дому Кинзеров, полагая, что Джеффри ждет меня, сидя на крыльце или в качалке. Но его нигде не было видно. 	Улицу заливало майское солнце. Войти в дом, в это безмолвие и полумрак, было просто немыслимо. Пару секунд постояв у входа, я крикнул в сложенные трубочкой ладони: 	- Джеффри? Эй, Джеффри, выходи! А то опоздаем. 	Он откликнулся глухо, будто из-под земли: 	- Я здесь, Донни. 	Я слышал его, но не видел. Да, это Джеффри, без сомнения: Дональда X. Хортона, президента и единственного владельца салона теле- и радиоаппаратуры, никто не называл Дбнни. Никто - только Джеффри. Он никогда-и не звал меня по-другому. 	(Чистая правда. Я и есть, как все считают, единственный владелец салона. Партнерство с тетушкой Патрицией - лишь способ расплатиться: она ссудила мне некоторую сумму в дополнение к полученным в двадцать один год деньгам, которые мне, десятилетнему, когда-то оставил дедушка. Не Бог весть какая ссуда - всего восемнадцать тысяч, но я попросил ее стать негласным партнером - ведь она была так добра ко мне в детстве.) 	- Ты где, Джеффри? 	- Под крыльцом, в тайнике. 	Я обошел крыльцо и, нагнувшись, отодвинул решетку. 	Там, в глубине, на утоптанном грунтовом полу, Джеффри соорудил себе тайное убежище. Комиксы в корзинках из-под фруктов, столик, несколько подушек, сальные свечи когда-то мы вместе прятались здесь. Когда нам обоим было по пять. 	- Что поделываешь? - спросил я, протискиваясь внутрь и задвигая за собой решетку. Под крыльцом прохладно; земляной пол, горящие свечи - такой мирный, уютный, знакомый запах. Любой мальчишка почувствовал бы себя здесь дома. Самые счастливые, самые плодотворные, самые захватывающие часы нашего детства проходят в таких вот убежищах. 	- Играю, - ответил Джеффри. В руке у него я заметил что-то круглое, золотистое, что-то величиной с детскую ладонь. 	- Забыл? Мы же в кино идем. 	- Нет. Просто жду тебя здесь. 	- Мама с папой дома? 	- Мама. 	Я понял, почему он ждал под крыльцом. И больше не приставал. 	- Что это у тебя? 	- Дешифровочный знак "Капитана Полночь", - объяснил он, протягивая мне открытую ладошку. 	Довольно долго я тупо смотрел на него, ничего не понимая. А потом до меня дошло, что за чудо Джеффри держал в руке. Чудо, которого просто не могло быть на свете. 	- Джеффри, - мягко начал я, умирая от любопытства, - где ты это взял? 	- По почте пришло сегодня. Я заказывал. 	- Наверно, кучу денег стоит. 	- Не так уж много. Десять центов и две эмблемки из банок "Овалтайна". 	- Посмотреть можно? 	Голос у меня дрожал. Я протянул к Джеффри руку - и она дрожала. Он передал мне предмет, и вот я держу на ладони чудо. 	Невероятно. Помните? "Капитан Полночь" шел по радио в сороковом. Спонсором была компания "Овалтайн". Каждый год они выпускали Дешифровочный Знак Секретного Эскадрона. И каждый день в конце программы давали ключ к следующему выпуску, а код расшифровывался только с помощью такого вот знака. Эти чудесные Дешифровочные Знаки перестали выпускать в сорок девятом. Помню, в сорок пятом у меня был такой - просто бесподобный. В центре кодовой шкалы - увеличительное стекло. "Капитан Полночь" перестал выходить в эфир в пятидесятом, и, хоть в середине пятидесятых ненадолго появилась телепрограмма, хоть какието Дешифровочные Знаки выпускали еще и в пятьдесят пятом и пятьдесят шестом, но настоящих после сорок девятого года уже не делали. 	А я держал в руке Дешифратор "Капитана Полночь", который, по словам Джеффри, он получил по почте за десять центов (десять центов!!!), и две эмблемки "Овалтайна". Из блестящего золотистого металла, ни щербинки, ни пятнышка ржавчины, как на тех, давних, которые время от времени еще можно раздобыть за неимоверную цену в какой-нибудь лавке коллекционера. У меня на ладони лежал новый Дешифратор! Датированный нынешним годом. 	Но "Капитана Полночь" больше не существует. Ничего подобного по радио не передают. Я послушал как-то пару современных жалких имитаций прежних радиопрограмм, но до того скучны сюжеты, до того убоги звуковые эффекты, не передачи - просто сплошное недоразумение: старомодные, пошлые. И все же я держал в руке новый Дешифратор. 	- Джеффри, расскажи о нем, - попросил я. 	- Что рассказать, Донни? Это мой новый Дешифровочный Знак "Капитана Полночь". Я по нему узнаю, что будет завтра. 	- Как это - завтра? 	- В передаче. 	- В какой передаче? 	Он уставился на меня, будто я нарочно валяю дурака. 	- Про "Капитана Полночь"! Ты что? 	Я онемел. Не мог уразуметь. Вот оно - все, как на ладони, а до меня все никак не доходило. 	- Ты о пластинках со старыми радиопрограммами? Ты это имеешь в виду? 	- Какие пластинки? - переспросил Джеффри. Он, в свою очередь, не мог понять, что имею в виду я. 	Мы сидели под крыльцом, уставившись друг на друга. А потом, очень медленно, почти страшась ответа, я произнес: 	- Джеффри, как ты слушаешь "Капитана Полночь"? 	- Каждый день. По радио. По своему приемнику. Каждый день в пять тридцать. 	Новости. Музыка. Одуряющая музыка и новости. Вот что каждый день передают по радио в пять тридцать. А не "Капитана Полночь". "Секретного Эскадрона" нет в эфире уже двадцать лет. 	- Может, сегодня вместе послушаем? - спросил я. 	- Ты что? 	Ясно, я туп как пробка. Я понял это по его тону, но не понял почему. Он объяснил: сегодня суббота. "Капитан Полночь" выходит с понедельника по пятницу. В субботу и воскресенье - нет. 	- Мы в кино идем? 	Ему пришлось повторить дважды. Мысли мои унеслись куда-то вдаль. Ничего определенного. Никаких выводов. Никаких безумных предположений. Я просто витал где-то, пытаясь постичь непостижимое и постепенно приходя к выводу, к которому пришли бы вы, к которому пришел бы кто угодно ведь не примешь же просто на веру истину столь невероятную, столь фантастическую - к выводу, что существует простое объяснение, мне пока неведомое. Земное, скучное, как ход времени, что уворовывает у нас все доброе, старое, привычное, оставляя взамен всякий хлам и кучи пластика. И все это называют Прогрессом. 	- Мы идем в кино, Донни? 	- А то как же, малыш, - уверил я. И улыбнулся. И отдал ему Дешифратор. А он сунул его в карман. И мы выбрались из-под крыльца и отправились в кино. И за весь день ни один из нас больше ни слова не сказал о "Капитане Полночь". Не десять минут - до самого вечера я об этом и не вспомнил. 	Всю следующую неделю в магазине шла инвентаризация, и я не виделся с Джеффри до четверга. Честно сказать, я просто бросил магазин на Джен и Дэвида, сказал им, что у меня срочное дело, надо бежать, и ушел пораньше - в четыре. Где-то без четверти пять был у Кинзеров. Дверь открыла Леона. Выглядела она измученной, приняла меня отчужденно. 	- Джеффри дома? 	- Наверху, у себя в комнате... слушает радио. 	Я помчался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. 	И вот наконец свершилось - невероятное, вопреки всякой логике. Будь это кто угодно кроме Джеффри, взрослый ли, ребенок - я поискал бы более обыденных объяснений. Но Джеффри - особая форма жизни, и происходящие с ним события не втиснешь в привычные рамки. 	Признаю: я услышал то, что хотел услышать. 	Даже сквозь закрытую дверь я без труда узнал эту программу: "Вот он, Теннесси! Стреляй!". Винтовочный выстрел, заунывный вой отлетевшей рикошетом пули, и снова тот же голос, триумфальный клич: "Готов! Наповал!". 	Американская Радиокомпания, 790 килогерц, "Теннесси Джед", одна из самых моих любимых передач сороковых годов, захватывающий вестерн - я не слышал этой программы уже двадцать лет, потому что ее уже двадцать лет не существовало. 	Сидя на верхней ступеньке в холле второго этажа, дома Кинзеров, я слушал знакомую передачу. Транслировали не старую запись - в тексте то и дело мелькали приметы нынешнего дня, проскальзывали словечки, которых еще не было в ходу в сороковые: аэрозольный баллончик, лазерная наводка, Танзания, "в напряге". 	Да, факты есть факты. Никаких сомнений - Джеффри слушал новый выпуск "Теннесси Джеда". 	Я сбежал по лестнице, вышел к машине. Леона, должно быть, хозяйничала на кухне. Повернул ключ зажигания, включил радио, настроился на 790 килогерц... Эй-Би-Си, рокмузыка. 	Посидев пару минут, медленно прошелся из конца в конец диапазона. Музыка, новости, ток-шоу. Никакого "Теннесси Джеда". Приемник у меня - "Блаупункт", куда уж лучше. Все станции ловил. Этой передачи просто не было в природе! 	Я выключил радио и зажигание и тихо пошел обратно наверх. Сел на верхнюю ступеньку и прослушал всю программу. Она оказалась просто замечательная. Яркая, увлекательная, насыщенная, с массой приемов, которые появились на радио уже на моей памяти. И современная. Не какой-то анахронизм, не повторение задов в угоду горстке слушателей, стосковавшихся по былому. Новая программа, а голоса все те же, по-прежнему звонкие и молодые. Даже без рекламных вставок не обошлось - причем речь шла о вполне современных товарах, - но и реклама совсем не похожа на нынешнюю: никакой вульгарности, никаких режущих ухо визгливых голосов. 	А когда ровно в пять "Теннесси Джед" кончился, я услышал, как Джеффри крутит ручку настройки, пока знакомый голос Гленна Риггса не объявил: "В эфире Хоп Хэрриган! Американский воздушный ас!" - и тут послышался рокот летящего самолета. Винтового, не реактивного! Не рев, под который растут нынешние дети, но звук, с которым вырос я, настоящий рокот аэроплана, раскатистый, нарастающий рык машины вроде "Джи-8" или военных самолетов времен "битвы за Англию". На таких летал Капитан Полночь, на таких летал Хоп Хэрриган. А вот и голос Хопа: "Си-икс-4 вызывает диспетчерский пункт. Си-икс-4 вызывает диспетчерский пункт. Прием!" Пауза, затем: "Хоп Хэрриган, заходите на посадку!" 	Вечная проблема мальчишек сороковых годов - какую станцию слушать? Одновременно на разных волнах, перекрываясь, шли любимые программы. Уделив внимание Хопу Хэрригану и Тэнку Тинкеру, Джеффри крутанул ручку обратно на Эй-Би-Си, и из приемника послышался звук гонга, отчаянная какофония неразборчивой китайской речи, и ведущий громогласно объявил: "Терри и разбойники!" 	Я сидел на верхней ступеньке лестницы и слушал Терри и Конни, Флипа Коркина и. Боже правый, Агнес Муред Дракониху, и все они участвовали в новых приключениях в Красном Китае, которого и в помине не было в тридцать седьмом, когда Милтон Канифф писал о Востоке, о крадущихся по берегам рек разбойниках, о чанкайшистах и военных диктаторах, о наивном империализме американской дипломатии канонерок. 	Сидел и слушал программу до конца, а потом - "Супермена" и кусочек "Джека Армстронга", "Всеобщего любимца" и часть "Капитана Полночь". Пришел домой Джон Кинзер, но ни он, ни Леона не поднялись наверх, посмотреть, куда это я запропастился или где пропадает Джеффри, а я все сидел и вдруг заметил, что плачу, и не мог остановиться, просто сидел, а слезы бежали по щекам, попадая в уголки рта, сидел и плакал, пока Джеффри не услышал, не открыл дверь, не увидел меня и не вышел из комнаты. И вот он стоял и смотрел на меня, по-детски смутившись, а в программе начался перерыв, и заиграли Тома Микса "Встретим в Техасе старых друзей, когда зацветет шалфей", и Джеффри тронул меня за плечо - улыбка заиграла на его губах и в огромных карих глазах - и сказал: "Привет, Донни. Пошли, послушаем вместе?" 	Юм отрицал абсолютное пространство, в котором каждый предмет занимает свое место; Борг отрицает единое время, в котором события связаны между собой. 	Джеффри принимал радиопрограммы из точки, которая, согласно логике, согласно общей теории пространства-времени в понимании Эйнштейна, просто не могла существовать. Но он не только принимал радиопрограммы. Он получал по почте призы, которые никто нигде не изготовил. Он читал комиксы, которых не выпускают уже три десятка лет. Смотрел фильмы с актерами, которых уже лет двадцать нет в живых. Он был входными воротами для нескончаемого праздника и радости прошлого, которое мир отбросил прочь. В оголтелой самоубийственной погоне за Будущим человечество разрушилб сокровищницу счастья, заасфальтировало детские площадки, бросило на произвол судьбы отбившихся в сторону чудаков и мечтателей, и вот каким-то невероятным, колдовским способом все это явилось миру через Джеффри. Воскресшее, обновленное, сохранившее давиие традиции, но современное. Джеффри - точно непрошеный Аладдин, самой природой назначенный озарять реальность светом волшебной лампы. 	И он взял меня в свой мир. 	Потому что доверял мне. 	Мы завтракали квакерскими оладьями и теплым "Овалтайном", пили сделанные в этом году молочные коктейли "Сиротка Анни". Ходили в кино и, пока остальные смотрели комедию с Голди Хоун и Райаном 0Нилом, мы с Джеффри наслаждались игрой Хэмфри Богарта в роли профессионального вора Паркера в блестяще выполненной Джоном Хьюстоном экранизации романа Дональда Уэстлейка "Страна павших". Следующим гвоздем программы стали Спенсер Трейси, Кэрол Ломбард и Лэрд Крегар в фильме Вэла Льютона "Лейнинген против муравьев". 	Дважды в месяц в газетном киоске мы покупали новые выпуски "Тени", "Дока Сэвиджа" и "Поразительных историй". Садились с Джеффри рядышком, и я читал ему журналы. Особенно полюбилась ему новая повесть Генри Каттнера "Сны Ахиллеса" и рассказики Стенли Г. Вейнбаума о мире субатомных частиц под названием Редурна. В сентябре мы запоем читали в "Странных историях" первые главы нового конановского романа Роберта Е. Ховарда "Остров черных"; в августе нас слегка разочаровала четвертая новелла Эдгара Раиса Берроуза "Корсары Юпитера" из серии "Юпитер". Но редактор еженедельника "Всякая всячина" обещал еще два рассказа из этой серии, и совершенно неожиданно наше с Джеффри разочарование последним рассказом растаяло. 	Мы вместе читали комиксы, и своими любимыми героями - каждый в отдельности, не сговариваясь - выбрали Человека-Куклу, Летающего Мальчика и Драндулет. Обожали рассказики Джорджа Карлсона в "Динь-Дон", особенно Принца-Недотыку из Сказок Старого Прецлебурга хохотали до упаду, хотя мне и приходилось растолковывать Джеффри кое-какие каламбуры - до тонкого юмора он не дорос. 	Как объяснить это? Не знаю. Основываясь на почерпнутых в колледже познаниях в физике, я мог строить лишь грубые догадки, скорее ложные, чем справедливые. Рассыпался в прах закон сохранения энергии, с точки зрения физиков неопровержимый. Возможно, Джеффри каким-то образом служил катализатором процесса, нарушающего законы сохранения, процесса, о существовании которого доныне никто и не подозревал. Я попытался кое-что почитать. Узнал, например, что мюоны не подвергаются безнейтринному распаду. Но ни тогда, ни позже, просматривая труды Швейцарского Института ядерных исследований под Цюрихом, так и не вычитал ничего, что натолкнуло бы на маломальски приемлемое объяснение. Итак, я вернулся к истокам - к изначальным смутным представлениям о мире, где истинное имя науки - магия. 	Никаких объяснений, просто море радости. 	Счастливейшая пора моей жизни. 	Я жил в "реальном" мире, в котором существовал мой магазин, мои друзья, моя семья, в мире прибыли и убытков, налогов и вечеров с молоденькими женщинами, щебечущими о магазинах или об ООН, о ценах на кофе или о микроволновых печах. А еще у меня был мир Джеффри, и в него я мог попасть лишь вместе с ним. Былое оставалось для него живым, нынешним, и он открывал туда доступ и мне. Грань между двумя мирами становилась все тоньше, все прозрачнее, оба мира лежали у моих ног. И все же почему-то я знал: ничто из одного мира невозможно перенести в другой. 	Забыть об этом, всего на мгновение, предать Джеффри в своей забывчивости - и всему конец. 	Нескончаемая эта радость лишила меня осмотрительности, заставила забыть, как хрупок мир Джеффри, как гибельно для него столкновение с реальным миром, моим. Почему-то настоящее всегда на ножах с прошлым. Никогда не понимал почему. В самых замечательных книгах вы прочтете о борьбе за существование - о клыках и когтях, о щупальцах и ядовитых железах, - но нигде не найдете ни слова о том, как яростно сражается с прошлым настоящее. Как поджидает, затаившись - вдруг Былое заглянет в Сегодня - и тут-то накинется на него, ощерив безжалостно пасть. 	Кто мог знать... в каком бы то ни было возрасте... тем более в моем... где уж было понять? 	Пытаюсь оправдаться. И не могу. Моя вина. 	И снова суббота, миновал полдень. 	- Что сегодня идет? - спросил я в машине, по дороге к центру. 	Он взглянул на меня с противоположного конца сиденья и улыбнулся - что за улыбка! 	- "Справедливость из-под палки" с Кеном Мэйнардом и "Человек без лица", - и все улыбался, будто здорово меня надул. 	- Шутишь! - протянул я восхищенно и недоверчиво. "Человек без лица" Бестера? 	Он кивнул, в восторге от моего восторга. Знал ведь - это моя любимая книга. 	- Потрясно! 	- Еще как! - согласился Джеффри. 	- Кто играет? 	- Фрэншот Тон, Эвелин Кейс, Лайонел Бэрримор и Элиша Кук-младший. - Актеров он знал наперечет, куда уж мне до него. Исполнителя любой роли мог назвать, в любом фильме, который хоть раз видел. Даже в массовых сценах. 	- А мультфильмы? 	- Три: "Малютка Лулу", "Дональд Дак" и "Багс Банни". А еще - "Профессия Пита Смита" и "Мартышечьи проказы". 	- Ничего себе! - подивился я. 	А он улыбался - рот до ушей. И тут на сиденье я увидел папку с бланками заказов - забыл выложить в магазине. 	- Придется в салон забежать, отдать кое-что, - объяснил я, - всего на минутку. 	- Ладно, - кивнул Джеффри, - а мы не опоздаем? 	- Да ни в коем случае. 	Я втиснулся на стоянку за салоном, и он решил пойти со мной - а потом пешком в кино. Городок небольшой. Всего два кинотеатра, "Утопия" и "Лирика". Мы собирались в "Утопию" - от салона через три дома. 	С папкой в руках я вошел в магазин - там все стояло вверх дном. Дэвид и Джен пытались обслужить по два клиента каждый, а вокруг толпился народ - ждали своей очереди. Джен искоса глянула на меня: лицо - паническая маска, глаза молили. Дэвид метался от подсобки к залу; пролетая мимо меня, успел буркнуть лишь "Помогай!" и унесся прочь. 	- Джеффри, - наклонившись к нему, попросил я, - слушай, пару минут, ладно? Столько народу - Джен и Дэвид одни не управятся. Мы не опоздаем, обещаю. Только пару клиентов отпущу. 	Он взглянул обеспокоенно, но согласно кивнул. 	- Садись, подожди минутку, - я показал ему стул, - сейчас приду. 	Как примерный мальчик, Джеффри пошел и сел, хоть и понимал, что к чему. 	Я занялся покупателями - их интересовали цветные телевизоры. Мы недавно получили первую крупную партию - цены на цветные телевизоры только-только входили в разумные рамки, "Сони" разворачивала рекламную кампанию - мне это сулило золотые горы: возможность погасить кредит, выдвинуться с моим салоном на первый план. Что тут говорить - бизнес. 	В моем мире бизнес превыше всего. 	Джеффри сел и уставился на стену. 	Теперь пару слов о стене. Всю ее занимал огромный стеллаж -отсамого пола почти до потолка, - заставленный телевизорами. Тридцать три телевизора. И все работали. 	Черно-белые, цветные, маленькие, большие - все работали одновременно. Джеффри сидел и во все глаза смотрел на тридцать три телевизора, одновременно изрыгающих субботние программы. Мы принимали тринадцать каналов, включая образовательные в диапазоне UHF. По одному каналу гольф; по другому - бейсбол; по третьему - знаменитый кегельбан; по четвертому - религиозный семинар; танцевальное шоу для подростков - по пятому; по шестому повторяли какую-то комедию положений; по седьмому крутили старый детектив; по восьмому - программа о природе, некий рыбак без конца забрасывал наживку; по девятому - новости; по десятому автогонки; по одиннадцатому - доска, исписанная логарифмами; по двенадцатому женщина в трико демонстрировала упражнения для улучшения фигуры; по тринадцатому шел ужасающий мультфильм на испанском. И чуть ли не каждая из программ - на трех экранах сразу. И вот субботним днем Джеффри сидел и смотрел на эту уставленную телевизорами стену, пока я что было мочи продавал свой товар - чтобы расплатиться с тетушкой Патрицией, чтобы протолкаться в своем мире. Одно слово - бизнес. 	Ах, быть бы мне поумнее! Сообразить бы вовремя, что такое настоящее, как оно убивает прошлое. Но я торговал очертя голову. И когда наконец полчаса спустя взглянул на Джеффри - увидел совсем другого мальчика. 	Весь в испарине. Жуткая лихорадочная испарина, будто при гриппе. Бледный, лицо опрокинутое, ручонки вцепились в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. Извинившись перед немолодой парой, присматривавшей 21-дюймовую модель, я кинулся к нему: 	- Джеффри! 	Он взглянул на меня невидящими глазами. Да мальчонка просто раздавлен! Стащив его со стула, я двинулся к входной двери, но тут меня окликнул брошенный клиент: 	- Эй, вы собираетесь продать мне телевизор или нет? 	Я переводил взгляд с него на Джеффри и обратно. Джеффри застыл, точно зомби. Куда я потяну - туда и идет, еле переставляя ноги, будто они вдруг сделались ватными. Прошлое, пожранное настоящим, сама боль. 	Я выгреб из кармана брюк какие-то деньги, ткнул их в ладошку Джеффри. 	- Малыш... послушай... сейчас же уходи отсюда! 	Слова доходили до него с трудом. 	- Джеффри! - как можно тверже повторил я, - слушай меня! 	Немолодой покупатель с женой уже шли к нам. 	- Послушай, малыш, сию минуту уходи. Иди в "Утопию", купи билеты. Я сейчас приду. 	Чета покупателей уже почти возле нас. Я выпихнул Джеффри в дверь - он побрел совсем не туда, потом, словно собравшись с мыслями, остановился, повернулся и пошел обратно - мимо входа в салон, к "Утопии". 	- Да, сэр, - обернулся я к покупателям, - да, мэм, это великолепная модель, возможности у нее просто безграничные! Пройдите вот сюда... 	Тут я услышал ужасающий крик - крик боли, но не понял, с какого канала, из какого телевизора. 	Я узнал это позже, от молоденькой кассирши и от людей, которые подошли рассказать мне обо всем. К тому времени когда, полчаса спустя, я пришел в "Утопию", Джеффри уже лежал в кабинете управляющего, избитый до полусмерти. 	- Вы не видели маленького мальчика, лет пяти, с большими карими глазами и прямыми темными волосами... он ждал меня? 	- Ой, наверно, это тот, которого мальчишки избили? 	- Что?! Где он? 	- Его отнесли в кабинет управляющего. Никто не знал, кто он и где искать его родителей... 	...У кушетки, прикладывая к лицу Джеффри влажное полотенце, на коленях стояла девушка в форме билетерши. 	Я взял полотенце у нее из рук и велел ей выйти. Кажется, обидел. Она буркнула что-то резкое, но удалилась. Присев на край кушетки, я попытался осторожно, не задевая края рваных ран, стереть запекшуюся кровь. Припухшие глаза плотно закрыты. В углу рта - жуткий разрыв. Волосы слиплись от крови. 	Он стоял в очереди за двумя подростками. Билеты на час дня начали продавать в полпервого. В зал до без четверти часа не пускали. Он ждал, а рядом с ним ребята слушали транзистор. Спортивный матч. Джеффри захотелось послушать какую-то программу, Бог знает, какую именно: Центральную станцию, "Притворимся...", "Страна утрат" - один Бог знает, что это могло быть. 	Он попросил транзистор на минутку, а в репортаже как раз была рекламная пауза или что-то в этом роде, и мальчишки дали ему приемник, может, просто из вредности - пусть собьет настройку, а уж они над ним поиздеваются! Он включил другую волну... и они не смогли больше найти матч. Приемник перестроился на прошлое, на несуществующую станцию, не существующую ни для кого - кроме Джеффри. 	Тогда они жестоко его избили. И убежали. 	Я бросил Джеффри, оставил один на один с настоящим - а у него не хватило сил с ним сражаться. Предал - ради того, чтобы сбыть 21-дюймовый телевизор, и вот теперь у моего друга не лицо - кровавое месиво. 	Джеффри чуть слышно застонал и слабо всхлипнул. 	- Тс-с-с, все в порядке, малыш, это Донни. Я здесь. Отвезу тебя домой, все будет хорошо. 	Надо было сразу везти его в больницу. Не знаю, почему не повез. Надо было. Надо было. 	Когда, держа на руках Джеффри, я вошел в дом, Джон и Леона просто уставились на меня. Даже с места не сдвинулись, чтобы забрать у меня ребенка. Одна рука его свесилась. Сознание еле теплилось. А они стояли и смотрели из полусумеречного субботнего дня, из настоящего. Я поднял на них глаза, 	- Его избили двое мальчишек в кинотеатре. - Приподнял Джеффри на руках, протянул к ним. А они, не шелохнувшись, смотрели на меня, на нас обоих, в глазах - пустота. 	- Господи! - выкрикнул я. - Его избили! Он ваш сын! Вы к нему даже прикоснуться не хотите? Да что же вы за люди?! 	Тогда Леона медленно двинулась ко мне. На пару секунд замешкалась. В лице железобетонный стоицизм - смотреть страшно. Это было уже, сколько раз, 	- кричало это лицо, не могу больше, и вот снова. 	Я отдал его ей. Спаси меня Господь, отдал. 	И она понесла его наверх, смыть кровь, смыть боль. 	Мы - я и Джон Кинзер - стояли в мрачной гостиной, стояли и смотрели друг на друга. Ему нечего было мне сказать. 	Я протиснулся мимо него и упал в кресло. Меня трясло. 	Наверху послышался шум воды. 	Прошла вечность, пока Леона спустилась, вытирая фартуком руки. Села на диван. Джон сел подле нее. И тут сверху послышались звуки рока. 	- Хотите кусочек торта? - осведомилась Леона. 	Я не ответил. Я слушал музыку. Рок-музыку. По радио. Лампа на столе у дивана тщетно пыталась разогнать тьму. Из радиоприемника наверху неслась рок-музыка, из настоящего. Я открыл было рот, чтобы что-то сказать, и вдруг понял... О Господи... нет! 	Я вскочил, как раз когда музыка потонула в жутком грохоте, а настольная лампа все мерцала, светила все тусклее, что-то выкрикнул - не знаю что - и помчался вверх по лестнице. 	Родители Джеффри не двинулись. Сидели, сложив руки, как сидели на этом же месте многие, многие годы. 	Я преодолел ступеньки в два прыжка. 	Телевидение не очень меня интересует. В магазине подержанных товаров я купил потрепанный, внушительного вида радиоприемник "Филко", заменил все перегоревшие детали радиолампами, какие только смог надыбать из старых приемников, так что он пока работает. Транзисторами и печатными платами я не пользуюсь. Без толку. Я часами сижу у этого приемника, медленно-медленно 	- так медленно, что иногда и не видно, что она движется, - кручу туда и обратно ручку настройки. 	Но ни "Капитана Полночь", ни "Страну утрат", ни "Тень", ни "Тише... слышишь?" поймать не могу. 	Так она все-таки любила его, пусть хоть чуточку, даже после всех этих лет. Ненавидеть их я не мог: все, чего им хотелось, - это жить снова в нормальном мире. Ну что же в этом такого страшного? 	Отличный мир, если рассудить здраво. Гораздо лучше, чем был, во многих отношениях. Люди больше не умирают от прежних болезней. Они умирают от новых, но ведь это Прогресс, так ведь? 	Так ведь? 	Ответьте. 	Кто-нибудь, ответьте, пожалуйста.
 	Десятицентовая монетка.
 Харлан Эллисон "Кайся, Паяц!" - сказал Тиктак
 	Всегда находятся те, кто спрашивает: "А о чем все это?" Так вот. Тем, кому вечно требуется интересоваться, кому вечно требуются все ударения и точки над i, всем тем, кому без конца требуется знать, что, куда и откуда, предлагаем нижеследующее: 	"Именно так служит государству большинство - не столько как люди, сколько в качестве машин, своими телами. Они составляют регулярную армию, милицию; это тюремщики, констебли, понятые и тому подобные. При этом в большинстве случаев им совершенно не приходится применять ни собственное мнение, ни нравственное чувство - они низвели себя до уровня древесины, земли и камней. Когда-нибудь, может статься, смастерят деревянных людей, способных не хуже справляться с теми же задачами. Такие внушают не больше уважения, чем соломенные чучела или глиняные болваны. Цена им - та же, что лошадям или собакам. 	Тем не менее обычно им подобные даже считаются за добропорядочных граждан. Другие - как, например, большинство законодателей, политических деятелей, юристов, священников и чиновников - служат государству преимущественно своими мозгами; а поскольку какие-либо нравственные различия они редко бывают склонны делать, то, сами того не сознавая, способны служить как Богу, так и дьяволу. И лишь очень немногие - герои, патриоты, мученики, реформаторы в высоком смысле и просто настоящие люди - служат государству также и своей совестью, а потому чаще всего оказывают ему противодействие - и оно, как правило, видит в них своих врагов". 	ГЕНРИ ДЭВИД ТОРО 	"О гражданском неповиновении"
 	Здесь самая суть. Теперь начнем с середины, затем уясним начало - а концовка пусть сама позаботится о себе. 	Итак, в силу того что этот мир был таким, каким он был - каким ему позволили сделаться, - долгие месяцы выходки Паяца не привлекали излишне пристального внимания Тех, Кто Обеспечивает Бесперебойную Работу Механизма, - тех, кто льет наилучшее масло на кулачковые валы и ходовые пружины Цивилизации. И лишь когда окончательно прояснилось, что невесть как и непонятно почему он сделался своего рода знаменитостью, а для "эмоционально неустойчивой части народных масс" (согласно неизбежной формулировке Администрации), может статься, и героем, дело было передано Тиктаку и его всесильному юридическому аппарату- Но к тому времени именно в силу того, что этот мир был таким, каким он был, - а также вследствие того, что не оказывалось никакой возможности предугадать, где объявится Паяц, - быть может, вспышка некой давным-давно исчезнувшей болезни вдруг снова разразилась в Системе, где иммунитет к ней опять-таки давным-давно был утрачен, пропал с концами, ищи-свищи, упомянутому Паяцу позволили стать слишком реальным. 	Обрел он и форму, и содержание. 	Он сделался личностью - тем самым, что уже много десятилетий назад из Системы устранено. Но так уж получилось - и нате вам! Пожалуйста! Вот он - решительно впечатляющая личность! В определенных кругах - в средних, сказали бы мы, классах выходки его считались возмутительными. Фи! Вульгарное бахвальство! Скандал! Анархистские происки! В других слоях общества - там, где мысль подчинена форме и ритуалу, образчикам истинно достойного поведения, - все это вызывало лишь смешки. 	А вот в самых низах - ох уж эти низы, где людям всегда нужны святые и грешники, хлеб и зрелища, герои и злодеи, - его считали Боливаром... Наполеоном... Робин Гудом... Диком Бонгом (Асом из Асов)... Иисусом... Джомо Кепьятой... 	В самых же верхах, где любые колебания и сотрясения грозят сбросить богатых, влиятельных и титулованных с насиженных мест, в нем видели общественную угрозу... еретика... бунтаря... позорище... наконец, прямую для себя опасность. Все снизу доверху знали его как облупленного - но существенное для Системы значение имели только реакции верхов и низов. Самой верхушки и самого дна. 	И вот его досье вместе с картой времени и кардиоплатой направили во всесильное ведомство Тиктака. 	Тиктак: ростом метра под два. Немногословный, тихонько мурлычущий себе под нос. Когда все идет временносоответственно. Это Тиктак. 	Даже в верхних эшелонах власти, где страх лишь порождали, но редко испытывали, его так и звали - Тиктак. Но за глаза. Прямо в маску никто бы так его не назвал. Никто бы не осмелился. 	Попробуй-ка назови человека ненавистным ему прозвищем, если человек этот способен лишить тебя минут и часов, дней и недель - целых лет жизни. В маску к нему обращались как к Главному Хранителю Времени. Так было куда безопаснее. 	- Здесь значится только то, кем он является, - с неподдельной мягкостью произнес Тиктак, - а не кто он таков. Эта карта времени, что в моей левой руке, содержит название, но название это говорит только о том, чем он занимается. Кардиоплата, что в моей правой руке, также содержит название, но это не имя, а кличка. К тому времени, как мне потребуется произвести надлежащий вычет, я должен буду знать, кто он на самом деле. 	Всему своему служебному персоналу - всем сыскарям, всем легавым, всем зажопникам, всем винтилам и даже говноедам - Тиктак задал один-единственный вопрос: 	- Кто такой этот Паяц? 	И он уже вовсе не тихонечко мурлыкал. Временносоответственно слова его были резкими. 	Таким оказался самый длинный монолог Тиктака, какой только приходилось выслушивать всему его служебному персоналу - всем сыскарям, всем легавым, всем зажопникам, всем винтилам... хотя, правду сказать, не говноедам, которых, как правило, все равно поблизости не оказывалось. Но даже они завертелись и затормошились, выясняя: 	"Кто же такой этот Паяц? 	Высоко-высоко над третьим уровнем города он забрался в аэролодку - в гудящие и трясущиеся металлические внутренности (тьфу ты! аэролодка! жалкий свистоплан с кое-как присобаченным корпусом от буксира!) - и принялся разглядывать лаконичные мондриановские конструкции окрестных зданий. 	Где-то неподалеку слышалось размеренное "левой-правой, левой-правой" смены с 2:47 пополудни, что бодро направлялась - каждый работник в. белых тапочках - на Майкловский подшипниковый завод. Ровно минуту спустя он услышал уже не столь размеренное "правой-левой, правой-левой" утренней пятичасовой смены, строем возвращающейся домой. 	Загорелое лицо Паяца растянулось в лукавой улыбочке, а на чисто выбритых щеках мелькнули ямочки. Потом он, поворошив шапку рыжеватых волос, слегка поежился в своем шутовском наряде, будто что-то предвкушая, - и нажал на координатор. Ветер мигом подхватил плюхнувшуюся в поток аэролодку. Паяц мчал над скольземкой, нарочно опустившись чуть ли не до двух метров, чтобы теребить кисточки модниц. Наконец он до упора высунул язык, заткнул уши большими пальцами и, дико вращая глазами, во всю мочь завопил: "Ути-ути-ути!" Получилась... так, мелкая шалость. Одна из прохожих модниц бросилась наутек и, споткнувшись, рассыпала во все стороны какие-то сверточки и пакетики, другая обмочилась, а третья, отшатнувшись, повалилась набок, после чего служителям пришлось остановить на время скольземку, пока женщин приводили в чувство. Да, мелкая вышла шалость. 	А Паяц оседлал попутный ветер и был таков. Ку-ку, граждане! 	Обогнув угол громадного здания Института Хода Времени, он увидел только-только заходящую на скольземку новую смену. Четко отработанными движениями, нисколько не нарушая ритма, рабочие ступали на медленную полосу, а потом, будто кордебалет из фильма Басби Беркли о допотопных тридцатых, по-страусиному шагали дальше - и выстраивались на скоростной полосе. 	На лице у Паяца снова появилась лукавая улыбочка. 	Даже стало заметно, что слева у него не хватает одного зуба. Резко спикировав, Паяц тормознул у скольземки и устремился вслед за рабочими. Догоняя процессию, он заранее ослабил держатели, что наглухо закупоривали отверстия самодельных сливных желобков и предохраняли груз от преждевременной выгрузки. И, когда аэролодка зависла наконец над самыми головами заводских рабочих, шутник сорвал с желобков заглушки - и изрядная порция мармеладных бомбошек долларов тысяч так на полтораста водопадом обрушилась на скоростную полосу! 	Мармеладные бомбошки! Миллионы и миллиарды пурпурных и желтых и зеленых и лакричных и виноградных и малиновых и мятных и круглых и гладких и хрустящих снаружи и нежно-мучнистых внутри и сахарных и прыгающих шмыгающих скачущих звенящих летящих мармеладных бомбошек посыпались на головы и плечи каски и щитки заводских рабочих барабаня по скольземке отскакивая прочь катаясь под ногами расцвечивая все небо красками радости и детства и праздника обрушиваясь с небес проливным дождем твердым душем красочным сладким потоком наполняя вселенную здравомыслии и безупречного порядка совершенно безумной и сумасбродной новизной! Мармеладные бомбошки! 	Заводские рабочие захохотали на разные голоса - сплошь обсыпанные бомбошками, они нарушили строй - а мармеладные бомбошки проникли в механизмы скольземокРаздался дикий скрежет, будто миллион педагогов вдруг заскребли ногтями по доброй четверти миллиона классных досок, кашляя при этом и смачно отплевываясь, - а потом скольземки все до единой остановились и все рабочие завалились ктокудапопало смеясь кувыркаясь хохоча и набивая полные рты маленькими мармеладными бомбошками цвета детства- Вот это был праздник - и веселье - и страшное сумасбродство - и хиханьки да хаханьки... 	Однако при всем при том: 	Смена задержалась на семь минут. 	Семью минутами позже рабочие вернулись домой. 	Основной график оказался сдвинут на семь минут. 	Ввиду неисправности скольземок на семь минут сбились квоты. 	Паяц толкнул первую костяшку домино в длинном, очень длинном ряду, а вслед за ней - чик-чик-чик - посыпались и все остальные. 	На семь минут назад оказалась отброшена вся Система. На первый взгляд - ерунда. Не заслуживающий внимания пустяк. Но! Для общества, движущие силы которого порядок и единство, пунктуальность и исполнительность, забота о часовых механизмах и почитание божества проходящего времени, - катастрофа весьма значительных масштабов. 	И тогда Паяцу предписано было явиться в ведомство Тиктака. Предписание это передавали по всем средствам массовой информации. Ему, презренному негодяю, предписывалось ровно в семь вечера быть в указанном месте. Его ждали и ждали - но он так и не объявился до десяти тридцати, когда лишь пропел им всем песенку про лунный свет в никому не известной дыре под названием Вермонт и был таков. Но ждали-то его аж с семи тридцати - и все полетело к черту вместе с расписаниями, графиками и прочей дребеденью. В результате так и остался вопрос: кто такой этот Паяц? 	Куда важнее, впрочем, был другой вопрос, которым почему-то никто не задавался, а именно: "Как это нас угораздило дожить до того, что какой-то жалкий и безответственный фигляр, несущий разную белиберду и тарабарщину, может серьезно подорвать экономику всей нашей Системы, а также нарушить ее культурную жизнь полторастатысячедолларовой порцией мармеладных бомбошек..?" 	МАРМЕЛАДНЫХ - мать их - БОМБОШЕК! Это же чушь собачья! Да. где он взял столько денег, чтобы накупить мармеладных бомбошек-на целых полтораста тысяч долларов? (К тому времени уже подсчитали, что цена их именно такова, поскольку целая бригада ситуационных аналитиков быстренько снялась с другого объекта и поспешила к тому самому месту происшествия на скольземке, имея целью собрать и пересчитать все сласти, а также соответствующим образом оформить полученные результаты, что нарушило и их графики, отбросив целую отрасль чуть ли не на сутки.) Это же надо! Мармеладные бомбошки! Что-что? Мармеладные... бомбошки? Э-э, погодите - погодите-ка секундочку - учтенную, кстати говоря, секундочку - да ведь мармеладных бомбошек уже добрую сотню лет никто не производит! Где же он тогда эти мармеладные бомбошки взял? 	Вот вам и еще один славный вопросец. Хотя более чем вероятно, что вполне удовлетворительного ответа на него никто так и не получит. Но позвольте, позвольте... Сколько же их тогда вообще, этих вопросов? 	Середину вы уже знаете. А вот и завязка - как все это начинается. 	Настольный календарь. День за днем. И каждый день листок переворачивается. 9:00 - просмотреть корреспонденцию. 9:45 - совещание с руководством плановой комиссии. 10:30 - обсудить с Дж. Л. диаграммы хода внедрения. 11:15 - молитва о дожде. 12:00 - ленч. И так до бесконечности. 	"Весьма сожалею, мисс Грант, но время для собеседования было установлено в 2:30, а сейчас уже почти пять. Весьма и весьма сожалею, что вы опоздали, но правила есть правила. Вам придется ждать следующего года, чтобы снова подать вступительные документы в этот институт". И так далее. 	"Пригородный 10:10 делает остановки в Крестхэвене, Гейлсвилле, узловом пункте Тонаванда, а также в Селби и Фарнхерсте, следуя без остановок в Индиана-Сити, Лукасвилле и Колтоне, кроме воскресений и праздников, когда он делает остановки в..." - и так все время. 	"Глубокоуважаемые мистер и миссис Эттерли! В связи с систематическими опозданиями Вашего сына Джеральда мы будем вынуждены отстранить его от занятий в школе до тех пор, пока не будет найден какой-либо надежный способ, обеспечивающий прибытие Вашего сына в класс. Даже принимая во внимание его примерную учебу и высокие баллы, мы все же считаем необходимым уведомить Вас, что его систематическое неуважение к школьному расписанию делает по меньшей мере нецелесообразным его дальнейшее пребывание в том учебном заведении, где все остальные учащиеся неизменно находят возможность вовремя прибывать в требуемое место..." - и так до изнеможения.
 	ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ПРОГОЛОСОВАТЬ, ЕСЛИ НЕ УСПЕЕТЕ НА УЧАСТОК РОВНО К 8:45 УТРА! 	"Меня совершенно не волнует, хорош ли сценарий. Мне он нужен в четверг. И ни днем позже!" 	СМЕНА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ В 14:00. 	"Сожалею, но вы опоздали. Вакансия уже занята. Весьма сожалею". 	ВВИДУ ДВАДЦАТИМИНУТНОГО ОПОЗДАНИЯ НА РАБОТУ ВАШЕ ЖАЛОВАНИЕ УРЕЗАНО. 	"Господи... Господи... сколько уже времени... ах, мне надо бежать!" 	И так все время время время время время тик-так тик-так тик-так - и в один прекрасный-прекрасный день обнаруживается, что уже не время служит нам, а мы служим времени - мы рабы расписаний и графиков, поклоняющиеся вечному ходу солнца - мы обречены на регламентированную жизнь, ибо Система просто перестанет функционировать, если мы не будем твердо придерживаться ее правил. 	А потом опоздание уже перестает считаться мелкой необязательностью. Оно становится грехом. Затем преступлением. Наконец - преступлением, наказуемым в соответствии со следующим документом: 	"ВСТУПАЕТ В СИЛУ С 12:00:00 НОЧИ ПЯТНАД ЦАТОГО ИЮЛЯ 2389 ГОДА. 	Ведомство Главного Хранителя Времени предписывает всем гражданам сдать свои карты времени и кардиоплаты для определенной обработки. В соответствии с Указом номер 555-7-СНГ-999, категорически обусловливающим вычет времени per capita, все кардиоплаты отныне будут настроены на индивидуального пользователя, а также..." 	Что же они сделали? А всего-навсего разработали и осуществили методы тщательной нормировки времени жизни, находящегося в распоряжении каждого конкретного гражданина или гражданки. Если кто-то опаздывал на десять минут, ровно десять минут он и терял. Часовое опоздание влекло за собой, соответственно, больший вычет. Если ктото опаздывал систематически, то в один прекрасный день он мог получить уведомление Главного Хранителя Времени о том, что время его жизни вышло и что в понедельник ровно в полдень он будет "отключена - так что будьте добры, приведите в порядок ваши дела, сэр! 	Вот так, с помощью некоего несложного технического приспособления (что основывалось на использовании определенного технического процесса, секрет которого тщательнейшим образом охранялся всесильным ведомством Тиктака), поддерживалось функционирование всей Системы. Таково было единственное подходящее средство. Оно, кстати, являлось и вполне патриотичным. Графики и расписания следовало соблюдать. Шла же, в конце концов, война! 	Впрочем, разве она когда-нибудь прекращалась? 	- Нет, это просто возмутительно! - заявил Паяц, когда прелестная Алисочка показала ему объявление о розыске. - Возмутительно! Форменное безобразие! В конце концов, времена головорезов давно миновали! Ну надо же! Объявление о розыске! 	- Знаешь, - заметила Алисочка, - ты все-таки слишком уж театрален. 	- Виноват, госпожа, - смиренно вымолвил Паяц. 	- Ну как же! Тебе вечно требуется быть виноватым! Вот ты и говоришь - виноват! А на самом деле, Эверетт, твоя вина и правда велика. И все это очень грустно. 	- Каюсь, миледи, - повторил Паяц и поджал губы - так, что на щеках мелькнули ямочки. Не хотелось ему этого говорить, но сказать все же пришлось: - Знаешь, - мне опять надо идти. Должен же я хоть что-то сделать! 	Алисочка брякнула по столу кофейной луковкой: 	- Бога ради, Эверетт! Можешь ты хоть один вечер побыть дома? Что, тебе непременно надо без конца носиться где попало в этом ужасном шутовском наряде? Да еще всем досаждать? 	- Мне... - Паяц вдруг замялся - и нахлобучил шутовской колпак поверх шапки рыжеватых волос, негромко звякнув колокольчиками. Потом встал из-за стола, прополоскал под краном кофейную луковку и сунул ее ненадолго в сушилку. - Мне надо идти. 	Алисочка не ответила. Тут замурлыкал факс - она вытащила оттуда листок, прочла и бросила на стол в сторону Паяца: 	- Тут про тебя. Разумеется. Ты просто смешон. 	Паяц бегло просмотрел сообщение. Там говорилось, что Тиктак землю грызет, стараясь его обнаружить. Только Паяца это мало интересовало. Он уходил. Чтобы опять опоздать. Уже у самой двери, ловя непослушный выходной шнур, он с укоризной обернулся: 	- Знаешь, только ведь и ты слишком уж театральна. 	Алисочка закатила прелестные глазки: 	- Фи! Ты просто смешон! 	С отчасти наигранной бодростью Паяц толкнул дверь и вышел. Дверь, негромко скрипнув, сама притворилась и автоматически защелкнулась. 	Считанные секунды спустя раздался деликатный стук. Раздраженно фыркнув, Алисочка встала из-за стола и отворила дверь. За дверью стоял Паяц. 	- Я где-нибудь в пол-одиннадцатого. Ладно? 	На очаровательном личике девушки появилась грустная мина: 	- Кому ты это говоришь? Ведь сам прекрасно знаешь, что не придешь вовремя! Прекрасно знаешь! Ведь ты всегда, всегда опаздываешь! Так к чему вечно говорить мне эти глупости? - И Алисочка захлопнула дверь. 	Оставшийся за дверью Паяц удрученно кивнул - уже сам себе. 	"Она права. Всегда она права. Конечно же я опоздаю. Ведь я всегда опаздываю. Так к чему я вечно говорю ей эти глупости?" 	Ему оставалось только пожать плечами и уйти. Уйти - чтобы опять опоздать. 	Паяц дал залп ракетами-хлопушками, которые сообщили: "Ровно в 6:00 вечера прибуду на 115-й ежегодный съезд Международной медицинской ассоциации. Весьма надеюсь, что вы соблаговолите ко мне присоединиться". 	Слова эти ярко горели в небе - и власти, разумеется, прибыли на место, чтобы его подкараулить. Рассчитывая, ясное дело, на то, что он опоздает. Но вот ведь какая штука! Паяц прибыл на двадцать минут раньше - когда они еще только расставляли систему сетей для поимки и задержания. Он гаркнул в мощнейший мегафон и так перепугал и ошарашил блюстителей порядка, что все они оказались накрыты собственными же сетями, которые потянули их, отчаянно лягающихся и вопящих, вверх под самый потолок над амфитеатром. Паяц, понятное дело, хохотал до упаду и без конца извинялся за причиненное беспокойство. Собравшиеся на столь представительный форум врачи тоже покатывались со смеху и с преувеличенно любезными поклонами принимали извинения Паяца. Короче, так приятно провели время все те, кто считал Паяца просто фанфароном в маскарадных штанах; а значит - все, кроме направленных туда всесильным ведомством Тиктака агентов - тех самых, что в крайне неподобающем для ответственных работников виде болтались, будто шары в проруби, высоко-высоко над амфитеатром. 	(А в другом районе того же города, где продолжал свою "деятельность" Паяц, тем временем произошло событие, никак с нашим повествованием не связанное. Никак - если не считать того, что оно в полной мере показывает силу и могущество Тиктака. Итак, некий гражданин по имени Маршалл Делаханти получил из ведомства Тиктака повестку на отключение. Повестку эту передал супруге упомянутого гражданина затянутый в серую униформу говноед с омерзительно размазанным по подлой физиономии "выражением скорби и искреннего сочувствия". Даже не распечатывая конверт, женщина уже знала, что там лежит. В те дни такое "любовное послание" каждый узнавал не глядя. Женщина застыла как соляной столп, обеими руками сжимая повестку с такой осторожностью, словно это было предметное стекло с микробами ботулизма. Жена гражданина Делаханти всем сердцем молила, чтобы послание было адресовано не ей. "Господи, пусть оно будет Маршу, трезво и жестоко думала она, или кому-нибудь из детишек.. но не мне, Господи... только не мне!" Потом женщина вскрыла конверт, и повестка действительно оказалась адресована Маршу. Жоржетта Дслаханти почувствовала и ужас, и облегчение. Па сей раз пуля поразила соседнего в строю. 	- Маршалл! завизжала женщина. Маршалл! 	Туг истечение срока! гюжсжмойбожс Маршалл что же делать что же нам делать божежмойбожсмаршалл... И всю ночь их дом наполняли звуки страха и рвущейся бумаги, а но дымоходу поднималось зловонное безумие и ничего, совсем ничего не могли они тут подслать. 	Хотя Маршалл Делаханти все-таки попытался бежать. 	И вот, ранним утром следующего дня, когда подошло время отключения, он оказался далеко в лесу, километрах и двухстах от города - а потом во всесильном ведомстве Тиктака стерли его кардионлату и Маршалл Дслаханти упал навзничь - сердце остановилось, кровь замерла на пути к мозгу он был мертв. Вот, собственно, и все. Па карте данного сектора в ведомстве Главного Хранителя Времени погасла очередная индикаторная лампочка - а соответствующее уведомление тем временем уже отправили на ксерокопирование. Жоржетта Делаханти была внесена в списки на получение пособия - пока снова не выйдет замуж... Па сем сноска и заканчивается - вот только просьба не смеяться. Ибо то же самое ожидает и Паяца, стоит Тиктаку выяснить его настоящее имя. Вряд ли это смешно.) 	Торговый уровень города заполняли покупатели, сплошь одетые в униформу для ношения в четверг. Женщины - в канареечных хитонах. А мужчины затянуты в какое-то зеленоватое псевдотирольское обмундирование кожаное и облегающее, если не считать широких галифе. 	Стойло Паяцу появиться на самой верхней оболочке все еще достраивавшегося здания Универсального торгового центра, все так на него и уставились. Тыкали пальцами. А он, поднеся к проказливо улыбающимся губам мегафон, стал их бранить: 	- Почему вы позволяете так собой помыкать? Почему позволяете требовать, чтобы вы тормошились и бегали, будто муравьи или сороконожки? Наслаждайтесь солнцем! Наслаждайтесь ветром! Пусть жизнь ведет вас в вашем собственном ритме! Не будьте вы рабами времени! Это же вернейший способ загнуться - медленно и постепенно... Долой Тиктака! 	"Что это еще за придурок? - желало знать большинство покупателей- - Да что же это за придурок... ах ты, ох ты... я же опоздаю... надо бежать..." 	И тогда бригада работавших в торговом центре строителей получила из ведомства Главного Хранителя Времени срочное предписание, чтобы находящийся на вершине их объекта опаснейший преступник, известный под кличкой Паяц, был незамедлительно задержан. Работяги хотели было отказаться, не желая нарушать график строительства, но Тиктак сумел потянуть за нужные ниточки правительственной паутины - и бригаде разрешено было остановить работу, чтобы изловить наглого разгильдяя, забравшегося с мегафоном на шпиль. Тогда десяток-другой здоровенных работяг, высвобождая антигравитационные пластины, стали медленно, но верно подниматься к Паяцу. 	После панического бегства (во время которого, благодаря заботе Паяца о безопасности каждого, никто не пострадал) работяги собрались в кучу и снова попытались его изловить - но оказалось уже поздно. Паяц помахал им мегафоном - и был таков. Вся сцена, впрочем, привлекла внимание порядочной толпы - и торговый цикл оказался отброшен назад на целые часы. Вследствие этого перестали удовлетворяться покупательские потребности Системы, и пришлось срочно принять соответствующие меры, направленные на ускорение производственного цикла в оставшиеся до конца смены часы, но вот беда! - ускорился он непропорционально, в результате чего оказалось продано слишком много сливных бачков и явно недостаточно вентиляторов, что нарушило общее соотношение товаров на рынке и вызвало необходимость доставки в торговые точки все новых и новых упаковок "Плюх-0 - тогда как обычно за каждые три-четыре часа продавалась лишь одна упаковка. Графики перевозок сбились, а ход трансперевозок нарушился так, что все это в конце концов сказалось даже на производстве свистопланов. 	- Пока не возьмете его... не возвращайтесь... - ти-тихо проговорил Тиктак - душевно-душевно - и с предельной свирепостью. 	Они пробовали собак. Пробовали зонды. Пробовали стирание кардиоплат. Пробовали засады. Пробовали подкуп. Пробовали умасливание- Пробовали запугиваниеПробовали шантаж. Пробовали пытки. Пробовали стукачей. Пробовали легавых. Пробовали обыски и аресты. Играли на подлости. Пользовались лучшими побуждениями. Применяли дактилоскопию. Использовали систему Бертильона. Пускались на хитрость. Применяли обман. Подключили Рауля Митгонга, но он не слишком помог. Воспользовались достижениями прикладной физики. Воспользовались всеми методами криминалистики. 	И черт возьми - они его взяли! 	Итак, его звали Эверетт С. Марм. Все у него было нормально. Вот только ощущение времени напрочь отсутствовало. 	- Кайся, Паяц! - сказал Тиктак. 	- Перебьешься! - усмехнулся Паяц. 	- Ты опоздал на целых шестьдесят три года пять месяцев три недели двое суток двенадцать часов сорок одну минуту пятьдесят девять целых запятая тридцать шесть тысяч сто одиннадцать стотысячных секунды. Я намерен тебя отключить. Ты израсходовал все, что мог, и даже гораздо больше. 	- Стращай кого-нибудь подешевле. Я лучше сдохну, чем стану жить в таком дурацком мире с таким дебилом, как ты. 	- Таков мой гражданский долг. 	- Этот долг у тебя из ушей капает. Ты же по призванию тиран. Но у тебя нет права помыкать людьми и убивать их за то, что они опаздывают. 	- Ты не вписываешься в Систему! 	- Развяжи мне руки - и я впишусь тебе в рыло! 	- Ты нонконформист. 	- Разве это когда-то считалось преступлением? 	- Теперь считается. Следует жить в том мире, который тебя окружает. И подчиняться его законам. 	- Я ненавижу этот мир. Он подлый! 	- Далеко не все так считают. Большинство людей любят и уважают порядок. 	- Я такой порядок не уважаю. И все, кого я знаю, - тоже. 	- Это не совсем так. Знаешь, как мы тебя взяли? 	- Не знаю и знать не хочу. 	- Прелестная девушка по имени Алиса сообщила нам, кто ты. 	- Врешь! 	- Нет. Это правда. Она в тебе разочаровалась. Она хочет быть достойным членом общества, хочет подчиняться общественному порядку. Я намерен тебя отключить. 	- Так отключай! Чего зря болтаешь? 	- Впрочем.. я тебя отключать не буду. 	- Ну и кретин! 	- Кайся, Паяц, - сказал Тиктак. 	- Перебьешься. 	И его отправили в Зону. А в Зоне его перековали. Проделали примерно то же, что и с Уинстоном Смитом в "1984" - в книге, о которой никто из экзекуторов даже не слышал. Сам метод, впрочем, был достаточно стар и испытан - и его применили к Эверетту С. Марму. И вот однажды, довольно долгое время спустя, Паяц появился на всех экранах коммуникационной сети. Выглядел он по-прежнему ясноглазым, улыбчивым и проказливым - и никак не походил на человека, прошедшего промывание мозгов. И заявил он, что раньше заблуждался, что на самом деле это просто замечательно, просто здорово быть достойным членом общества и всегда приходить вовремя - и ура, вперед, труба зовет! Все граждане и гражданки видели его на расставленных повсюду общественных экранах и говорили себе: ага, вот видишь, этот парень и вправду оказался просто шутом - а раз уж Система такова, то пусть такой и остается - и не стоит очень-то противопоставлять себя городскому совету, а проще говоря - всесильному ведомству Тиктака. Итак, Эверетта С. Марма все-таки уничтожили, что, вспоминая слова Торо, можно считать потерей. Только ведь, не разбив пару-другую яиц, не сделаешь омлет - и в каждой революции погибают именно те, кто погибнуть никак не должен. Но так получается, ибо таковы пути жизни, такова ее истина. Ну а если ты добился хоть какой-то, пусть самой незначительной перемены, то в итоге все оказывается ненапрасно. Или, если прояснять все до конца, то вот, пожалуйста, на закуску: 	- Гм... прошу прощения, сэр... не знаю даже, как и сказать, сэр... но вы на несколько минут опоздали. График, знаете ли... немного нарушен... 	Робкий смешок. 	- Просто возмутительно! - проворчал из-под маски Тиктак. - Проверьте ваши часы. - Фыркнул и зашаркал дальше в канцелярию, заводя свое неизменное мрр... мрр... мрр... мрр... мрр...
 Харлан Эллисон 			 ПРИСЛУШАЙТЕСЬ
 	Эту историю можно было начать по-разному: 	Вначале я собирался так: 	Утром во вторник я обнаружил, что перестал существовать. Но подумав немного, я решил остановиться на следующем: 	Это мой страшный рассказ. 	Пожалуй, так оно лучше. Но поразмыслив еще какое-то время об этом (можете _м_н_е_ поверить, теперь у меня есть _ч_е_р_т_о_в_с_к_и_ много времени для размышлений), я понял, что оба эти варианта страдают излишним мелодраматизмом и, если я хочу пробудить у слушателей веру, понимание и все такое, то лучше всего начать с самого начала, рассказать о всем, что произошло со мной за последнее время вплоть до текущего момента и только затем уже объявить о моем предложении. Тогда пускай каждый из вас и решит для себя. 	Вы прислушались?
 	Наверное, во всем виноваты мои гены. Или хромосомы. Так или иначе комбинация то ли тех, то ли других привела к тому, что на божий свет появился я - прототип Каспера Милкветоста. В том, что виноваты именно они, гены то есть, я не сомневаюсь. Так вот. Год назад, одним мартовским утром - кажется, это был вторник - я проснулся и понял, что во мне что-то изменилось. Мне сорок семь лет, я уже начал лысеть, зрение у меня пока еще хорошее и очки я надеваю только для чтения. У меня своя отдельная спальня, у жены Альмы тоже; сплю я всегда в длинной пижаме, в основном из-за того, что имею привычку быстро простужаться. 	У меня всего одна особенность - моя фамилия. Меня зовут Винсоки. 	Альберт Винсоки. 	Ну, знаете, как в той известной песенке... 	"Вкалывай, Винсоки. Ты сможешь победить, Винсоки, только если будешь вкалывать..." В свое время меня все время дразнили по этому поводу, но из-за своего мягкого характера я никогда не обижался, и вместо того, чтобы возненавидеть ее всем сердцем, сделал своего рода собственным гимном. Поэтому, если я что-то и насвистываю, то только ее. 	В общем так... 	В то утро я проснулся, как обычно встал и быстро оделся. Было слишком холодно, чтобы принимать душ, поэтому я просто слегка сполоснул водой лицо и руки. Когда я спускался вниз по лестнице, персидская кошка моей жены - Жашу - прошмыгнула мимо меня. Жашу-кошка с характером и никогда раньше не относилась ко мне с пренебрежением. Хотя, надо сказать животное было сообразительным и умела делать вид, что оно меня не замечает. Но в то памятное утро она просто проскользнула между моих ног, даже ни мяукнув, более того - даже не фыркнув. Это было довольно необычно, но, впрочем, ничего сверхъестественного. 	Это было только начало, первая демонстрация того, что мне было уготованно. 	Я вошел в комнату и увидел, как Альма кладет на ручку софы свежую газету. Она это исправно делает уже двадцать семь лет. Я подобрал ее, проходя мимо, и направился в столовую. 	Там меня ждал традиционный стакан апельсинового сока. Рядом на кухне была слышна возня жены. По-обыкновению она что-то ворчала вполголоса. Боюсь, это одна из самых неприятных привычек моей жены. В душе она добрая, любящая женщина, но почему-то всегда ворчит, если раздражена. Никакой брани, побойтесь бога, но на грани с непристойностью, так что все эти бу-бу-бу изрядно надоедают. И она скорее всего _з_н_а_е_т_, что я это терпеть не могу, а может и нет, я не уверен. Но не думаю, что Альму особо волнует, нравится мне это или нет. 	В общем, она была не в настроении, поэтому я просто крикнул ей: - Дорогая, я уже встал и сижу внизу. Доброе утро, - и спокойно продолжил читать газету, время от времени попивая сок. Все, как обычно. 	В газете по-обыкновению была одна чепуха, ну а у апельсинового сока вкус всегда один и тот же, так ведь? 	За этим делом прошло несколько минут, но Альма так и не прекратила свое нытье. Наоборот, ворчанье стало громче и раздраженнее, в нем чувствовалась досада. 	- Ну куда он запропастился? Ведь ему хорошо _и_з_в_е_с_т_н_о_, что я не люблю тянуть перед завтраком! Вот посмотрите-ка... яйца уже совсем крутые. Куда он мог деться? 	И так без конца. Я уже несколько раз звал ее: "Альма, прекрати, пожалуйста, я уже здесь. Внизу я, неужели не понятно?!" Но она и не думала останавливаться. 	Это кончилось тем, что она пронеслась мимо меня и ворвалась в гостиную. Мне было все хорошо слышно: она стоит возле самой лестницы, рука на перилах, одна нога уже стоит на первой ступеньке и крик, обращенный в пустоту - "Альберт! Ты думаешь спускаться? Ты, что, в ванной опять застрял? У тебя опять неприятности с почками? Может, тебе нужна помощь?" 	Ладно, это уже слишком. Я отложил в сторону салфетку и решительно поднялся из-за стола. Подойдя к ней сзади, я сказал как можно вежливее: 	- Альма, какая муха тебя укусила? Я уже давно здесь. 	Никакой реакции. 	Крики не прекращались еще некоторое время, затем она устремилась наверх. Я опустился на ступеньку-у меня появилась уверенность, что Альма то ли свихнулась с ума, то ли одно из двух. После 27 лет счастливой семейной жизни у моей жены поехала крыша. Ну, и как вам это нравиться? 	Я не знал, что мне делать. Я был в полном недоумении. Подумав, я решил, что лучше всего позвонить доктору Хэйршоу. Подошел к телефону, набрал его номер. После трех гудков на том конце подняли трубку. 	- Вас слушают. 	Я почему-то всегда чувствовал себя виноватым, когда звонил ему, неважно в какое время дня - тон его голоса всегда пугал меня. Но на этот я чувствовал себя особенно неловко - в его сухом голосе было слышно недовольствие. Тем более я только что разбудил его. 	- Извините, что поднял вас так рано, доктор, - скороговоркой начал я. - Это Альберт Винсо... 	Он прервал меня: 	- Алло? Алло? 	Я повторил. 	- Здравствуйте, господин доктор. Это Аль... 	- Алло! Вас не слышно. Кто говорит? 	Я не знал, что еще сказать. Наверное, у него плохая слышимость. Поэтому я закричал изо всех сил: - Доктор, это... 	- Черт! - выругался он и положил трубку. 	Какое-то время я так и стоял, судорожно сжимая в руках трубку и с ужасом ощущая, как на моем лице появляется выражение полного замешательства. Может сегодня у всех пропал слух? Я уже было собрался набрать его номер еще раз, когда на лестнице вновь появилась Альма. Она громко разговаривала сама с собой. 	- Ну и куда он мог деться? Только не говорите мне, что он оделся и ушел, так и не позавтракав. Ну и ладно, черт с ним, мне будет только меньше хлопот. 	И она спокойно прошла мимо меня, глядя точно _с_к_в_о_з_ь_ меня, и направилась на кухню. Я в сердцах швырнул трубку и последовал за ней. Ну это уже слишком! За последние несколько лет Альма не раз начинала не замечать меня, иногда даже игнорировать: я ей что-то говорю, а она не слышит, я к ней прикасаюсь, а она никак не реагирует. В последнее время это происходило все чаще и чаще. Но это уже слишком! 	На кухне я стал у нее за спиной. Она не повернулась и продолжила чистить сковородку от остатков яичницы. Тогда я изо всех сил прокричал ее имя. Она не повернулась, даже не прекратила насвистывать. 	Я выхватил у нее из рук сковородку и с силой треснул ей по плите (довольно необычный для меня поступок, но думаю вы понимаете, насколько необычна была и эта ситуация). Она даже не вздрогнула, только подошла к холодильнику и вынула из-под морозильника стопку подносов. Затем выключила, чтобы его разморозить. 	Для меня это было последней каплей. Я бросил сковородку на пол и поплелся прочь из комнаты. Я весь вспотел и был злой как черт. Что это за шутки? Ладно, пускай она не хочет готовить мне завтрак; я это переживу. Но почему нельзя просто сказать об этом? К чему устраивать подобные сцены?! 	Я набросил пальто, подхватил шляпу и вышел на улицу, со всей дури хлопнув дверью. 	Достав из кармана часы, я увидел, что мне я давно уже должен сидеть в автобусе, который должен везти меня на работу. Мой бюджет не рассчитан на непредвиденные расходы, но я решил все-таки взять такси. Сейчас мне это казалось необходимым, так что я прошел мимо автобусной остановки и стал голосовать проезжающим машинам. Как вы уже могли догадаться, такси возле меня не останавливались. Мне было видно, что они свободны, но почему водители решали не останавливаться? Может у них у всех поголовно смена кончилась? Мне это показалось наиболее вероятным, но когда и последующие восемь, не останавливаясь, пронеслись мимо, я понял, что здесь что-то не так. 	Но до меня еще не дошло. Быстро поняв, что здесь мне ничего не светит, я решил все-таки ехать на автобусе. На остановке стояла молодая девушка в облегающей юбке и смешной шляпке. Придав своему лицу довольно кроткое выражение, я спросил ее. 	- Никак не могу поймать такси. Может вы знаете, что сегодня с этими водителями? 	Она не обратила на меня ни малейшего внимания. В смысле, она даже не повернулась, не говоря уже о том, чтобы ответить или хотя бы кивнуть. Можно подумать, меня здесь вообще нет. 	В эту минуту как раз подошел автобус и у меня не осталось времени думать об этом. Девушка уже вошла внутрь. Я ступил на подножку и был уже почти внутри, когда двери со скрипом захлопнулись, прищемив при этом полу моего плаща. 	- Эй! У меня плащ застрял! - закричал я, но водитель не обратил на меня внимания. Он наблюдал за девушкой через зеркало заднего обзора, а когда та уселась на свободное место, начал насвистывать. В автобусе было полно людей, так что я не хотел выглядеть идиотом, и поэтому просто подался вперед и дернул его за штанину. Никакой реакции. 	Вот тогда у меня появилось первое серьезное беспокойство. 	Я с силой выдернул застрявший кусок плащ и меня охватила такая ярость, что в отместку решил заставить его _п_о_п_р_о_с_и_т_ь_ об оплате за проезд. Я двинулся вглубь салона, ожидая услышать в любой момент его окрик: "Эй, вы, мистер. По-моему, вы забыли заплатить за проезд." На что у меня уже был готов ответ: "Я заплачу, но о вашем поведении узнают в руководстве вашей компании!" 	Но я был лишен и этого удовольствия - он как ни в чем не бывало продолжал рулить и ни разу не посмотрел в мою сторону. Я подумал - и эта мысль только разозлила меня - если он пытается оскорбить меня, то что здесь, черт возьми, вообще твориться? О, извините меня, но именно так я подумал. Надеюсь, вы простите меня за богохульство, но я хочу, чтобы вы знали всю правду о произошедшем. 	Вы прислушались?
 	Я с трудом протолкался между раздраженным мужчиной в тирольской шляпе и хохочущими старшеклассницами. Затем, выходя на своей остановке, я вовсю толкался, шевелил плечами и всюду совал свои локти - в общем делал все возможное, чтобы меня заметили. Но никто даже не взглянул, не обратил на меня внимание. Я даже - теперь мне просто стыдно думать об этом - хлопнул одну из девушек по... э... спине в надежде, что хоть это заставит ее повернуться в мою сторону. Но она даже не изменила тона и продолжила рассказывать о каком-то парне, который уехал куда-то далеко, в общем что-то в этом роде. 	Думаю, вы понимаете, что это расстроило меня больше всего. 	Я вошел в здание, где размещается наша фирма. Лифтер спал - ну, не то чтобы буквально, но сидящий в своей кабинке Вольфганг (его действительно так зовут, хотя он совсем не немец; вот досада!) всегда кажется спящим. Я тряс его, строил рожицы, а когда и это не помогло хлопнул его ладонью по уху, но он так и не переменил своей позы на маленькой табуретке: облокотился о стену, глаза закрыты. В конце концов, разъярившись, я вытащил его в вестибюль и запустил лифт самостоятельно. Только тут я понял, что меня охватила неведомая болезнь и я стал невидимым во всех отношениях. 	Это казалось невозможным - ведь даже если я превратился в невидимку, люди все-равно чувствуют, как их хлопают по заду, дают пинка или воруют у них лифты. Но, к сожалению, похоже, все обстояло именно так. 	К этому времени я был в полном замешательстве; все это было так необычно и, пожалуй, немного странновато. Открывающиеся передо мной безграничные возможности одновременно возбуждали и опьяняли меня. Видения, полные кинозвезд и несметных богатств проносились у меня перед глазами. 	И так же быстро исчезали. 	Какой смысл в красивых девушках и богатствах, если некому рассказать о них? Даже этим самым девушками. Так что мысль стать величайшим в истории грабителем банков меня не привлекла и я заставил себя отказаться - если так можно сказать - от подобного соблазна. 	Я вышел из лифта на 26-м этаже и, пройдя через холл, оказался у дверей своей конторы. На ней было написано тоже самое, что всегда было в течении последних 27 лет:
 				РЭЙМЗ И КЛОС 		 ПРОДАЖА БРИЛЛИАНТОВЫХ УКРАШЕНИЙ
 	Я толкнул дверь и на секунду у меня все замерло внутри: мне пришло в голову - а вдруг это все просто колоссальная мистификация. Мне вдруг показалось, что Фритц Клос, огромный, пунцевощекий Фритц с маленькой родинкой возле губ, сейчас закричит на меня. 	"Винсоки! Ты болван! Сколько раз тебе говорить, если они возвращают их вскрытыми, хорошо перевязывай их веревкой! На полу валяются сотни тысяч долларов и достаточно уборщику заметить... Ты слабоумный кретин!" 	Но он не закричал на меня. О, да, он кричал; и в этом не было ничего удивительного. Клос и Джордж Рэймз никогда не разговаривали со мной... и даже не утруждали себя кричать на меня. Они знали, что я выполняю свою работу, точнее выполнял раньше все 27 лет, порядочно и добросовестно, так что для них я уже стал частью интерьера. Крик тоже был неотъемлемой частью этого кабинета. 	Клос действительно кричал, но его крик предназначался пустоте, воздуху, а не мне. В конце концов как он _м_о_г_ кричать на меня. Меня ведь здесь уже не было? 	Он опустился на колени и начал собирать маленькие, еще неотполированные изумруды, которые разлетелись по комнате, и когда собрал все, лег на живот, не побоявшись запачкать свою жилетку и заглянул под мою скамейку. 	Убедившись, что там ничего нет, он поднялся, поправил жилетку и... ушел. Он был уверен, что я на работе. Или для него меня просто не существовало. Сложно сказать, но в любом случае меня здесь не было. Вообще. 	Я развернулся и направился в холл. 	Лифт был уже занят. 	Мне не скоро удастся спуститься в вестибюль. 	Ни одна машина не остановиться по моему зову. 	Мне придется ждать, пока кому-нибудь с этого этажа не понадобиться вниз. 	Вот тогда весь ужас происходящего обрушился на меня. 	Как непривычно... 	Я оказывается провел такую незаметную жизнь. Я незаметно женился, жил незаметно и теперь даже на мою смерть никто не обратит внимания. Я оказался лишен даже этого. Меня задули как свечу. Как, почему и когда - не имеет значения. У меня украли торжественность даже этого момента, который я всегда и по праву считал своим. Он принадлежал мне и был неизбежен как налоги. Но я оказался лишен даже этого. Я стал тенью... призраком в материальном мире. И впервые в жизни все эти сдерживаемые разочарования, о которых я даже и не подозревал, вырвались наружу. Я был потрясен, все мое тело пробирала волна ужаса, но вместо того, чтобы зарыдать... я не плакал... 	Я ударил кого-то. Ударил так сильно, как только мог. Это произошло уже в лифте. Размахнувшись, я нанес удар в лицо и почувствовал, как у него в носу что-то треснуло и темная кровь потекла по лицу. Костяшки моих пальцев горели от боли, но я ударил его снова, ударил так, что рука заскользила по крови. Я пытался так отомстить им за то, что меня назвали Альберт Винсоки, за то, что меня лишили права на смерть. Вот уж сделали совсем незаметным. Я никогда никого не трогал, на меня редко обращали внимание и когда я наконец умру, никто не будет печалиться по мне, никто не заметит меня, и я понял, насколько же я одинок... Как меня ограбили! 	Я нанес третий удар и сломал ему нос. 	Он даже не заметил этого. 	Он вышел из лифта, лицо все в крови, и даже не скривился от боли. 	Вот _т_о_г_д_а_ я заплакал. 	И плакал я долго. Лифт ездил вверх-вниз, выходили и заходили люди, но никто не слышал моих всхлипываний. 	Наконец я оказался на улице и бродил по городу, пока не стемнело.
 	Две недели могут пролететь незаметно. 	Если вы влюблены. Если вы богаты и ищите приключений. Если у вас нет забот и ждут одни развлечения. Если вы здоровы, а мир прекрасен, полон жизни и манит вас. Две недели могут пролететь незаметно. 	Две недели. Эти две недели были самыми долгими в моей жизни. Спросите, почему? Для меня они были подобны аду. Одиночество. Полностью, совершенно, до боли один посреди толпы. В сердце неонового города я стоял посреди улицы и кричал на прохожих. Я был полностью истощен. Я был на грани. 	Две недели я гулял, спал, где хотел: в парках на скамейке, на роскошном свадебном ложе в "Уолдорфе", на кровати у себя дома; и ел, где хотел и что хотел. Не стоит называть это воровством, когда я был не голоден, то ничего не трогал. И все это время я не мог избавиться от ощущения полного истощения. 	Несколько раз я наведывался домой, но как оказалось я Альме был теперь не нужен. Да-да, вообще. Никогда бы не подумал, что она еще способна на это, особенно при том весе, который она успела набрать за последние пару лет... но ОН действительно появился. 	Джордж Рэймз. Мой начальник. Точнее, мой бывший начальник... поправил я себя. 	Так что теперь я не чувствовал себя обязанным перед домом и женой. 	У Альмы был дом, была Жашу. Как оказалось, у нее есть и Джордж Рэймз. Вот толстый гамбургер! 	К концу второй недели я чувствовал себя полностью разбитым. Грязный, небритый - кого это теперь волнует? Кто меня может увидеть... и кого бы это волновало, если бы кого-то это вообще могло волновать! 	На смену первоначальной враждебности пришел более конкретно выраженный антагонизм по отношению ко всем окружающим. Я стал пинать ничего не подозревающим прохожим, проходящим мимо меня, хотя меня это и тревожило. Я бил женщин и шлепал детей... Мне были безразличны их стоны и крики. Что их боль по сравнению с _м_о_е_й_ болью - особенно если учитывать, что никто из них не издал ни звука. Ведь именно этого я и хотел. Я действительно страстно желал добиться крика или стона хотя бы у кого-нибудь из них, проявления боли, своеобразного доказательства того, что я по крайней мере еще существую. 	Но я так ничего и не добился. Ни звука. 	Две недели? Кошмар! Потерянный рай! 	Прошло уже чуть больше двух недель, и я более-менее обосновался в холле "Сэйнт-Морица". Лежу я там на тахте: на глаза надвинута шляпа, которую я одолжил у какого-то прохожего, как мною опять овладело животное желание бить всех подряд. Я опустил ноги на пол и отодвинул шляпу назад. Мне на глаза попался мужчина в свободном плаще, облокотившийся на сигаретный аппарат. Он читал газету и время от времени посмеивался. "Ах ты, молокосос, подумал я, какого _ч_е_р_т_а_ ты здесь смеешься? 	Меня это так разозлило, что я поднялся на ноги и ринулся на него. Увидев, как я на него лечу, он отступил в сторону. Конечно, я ожидал, что он не прервет чтение даже когда я обрушусь на него, поэтому подобное движение застало меня врасплох. Я врезался корпусом в сигаретный ящик, да так, что у меня дыхание перехватило. 	- Нехорошо, малыш, - стал укорять меня мужчина в плаще, водя у меня перед носом своим тощим пальцем, - разве можно так некультурно себя вести? Пытаться ударить человека, который тебя даже не видит? 	Он схватил меня за воротник и ремень и бросил через весь холл. Я пролетел сквозь стопку почтовых открыток и приземлился на живот. Проехав по полированному полу, я хорошенько стукнулся об вертящуюся дверь, но боли даже не почувствовал. Я расселся на полу и смотрел на него широко открытыми глазами. Он стоял, руки на поясе, и во всю смеялся. Я не мог выдавить ни единого звука. 	- Что, мух ловишь, приятель? 	Я был настолько удивлен, что и после этого мой рот остался открытым. 	- В-вы _в_и_д_и_т_е_ меня! - закричал я. - Вы можете меня в_и_д_е_т_ь_! 	Он жалостливо посмотрел на меня и фыркнул. 	- А почему бы и нет, - он уже было стал удаляться, но остановился и бросил через плечо. - Не думаешь же ты, что я один из них? - он показал пальцем в сторону людей, снующих по холлу. 	Мне это никогда даже не приходило в голову. 	Я был уверен, что я один такой. 	Но это не так, ведь передо был этот тип! 	Я ни на секунду не усомнился, что он просто может видеть меня, а так ничем не отличается от остальных. С той самой секунды, как он тут так отделал меня, было ясно, что с ним произошло тоже самое, что и со мной. Но почему-то он относился к этому гораздо спокойнее. Можно подумать, это просто какая-то вечеринка и он играет здесь роль хозяина. 	Он уже направился в какую-то другую сторону. 	Я бросился за ним в ту секунду, когда он нажал кнопку вызова лифта и успел еще удивиться, зачем он это делает. По своему опыту я знал, что если там сидит лифтер, ничего не будет. 	- Эй! Одну минутку... 	Появился лифт, там сидел какой-то старик в мешковатых штанах. 	- Я был на шестом, мистер Джим. Спустился сразу же по вашему вызову, - сказал он и улыбнулся мужчине в плаще, которого звали Джимом. 	Тот похлопал его по плечу. 	- Спасибо, Денни. Мне наверх, в мой номер. 	Я направился к ним, но Джим слегка толкнул старика локтем и кивнул в мою сторону с заметной неприязнью. 	- Вверх, Денни, - сказал он. 	Двери лифта начали закрываться. Я едва успел подбежать к ним. 	- Эй, подождите. Меня зовут Винсоки. Альберт Винсоки, как в той песенке, ну знаете: "Вкалывай, Вин..." 	Двери чуть не прищемили мне нос. 	Я был на грани безумия. Единственный человек (не единственный, понял я потом), который мог меня видеть и я потерял его... Теперь можно искать сколько угодно и никогда никого больше не встретить. 	Я был в такой ярости, что чуть не проморгал самый легкий способ найти их. Взглянул на счетчик этажей: стрелка двигалась вверх, вверх, вверх, пока не остановилась на десятом этаже. Я подождал, пока второй лифт не опуститься вниз - там, где лифтер не мог видеть меня - вышвырнул оттуда оператора... и поехал наверх.
 	Мне пришлось облазить почти весь этаж, все коридоры, пока я наконец не услышал, как за очередной дверью кто-то разговаривал со стариком. 	Я хорошо все слышал. 	- Новенький какой-то, Денни. Грубиян, совершенно ничтожная форма низшей жизни. 	Тот ответил: 	- Да, мистер Джим, мне так нравиться слушать все, что вы говорите. А то сейчас все такие умники. Мне действительно было очень тоскливо, пока я вас не встретил. 	- Да, Денни, я знаю. 	Лично я никогда не слышал более снисходительного тона. 	Я понимал, что они не откроют дверь, поэтому отправился но поиски горничной. Кольцо со всеми ключами лежало у нее в кармане в переднике и она даже не заметила, как я снял необходимый мне ключ. Я вернулся к двери и остановился перед ней в раздумьи. 	У меня появилась мысль и я бросился бегом назад к лифту. Спустившись на первый этаж, я забрался в кабинку, где оформляли счета и держали все наличные. То, что мне было нужно я нашел в нижнем ящике кассы. Сунув это в карман плаща, я вернулся наверх. 	Оказавшись перед дверью, я почувствовал растущее колебание. Но мне была хорошо слышна их болтовня. Дверь я открыл отмычкой горничной. 	Когда двери распахнулись, тот, кого звали Джимом, вскочил с кровати и уставился на меня. 	- Что вам здесь надо? Убирайтесь от сюда к черту, пока я сам вас не выкинул! 	И стал выжидающе на меня глядеть. 	Я вытащил из кармана то, что взял в кассе и направил эту штуку на него. 	- Сядьте и успокойтесь, мистер Джим. Тогда и проблем у вас не будет. 	Он поднял руки - получилось очень мелодраматично - и, едва переставляя ноги, стал отходить, пока не уперся в кровать, куда и приземлился. 	- Да нет, руки можете опустить, - сказал я. - А то это напоминает плохой детектив. - Его руки самопроизвольно упали вниз. 	Денни взглянул на меня. 	- Что ему нужно, мистер Джим? 	- Не знаю, Денни, не знаю, - медленно и задумчиво произнес тот. Его взгляд был сосредоточен но стволе револьвера в моих руках. В глазах застыл страх. 	Оказалось, что я дрожу. Я старался держать пистолет ровно, но у меня ничего не получалось и он ходил из стороны в сторону и возникало ощущение, что я нахожусь в центре торнадо. 	- Нервы шалят, - сказал я частично для того, чтобы они заметили это, если еще не успели, и частично, чтобы убедить себя, что хозяин положения здесь все-таки я. - Не делайте глупостей и хуже не будет. 	Мистер Джим сидел совершенно неподвижно, руки лежали на коленях. 	- За последние две недели я не раз был близок к безумию. Никто меня не видит, не слышит, не замечает, даже моя жена. И так все две недели. Можно подумать, я уже мертв... и тут я встречаю вас. С вами двумя произошло тоже самое, что и со мной. И я хочу знать, в чем дело. Что именно произошло со мной? 	Денни посмотрел на мистера Джима, затем на меня. 	- Он, что, совсем, мистер Джим? Может врезать ему пару раз, мистер Джим? 	Старик никогда не решиться на это. 	Надо отдать должное, Джим понял это. 	- Нет, Денни. Сиди спокойно. Ему просто нужна информация. Думаю, будет справедливо поделиться с ним тем, что мы знаем, - он посмотрел на меня; его лицо было похоже на выжатую губку. 	- Меня зовут Тремпсон, мистер... э... как-вы-там-сказали-вас-зовут? 	- Я еще не представлялся, но вообще-то - Винсоки. Альберт Винсоки. Как в песне. 	- Да, мистер Винсоки, - к мистеру Джиму вернулось самообладание и та же презрительная усмешка, когда он увидел, что я в чем-то завишу от него. - О причине вашей нынешней незаметности - все-таки вас нельзя считать бестелесным, знаете ли... вы можете нажать на курок и убить меня, вас может задавить грузовик - все это довольно сложно. Боюсь, что не смогу дать вам научных объяснений и вряд ли вообще кто-нибудь сможет. Попробуем так... 	Он закинул ногу за ногу и я тут же опять поднял револьвер. Он как ни в чем не бывало продолжил. 	- В нашем мире появились силы, мистер Винсоки, которые стараются незаметно сделать нас всех совершенно одинаковыми. Силы, которые пытаются сокрушить и обезличить нас. Ведь признайтесь, вы идете по улице и не замечаете лиц, правда? Вы безлики - сидите ли вы в кинотеатре или прячетесь от всех в сумрачной комнате и смотрите телевизор дома. Когда вы оплачиваете счет, или квитанцию за парковку, или просто разговариваете с людьми, все они смотрят на то, что вы делаете, на ваши поступки, а не на вас. 	- У некоторых это зашло еще дальше. Всю жизнь мы стали настолько незаметны, я бы даже сказал покинуты, что обезличивающие нас силы поработали достаточно над нами и превратили в то, во что хотели, чем мы и являлись на самом деле. Бах! - исчезли для всех, кто окружал нас. Теперь уразумели? 	Я уставился на него. 	Конечно, я понимал, о чем он говорит, как не заметить этого в нашем великом мире машин, который мы сами для себя сотворили. Вот в чем дело. С самого рождения я ничем не отличался от остальных и с самого начала не представлял интереса, вот и исчез для всех окружающих. Это как светофильтр для фотоаппарата. Возьмите красный и все сразу станет красным. Вот так и со мной получилось. На внутренних светофильтрах всех людей оказались надеты светофильтры против меня. И против мистера Джима, и против Денни... 	- И много нас таких? 	Мистер Джим развел руками. 	- Ну, в общем - достаточно, Винсоки. - Достаточно. Скоро их будут сотни, а потом и тысячи. Если все так и будет продолжаться... люди все покупают в супермаркетах и обедают в скоростных закусочных, еще эта новая телевизионная реклама, действующая на подсознание... ну, я уверен, можно ждать пополнения. 	- Но ко мне это не относится, - добавил он. 	Я посмотрел на него, затем на Денни. У того на лице было полное безразличие. Так что я обратил все свое внимание на Тремпсона. 	- Что вы имеете в виду? 	- Мистер Винсоки, - одновременно терпеливо и снисходительно принялся объяснять он, - я был профессором в колледже. Конечно, ничего особо выдающегося и, если честно, думаю, студенты скучали на моих занятиях. Но я знал свой предмет, это было финикийское искусство. Мои студенты приходили, уходили и никогда не обращали на меня внимание. У кафедры никогда не было причин признать меня профессионально непригодным и я продолжал работать. Вот так я и начал блекнуть. 	- Я долго скитался, как и вы, наверное, но быстро почувствовал вкус к подобной жизни. Никакой ответственности, никаких растрат, борьбы за существование. Живи как хочешь, бери что хочешь. Потом я встретил Денни - он был здесь раньше мальчиком на побегушках и никто не обращал на него внимания - он стал для меня другом и слугой. Мне нравиться такая жизнь, мистер Винсоки. Вот почему меня так озаботило ваше желание присоединиться к нам. Не очень-то мне хочется нарушать "статус кво" в этом щепетильном деле. 	Я понял, что слушаю сумасшедшего. 	Мистер Джим Тремпсон был простым бедным учителем, и его постигла такая же судьба, как и меня. Но если, как я теперь понял, я превратился из зануды в стиле Милкветоста в человека, достаточно отчаянного, чтобы взять в руки пистолет, и достаточно безрассудного, чтобы быть готовым пустить его в ход, то он стал страдать мономанией. 	Здесь было его королевство. 	Но ведь на этом мир не кончается. 	Я понял, что разговаривать с ним нет смысла. Силы, которые ломали и сокрушали нас до тех пор, пока мы не стали настолько малы, что мир перестал замечать нас, поработали над ним добросовестно. Его уже не спасти. Его устраивает жизнь, в которой его никто не замечает, не видит, не слышит. 	И с Денни тоже самое. Они довольны. Более того... они сверхудовлетворены. И за последующий год я встретил немало подобных типов. Совершенно одинаковых. Но я не такой. Я хочу бороться с этим. Хочу, чтобы меня снова все видели. 	Я пытаюсь добиться этого изо всех сил. И мне известен всего один способ. 	Может это и глупо звучит, но когда люди спят на ходу, когда они... э... не сосредоточены на окружающем, меня иногда и замечают. 	Я стараюсь. Я все время насвистываю и напеваю про себя. Может вы слышали мою песенку? Это "Трудяга Винсоки". 	Может вы как-то и замечали меня краем глаза, а думали, что вам показалось? 	Может, вы думали, что слышите ее по радио или телевизору, а на самом деле это был совсем другой источник. 	Пожалуйста! Прошу вас! Прислушайтесь. Я ведь здесь, прямо у вас за спиной и шепчу вам это на ухо в надежде, что вы услышите меня и сможете помочь. 	"Трудяга Винсоки" - вы должны слышать именно этот мотив. Неужели вы не слышите? 	Ну прислушайтесь.
 			 Харлан ЭЛЛИСОН
 			 ПЫЛАЮЩЕЕ НЕБО
 	Они падали с неба, пылая, и гибли тысячами. Их крики звенели у нас в головах, и, спасаясь от этих звуков, люди бежали, ища спасение, но спасения не было ни для кого из нас. Небо полыхало смертью. Ужасно и невероятно, но... они не были людьми. 	Все началось поздно вечером. Сначала в ночи сверкнула искорка. Затем, задолго до того как она погасла, загорелась другая, еще одна... Все небо превратилось в выставку драгоценностей, оно переливалось бесчисленными опалами. 	Я смотрел с крыши обсерватории и видел их всех - крохотные бриллиантовые иглы, хлынувшие вниз, словно огненный дождь. И сразу же я инстинктивно почувствовал* происходит нечто важное. Важное не в смысле важности пятидюймового пластикохромового покрытия на стабилизаторе твоего нового коптера, важное не так, как важна, например, война, но важное как процесс познания вселенной. И я знал - то же происходит по всей Земле! 	Сомнений не оставалось. Они падали по всему небосводу, до самого горизонта... И пылали... Но небо не становилось светлее. Все выглядело так, словно на небе вспыхнули миллионы новых звезд, каждая из которых жила не дольше секунды. 	Я наблюдал за происходящим, пока меня не окликнул Порталес: 	- Френк! Френк, спускайся-ка... Это же фантастика! 	Я слетел по винтовой лестнице под купол обсерватории и увидел Порталеса, сгорбившегося над окуляром телескопа. Он колотил кулаком по коробке верньерной настройки. Похоже, он делал это инстинктивно. 	Я оттолкнул его в сторону и проскользнул на место наблюдателя. Телескоп был нацелен на Марс. Небо Марса тоже горело. Такие же отблески света, та же пиротехника - огоньки, спиралями скользящие вниз. Целый вечер мы изучали красную планету, и я совершенно четко видел, как светлело и темнело небо по всему лику планеты. 	- Позвони Бикелу в Вильсон, - попросил я Порталеса. - Спроси насчет Венеры. 	Я услышал, как Порталес набирает номер, и прислушался к его разговору с Ароном Бикелом из обсерватории на горе Вильяме. Я видел мерцающие отблески с экрана видеофона, когда те пробегали по полированной поверхности телескопа, и, не поворачиваясь, уже знал ответ. 	- То же самое, - резко бросил Порталес, словно подначивая меня подпрыгнуть от такого ответа. Но я и не подумал огрызнуться. Последние три года, исполняя обязанности директора обсерватории, он постоянно портил мне жизнь, так что я привык к его враждебному отношению ко мне. Это безнадежно, как бы я не ухищрялся порой поставить его на место. 	Еще немного понаблюдав, я собрался домой. Спустившись по ступенькам, я принялся крутить ручки настройки моего коротковолнового автомобильного приемничка, надеясь узнать, что говорят в Токио или Йоханненсбурге. Но я не смог поймать никакого сообщения о феномене, хотя был уверен, что все люди, где бы они не находились, видели то же самое. 	Тогда я вернулся в купол, чтобы изменить настройку телескопа. 	Переспорив Порталеса, я опустил телескоп так, чтобы получить четкое изображение внутри атмосферного слоя. Нацелившись на горизонт, я сперва никак не мог поймать космических странников до того, как они вспыхивали. Тогда, сменив объектив, включил фотоаппаратуру. Остановив следящий механизм, я принялся снимать происходящее в небесах. Я исходил из того, что наводнившие небо объекты неизбежно, хоть однажды до вспышки попадут в объектив. 	Затем я отправился домой и вновь включил приемник. Проведя с ним пару часов, я даже умудрился поймать программу новостей из Швейцарии. Конечно, я оказался прав - такое происходило во всем мире. 	Часа через два позвонил Порталес и сказал, что накопился уже целый рулон снимков, и не пора ли ему их проявлять? Было бы слишком легкомысленно положиться на его юношеские капризы, скорее всего он загубил бы нужный кадр. Я приказал уложить снимки в контейнер, и как всегда, поступил правильно. 	Когда фотографии вынули из раствора, я пробежался пальцами по тридцати-сорока фотографиям пустого пространства, пока не отыскал с десяток таких, на которые я рассчитывал. 	Это были не метеориты. 	Отнюдь. 	Каждый из огоньков в небе оказался живым существом. Живым существом! Но не человеком. Далеко не человеком.
 	Только по фотографиям можно было узнать, на что они похожи, пока корабль проекта "Захват" не поднялся и не выловил в небе одного из них. До тех пор мы не отдавали себе отчета, насколько же они больше нас, не знали, что они светятся изнутри, и что они... телепаты. 	Лишь потом я узнал: пленить одного из них на самом деле не представляло никакой проблемы. Корабль раскрыл грузовой люк и, поворачиваясь на боковых рулевых ракетах, используя манипуляторы для отлова плавающих в пространстве предметов, поймал создание. Существо, однако, легко могло избежать пленения или же ухватиться одной из своих семипалых рук за противоположный край люка и не позволить затащить себя вовнутрь. Но ему, как позже мы узнали, было любопытно. Этому существу исполнилось пять тысяч лет, но оно не знало, как далеко мы способны зайти. Оно само нырнуло в люк. 	Когда в числе пяти сотен других ученых (Порталес тоже ухитрился выбить себе местечко среди избранных шарлатанов благодаря старому сенатору Гуверману) мы прибыли в Смитсониан, где содержали пришельца, то оказались поражены. Просто стояли и изумлялись. 	Пришелец (он или она - этого мы никогда так и не узнали) походил на египетского бога Ра. Голова ястреба, если, конечно, он имел какое-то отношение к ястребу; огромные узкие глаза зеленого цвета, испещренные малиновыми, янтарными и черными крапинками. Худое, как будто истощенное, но человекообразное тело с двумя руками и ногами. Кости и суставы не соответствовали строению тела человека, но четко обрисовывалась грудная клетка, просматривались ягодицы, колени, подбородок. Существо было бледного, молочно-белого цвета, если не считать грудь как у ястреба, ярко-синюю, бледнеющую книзу. Светло-синий клюв тоже бледнел к основанию. Семь пальцев на ногах, семь когтей на руках. 	Бог Ра. Бог Солнца. Бог Света. 	У Создания была бледная, но четко различимая аура, окружающая его наподобие нимба. Мы стояли и смотрели на него. Он находился в стеклянной клетке. Говорить было не о чем: перед нами - первое живое существо из другого мира. Вот уже несколько лет, как мы вышли в космос: сперва в 1963 году добрались до Луны, затем, в 66-ом - до Марса. Раньше мы считали, что Вселенная безгранична, и там могут встречаться невероятнейшие существа, соперничающие с любым воображением. Но это было первое инопланетное существо, с которым мы встретились. 	Мы не сводили с него глаз. Существо было футов тридцать ростом. 	Порталес что-то прошептал Карлу Леусу из Калтеча. Я про себя фыркнул: Порталесу никогда не избавиться от своих манер, было бы кому его вовремя попридержать. Хотя пройдоха он еще тот. Пришелец же явно не произвел на Леуса впечатления. Леус также явно не интересовался тем, что говорил ему Порталес, но став лауреатом Нобелевской премии 1963 года, он чувствовал себя обязанным быть вежливым даже с несносными болтунами вроде моего ассистента. 	Военный (как же его звали?) стоял на возвышении у высокой вместительной стеклянной клетки, в которой находилось существо, неподвижное, но наблюдавшее за нами. 	Пришельцу предоставили пищу на любой вкус, просунув ее в прорези кормушки, но он просто глядел вниз, молчал, словно развлекаясь, и не двигался, как будто не испытывая интереса. 	- Джентльмены, джентльмены, минутку внимания! - пропел нам военный. Постепенно воцарилось молчание, отражающее уважение и к нему и к его мерам безопасности, которые причинили нам столько неудобств еще до начала этого совещания. - Мы собрали вас... - ну и помпезно прозвучал он своим "мы", словно он - воплощение Правительства, - чтобы попытаться решить загадку: кем является это существо, и что ему надо от Земли. Мы считаем... это создание... величайшая опасность... - и пошел, и пошел, извергая глупости и пародируя все предшествующие страхи в духе того, что мы уже слышали по отношению многих земных народов. Он даже не мог понять, что мы над ним посмеиваемся и с удовольствием согнали бы его с трибуны. В этом создании не было ничего опасного. Какой смысл брать в плен существо, собравшееся обратиться в прах, как и остальные его соплеменники, продолжающие сгорать в нашей атмосфере. 	Но мы выслушали военного до конца. Потом подошли поближе и стали разглядывать существо. Оно приоткрыло клюв, гримаса до удивления напоминала улыбку. Я почувствовал, как меня начала бить дрожь. Дрожь вроде той, какая бывает, если слушаешь очень эмоциональную музыку, или вроде той, что бывает, когда занимаешься любовью. Дрожь всепроникающая, затрагивающая самые глубины моего тела. Я не мог объяснить откуда эта дрожь, но она была лишь прелюдией. Я отогнал все мысли, отстранился от собственной личности, словно "Ногито эрго сум" - подлинный атрибут бытия. Перестав думать, я стал игнорировать все необычное... и вдохнул аромат космоса и дальних миров. 	Миров, в одном из которых ветры такие сильные, что животным пришлось отрастить шипы на ногах. Ими они цеплялись за грунт. В том мире один сезон - буйство разноцветных листьев, а другой - бледно-белый, как плоть личинки. Там по лазурным небесам плавают три луны, и играет невидимая лютня. Ей аккомпанируют моря и пустыни. Мир чудес, который старше человечества, древнее, чем память Вселенной. 	Внезапно я понял: я слушал телепатический рассказ звездного странника. Итк - кажется так оно называло себя... Что это? Имя? Кличка? Пол? Неясно. Оно одно из пятисот сотен тысяч созданий его племени, прибывших в Солнечную Систему. 	Прибывших? Нет, скорее всего это неправильное слово. Они появившиеся... 	Не на ракетах, ничего столь примитивного. Не кривизна пространства, даже не сила мысли. Они перепрыгнули из своего мира при помощи... как это называли? Как человеческий язык может произнести то, что непостижимо человеческому разуму? Они прибыли за доли секунды. Не мгновенно, поскольку для этого потребовалось бы множество сложных приспособлений или же гигантские расходы энергии. Их метод за пределами всего этого, выше этого. Он суть перемещения в пространстве. И они появились, преодолев метагалактики, сотни тысяч световых лет, неизмеримые расстояния... А Итк был одним из них. 	Так он начал разговор с некоторыми из нас. 	Не со всеми. Некоторые из нас его не слышали. Не могу объяснить это ни присущими любому из нас плохими либо хорошими качествами, ни уровнем интеллекта, ни восприимчивостью. Возможно, прихоть Итк, или же он хотел свести общение до необходимого минимума. Но, как бы там ни было, он говорил только с некоторыми из нас. Я видел, что Порталес ничего не почувствовал, а лицо старого Леуса расплылось от восторга, и я понял, что он тоже получил сообщение. 	Существо общалось с нами телепатически. Меня это не удивило, не смутило и даже не шокировало. Происходящее казалось естественным. Все соответствовало облику и происхождению Итк, его ауре и способу появления. 	Он говорил с нами. 	А потом, когда все кончилось, мы взобрались на возвышение и отцепили крепления, на которых держалась стеклянная клетка: мы знали, Итк в состоянии покинуть ее в любой момент, если пожелает. Итк проявил интерес, решил познакомиться с нами, прежде чем сгореть, как его соплеменники. Он захотел узнать о нас, крохотном земном народце, он решил удовлетворить свое любопытство и сделать остановку, перед тем как сгореть. Это было именно любопытно, поскольку когда его соплеменники посещали Землю в последний раз, на ней не было существ, способных выходить в космос, даже на столь мизерные расстояния. 	Но теперь пора было возвращаться, и Итк завершил свое недолгое путешествие. К этой цели вел невообразимо долгий путь, и, как бы ни было интересно, Итк спешил присоединиться к своим сородичам. 	Поэтому мы открыли клетку, которая не могла стать преградой существу, способному оказаться вне ее, как только пожелает. Пока же Итк был в ней... Нет, уже не был. Исчез! Небо горело. 	Добавилась еще одна булавочная головка, скользнувшая вниз сквозь атмосферу и вспыхнувшая факелом. Итк перестал существовать. 	Он оставил нас. 	В тот же вечер Карл Леус выбросился с тридцать второго этажа небоскреба в Вашингтоне. Из тех, кто слушал Итк, умерло еще девять человек. В тот же день. Хотя я был не готов, но и во мне притаилась смерть. Чувство опустошенности, тщетности и безнадежности. Я вернулся в обсерваторию и попытался отделаться от воспоминаний обо всем, что передал Итк в мой разум, посеял в мою душу. Будь я более восприимчив, как Леус и девять других, я тоже неминуемо покончил бы с собой. Но я другого сорта. Они в полной мере осознали глубину сказанного инопланетянином. Это их так взволновало, что они поплатились за это жизнью. Я не мог понять их поступок. 	Узнав об этом, ко мне завалился Порталес. 	- Они... они сами себя убивают, - пробормотал он. Мне стало дурно от его мелочной назойливости. Оплакивая их, я ничуть не интересовался его страхами. 	- Да, они покончили с собой, - устало согласился я, не отводя взгляда от сверкающего неба над обсерваторией. Казалось, уже наступила ночь. Ночь, светлая как день. 	- Но почему? Почему они так делают? 	Я заговорил, прислушиваясь к собственным мыслям. Я-то знал, почему так произошло. 	- Из-за того, что сказало это существо. 	- Разве оно что-то говорило? 	- Оно говорило, но не все его слышали. 	- Оно говорило с тобой? 	- С некоторыми из нас. С Леусом, с теми, кто распрощался с жизнью, да и с остальными. Я выслушал его. 	- Но почему я ничего не слышал? Я же там был! 	Я пожал плечами. Он не слышал, вот и все. 	- Ладно, что оно говорило? Расскажи, - потребовал мой ассистент. 	Я повернулся, посмотрел на него. "Может это произведет на него впечатление? Нет, - решил я, - скорее всего нет. И хорошо. Хорошо для него, хорошо для других, ему подобных. А ведь без них Человечество перестало бы существовать". Я решил рассказать. 	- Лемминги, - пояснил я. - Слышал о леммингах? Без каких-либо причин, благодаря каким-то глубинным, инстинктивным побуждениям, они устремляются друг за другом и гибнут, губят себя, падая в пропасть. Друг за другом они стремятся к гибели. Видовая необходимость. То же самое с этим созданием и его народом. Они прошли через метагалактики, чтобы здесь покончить с собой. Они собрались совершить массовое самоубийство в нашей Солнечной системе. Вспыхнуть в атмосферах Марса, Венеры и Земли и умереть, вот и все. Просто умереть. 	Его лицо окаменело. Я видел, он понял меня. Но какое это имело значение? Ведь не это же заставило Леуса и остальных покончить с собой, не это расстроило меня. Побуждение одного народа не соответствует побуждениям другого. 	- Но... но... я не понимаю... 	Я перебил его: 	- Это то, что сказал Итк. 	- Но почему они явились умирать сюда? - растерянно спросил он. - Почему именно сюда, а не в какую-то другую звездную систему или галактику? 	Об этом Итк тоже рассказал. О том, чему мы удивлялись, проклиная себя за этот вопрос. И ответ Итка оказался самым простым. 	- Потому что, - проговорят я медленно и мягко, - это - край Вселенной. 	На лице моего собеседника отразилось непонимание. Я видел, что эта концепция выше его разумения. Солнечная Система, система Земли оказалась, если говорить точно, краем Света. Вроде как в плоском мире, по которому плыли моряки Колумба, плыли в ничто. Конец всего. В одну сторону лежала Вселенная со своими законами... и они - народ Итк - правили ею. Она принадлежала им, могла бы принадлежать им вовеки. Но они имели расовую память, впечатанную в каждый эмбрион, в каждое существо их народа, и потому они никогда не деградировали. Как у любой породы леммингов, появлялось новое поколение, которому предстояло просуществовать тысячелетия - и уйти намного вперед. 	И они отправлявшись в путь, двигавшись до тех пор, пока не оказывались здесь, чтобы сгореть в нашей атмосфере. И еще управлять всем тем, что нужно, чтобы осуществить свое намерение. 	А потому для нас, активных, ненасытных, любопытных, ищущих и странствующих землян, чья жизнь связана с поисками знаний, с жаждой знания, нам ничего не осталось. Только мусор нашей собственной звездной системы. А кроме этого - ничего. 	Мы находимся на грани смерти. И не будет никаких межзвездных путешествий. Не потому что мы не можем. Мы могли бы отправиться к звездам. Но теперь выяснилось, что нас должны допустить к ним. Это была Их Вселенная, так что мы, на Земле, оказались на задворках. 	Не зная, чем это обернется, Итк говорил без злых намерений, но для многих из нас его рассказ прозвучал трубным гласом. Для тех, кто мечтал, кто желал большего, чем Порталес. 	Я отвернулся от него и поднял взгляд к небу. Небо пылало. 	Я поплотнее сжал в кармане пузырек со снотворным. Слишком уж тут светло.
 Харлан Эллисон РАЗРУШИТЕЛЬНАЯ СИЛА
 	"журнал Если 7 1997": Аннотация
 	Всегда кто-то кого-то обижает. Эмоции, 4 миллиарда настроений гудят, копятся заряды гнева и когда пробьет... Тогда каждый - немного тот самый Толливер, кого обидели!.. Вы сейчас никого не обижаете ;) ? 	Tolin, Лавка Миров. http://lavka.lib.ru
 	"...словом, нахалтурил, как только мог. Это было первой ошибкой. 	И за весь этот кошмар он еще содрал с Фреда Толливера лишних девять тысяч долларов. Это была вторая ошибка. 	Фред Толливер позвонил Уильяму Шлейхману. Он говорил очень мягко, чуть ли не извиняясь - настоящий джентльмен никогда не позволяет себе выразить досаду или гнев. Он ограничился вежливой просьбой к Уильяму Шлейхману: прийти и исправить работу. 	Шлейхман расхохотался прямо в телефонную трубку, а потом сообщил Толливеру, что контракт выполнен до последней буквы и никакие дополнительные работы не предусмотрены. Это была третья ошибка."
 Харлан Эллисон 		 РАЗБИЛСЯ, КАК СТЕКЛЯННЫЙ ДОМОВОЙ
 	Наконец, спустя восемь месяцев, Руди все-таки нашел ее в огромном отвратительном доме на Вестерн-авеню в Лос-Анжелесе, где она жила со всеми подряд. Не только с Джоном, а просто со всеми. 	В ноябре в Лос-Анжелесе к концу дня становится необыкновенно холодно, слишком холодно даже для осени в таком близком к Солнцу месте. Он прошел по тротуару и остановился перед домом. Дом был готически уродлив, и проржавевшая газонокосилка торчала посреди недокошенного газона. Скошенная трава была свалена в направлении двух многоквартирных домов, которые с обеих сторон нависали над приземистым зданием, (Однако странно... Многоквартирные дома выше, старый дом съежился между ними и все же каким-то образом господствовал над ними. Очень странно.) 	Окна второго этажа забиты картоном. 	У входа перевернутый детский автомобильчик. 	Парадный вход украшен причудливой резьбой. 	Тьма, кажется, тяжело дышит. 	Руди поправил дорожную сумку. Этот дом пугал его. Им овладела неописуемая паника, он напряг мощные мускулы спины и тяжело дышал. Он посмотрел на темнеющее небо в поисках выхода, но идти можно было только вперед. Здесь была Кристина. 	Дверь отворила незнакомая девушка. 	Она смотрела на него молча, длинные светлые волосы наполовину скрывали ее лицо. 	Когда он вторично спросил о Крис, девушка облизнула губы, и щека ее дернулась от тика. Руди со вздохом опустил сумку. "Мне нужна Крис", - настойчиво повторил он. 	Блондинка повернулась и прошла в сумрачный коридор ужасного старого дома. Руди остался в открытой двери, и вдруг, как будто уход блондинки сломал преграду, в лицо ему, как плевок, ударила волна едкого запаха. Марихуана. 	Он инстинктивно вдохнул, и голова его закружилась. Он отступил на лужайку, освещенную последним лучом заходящего солнца, падавшим из-за соседних домов. Но солнце зашло, а голова у него по-прежнему гудела. И он пошел вперед, таща за собой сумку. 	Он не помнил, закрыл ли за собой дверь, но, когда он обернулся, дверь была закрыта. 	Он отыскал Крис в темном чулане на третьем этаже. Она лежала у стены и гладила левой рукой полинявшего розового кролика, а правую руку прижимала ко рту, всасывая с мизинца последние капли наркотика. Чулан был наполнен бесчисленными запахами: грязные потные носки пахли как пригоревшее жаркое, старый шерстяной жакет от сырости подернулся плесенью, швабра, покрытая пылью и грязью, пучки полусгнивших трав... 	- Крис? 	Она медленно подняла голову и увидела его. Ее глаза долго оставались бессмысленными, и наконец она расплакалась. 	- Уходи! 	В темноте над головой среди тишины и шорохов старого дома Руди услышал сильные удары кожистых крыльев, которые быстро исчезли. 	Руди наклонился к ней. Сердце готово было выскочить из груди. Он отчаянно хотел коснуться ее, поговорить с ней. 	- Крис... пожалуйста... Она отвернулась и рукой, гладившей кролика, неловко попыталась ударить его, но промахнулась. 	Руди мог бы поклясться, что слышит, как где-то слева, дальше по коридору, кто-то считает золотые монеты. Но когда он выглянул из чулана и прислушался, в коридоре было тихо. 	Крис с жалкой улыбкой пыталась заползти глубже в чулан. Он вернулся и с трудом протиснулся к ней. 	- Кролик, - сказала она пустым бесцветным голосом. - Ты раздавишь кролика. 	Он оглянулся. Правое колено его упиралось в мягкую розовую головку. Он вытащил зверька из-под колена и бросил в угол чулана. Крис с отвращением смотрела на него. 	- А ты не изменился, Руди. Уходи. 	- Я пришел из армии, Крис, - мягко сказал он. - Меня отпустили по состоянию здоровья. Я хочу, чтобы ты вернулась, Крис. 	Она не слушала его, но отползла еще глубже в чулан и закрыла глаза. Его губы несколько раз вздрогнули, как бы пытаясь произнести слова, которые он говорил много раз. Но он ничего не сказал, а только закурил и сел у двери чулана, ожидая, когда она вернется к нему. Он восемь месяцев ждал этого, ждал ее возвращения, с тех самых пор, как она написала ему в армию, что уходит жить с Джоном в доме. 	Он услышал странные звуки, как будто что-то крошечное поднялось на площадку со второго этажа и пряталось в тени. Это что-то стеклянно захихикало, как будто кто-то слегка притронулся к клавесину. Руди знал, что смеются над ним, но не смог сдвинуться с места. 	Крис открыла глаза и взглянула на него с ненавистью. 	- Зачем ты пришел сюда? 	- Но ведь мы должны были пожениться. 	- Убирайся отсюда. 	- Я люблю тебя, Крис. 	Она ударила его ногой. Было не больно. Он медленно попятился из чулана. 	Джон был внизу, в гостиной. Блондинка, открывшая дверь, пыталась стащить с него брюки. Он отнекивался и пытался отстранить ее дрожащей слабой рукой. На полке стоял проигрыватель и вертелась пластинка с "Большой ярко-зеленой машиной для удовольствий" Саймона и Гарфункеля. 	- Плавится, - негромко сказал Джон. - Плавится, - и он указал на большое тусклое зеркало над каминной доской. Камин был забит полуобгоревшими пакетами из-под молока, обертками конфет, старыми газетами и кошачьим пометом. 	- Плавится!!! - внезапно взревел Джон и откинулся, закрыв глаза. 	- Заткнись! - сказала блондинка, прекращая, наконец, свои попытки. 	- Что с ним? - спросил Руди. 	- Чего-то нализался. 	- Но что же с ним? 	Она пожала плечами. 	- Говорит, у него тает лицо. 	- Марихуана? 	Блондинка с неожиданным подозрением взглянула на него. 	- Эй, а ты кто такой? 	- Друг Крис. 	Она еще глядела на него, но плечи ее опустились, тело расслабилось, и Руди понял, что она поверила ему. 	- Я думала, ты из этих, которые все разнюхивают, знаешь? Ну, из полиции. 	На стене за ее спиной висел плакат, на нем выгорела полоса, которой ежедневно касалось солнце. Руди с беспокойством оглянулся. Он не знал, что делать. 	- Я должен был жениться на Крис. Восемь месяцев назад. 	- Хочешь подкрепиться? - спросила девушка. - Я с утра только кока-колу пила и уже вся скукожилась. 	Новая пластинка опустилась на диск, и Маленький Стив заиграл на гармони и запел "Я родился, чтобы любить тебя". 	- Я был обручен с Крис, - печально сказал Руди. - Мы должны были пожениться, когда я закончу курс. Но она решила уйти сюда с Джоном. Я ждал восемь месяцев. А теперь я пришел из армии. 	- Так будешь есть? 	Она подложила под себя сатиновую подушку с надписью "На память о Ниагара-Фоллз. Нью-Йорк". 	Когда он вернулся в гостиную, Джон сидел на диване и читал "Игру в бисер" Гессе. 	- Джон? - сказал Руди. Джон поднял голову. Ему потребовалось какое-то время, чтобы узнать Руди. Узнав, он хлопнул рукой по дивану рядом с собой. Руди подошел и сел. 	- Эй, Руди, где ты был? 	- В армии. 	- Ого! 	- Да, это было ужасно. 	- Все кончено? 	- Да. По здоровью. 	- Это хорошо. 	Они посидели молча. Потом Джон вдруг закивал головой и сказал самому себе: 	- Похоже, ты не очень-то устал. 	- Послушай, Джон, что с Крис? Ты знаешь, мы должны были пожениться. 	- Она где-то здесь, - ответил Джон. 	Из кухни, расположенной за столовой, где под столом спала блондинка, доносились дикие звуки, будто кто-то рвал мясо. Это продолжалось уже долго. Руди взглянул в окно. Человек в сером костюме разговаривал с двумя полицейскими. 	- Джон, Крис может уйти? 	Джон сердито посмотрел на него. 	- Послушай, парень. Никто не держит ее здесь. Просто она к нам привыкла. Сам спроси у нее. А меня не трогай! 	Полицейские шли к дверям. Руди встал, чтобы открыть им. Они улыбнулись, увидев его мундир. 	- Чем могу вам помочь? - спросил Руди. 	Первый полицейский спросил: 	- Вы здесь живете? 	- Да. Меня зовут Рудольф Бекель. 	- Мы хотели бы войти и поговорить с вами. 	- У вас есть ордер на обыск? 	- Мы хотим не обыскивать, а только поговорить. Вы служите в армии? 	- Только что демобилизовался. Вернулся к семье. 	- Мы можем войти? 	- Нет, сэр. 	Второй полицейский выглядел беспокойно. 	- Этот дом называют "Холм"? 	- Кто называет? 	- Соседи. Они говорят, что здесь что-то происходит. 	- Вы что-нибудь слышите? 	Полицейские поглядели друг на друга. Руди добавил: 	- Здесь всегда тихо. Моя мать умирает от рака кишечника.
 	Они примирились с его присутствием, потому что он умел разговаривать с людьми из внешнего мира. Кроме Руди, который покупал продукты, никто не выходил из Холма. Здесь всегда было тихо. 	Только иногда в задней комнате, где раньше было помещение для прислуги, слышалось рычание, да из подвала доносились всплески и звуки ударов чего-то мокрого о кирпич. Это была замкнутая маленькая вселенная, ограниченная на севере ЛСД, на юге мескалином, на западе напитками и на востоке амфетамином. В Холме жило одиннадцать человек. Одиннадцать - и Руди. 	Он бродил по комнатам и изредка встречал Крис, которая не разговаривала с ним. Лишь однажды она спросила, интересует ли его что-нибудь, кроме любви. Он не нашел, что ответить, и просто сказал: "Крис, пожалуйста", а она обругала его и направилась к лестнице на чердак. 	Руди слышал доносившийся с чердака визг, как будто кричала мышь, которую разрывали на части. В доме жило много кошек. 	Он не знал, почему находится здесь, и не понимал, почему она не хочет уходить. У него постоянно гудело в голове. Ему казалось, что если он найдет нужное слово, Крис пойдет с ним. Он разлюбил свет. От света болели глаза. 	С ним почти не разговаривали. 	Руди стал их единственной связью с внешним миром. Он написал своим родителям, в банк, еще куда-то, и начали приходить деньги. Немного, но достаточно для того, чтобы покупать продукты и платить за дом. Он хотел, чтобы Крис была добра к нему. 	И все настояли, чтобы Крис была добра к нему. Она стала спать с ним в маленькой комнатке на втором этаже, где Руди оставил свою сумку. Тут на кровати он проводил большую часть дня, если не нужно было выходить из Холма, и читал в старых газетах криминальную хронику. И к нему приходила Крис, и они занимались любовью. 	Однажды ночью она убедила его, что этим нужно заниматься после ЛСД, и он проглотил две большие желатиновые капсулы. Крис лежала, как огромная, в шесть миль длиной, конфета, а он превратился в медную проволоку, заряженную электричеством, и пронзил ее плоть. Она извивалась в его электрическом потоке и становилась все мягче. Он погружался в эту мягкость и с восторгом наблюдал, в какие сложные узоры выстраивались встающие ему навстречу в тумане слезинки. Он медленно опускался, все время поворачиваясь, удерживаемый голубым шепотом, обвивавшим его тело, как паутина. Звук ее дыхания во влажной пещере подушки звучал низко, он касался ее кончиками пальцев, и она дышала еще тяжелее, ее дыхание поднимало его, а он все опускался, слабея, в обволакивающей мускусной сладости. 	Под ним что-то начало пульсировать, что-то тонко взвизгивало, и он боялся опускаться. Он почувствовал страх. Паника охватила его, горло у него сжалось, он вцепился в оболочку, и она разорвалась в его руках. Он падал все быстрее и быстрее! 	Фиолетовый взрыв взметнул все вокруг, зарычал зверь, который искал его, но имени которого он не знал. Он услышал ее крик, она извивалась под ним, и ужасное чувство крушения охватило его... 	И наступила тишина. 	Она длилась мгновение. 	Потом зазвучала мягкая музыка. Они лежали в жаркой маленькой комнатке, касаясь друг друга, и спали. Долгие, долгие часы... 	После этого Руди стал редко выходить на свет. В магазины он ходил по вечерам, укрываясь в тени. По ночам он выбрасывал мусор, подметал тротуар и подстригал траву на лужайке ножницами, потому что шум косилки раздражал соседей. Теперь они не жаловались, потому что в Холме всегда было тихо. 	Руди начал сознавать, что уже давно не видит одиннадцать молодых обитателей Холма. Но звуки вверху, и внизу, и вокруг него слышались в доме все чаще. 	Одежда стала ему велика. Он носил лишь трусы. Руки и ноги его болели. Костяшки пальцев распухли и покраснели. 	У него постоянно гудело в голове. Он все время читал старые газеты. Он помнил, что когда-то у него был гараж, но это было так давно. Когда в Холме отключили электричество, это его не обеспокоило, потому что он предпочитал темноту. Но нужно было сообщить об этом одиннадцати. 	Он не нашел их. 	Они исчезли, но Крис должна быть где-то здесь. 	Он услышал хлюпающие звуки в подвале и стал спускаться в мягкую темную тишину. Подвал был затоплен. Здесь был один из одиннадцати, Тедди. Он висел на скользкой верхней перекладине подвала, мягко пульсировал и светился слабым зеленоватым светом. Резиновую руку он опустил в воду, и она вяло покачивалась на волнах. Потом что-то приблизилось к ней. Он сделал резкое движение, вытащил существо, извивающееся в его резиновой хватке, медленно и осторожно поднес к стене и ударил о кровавое пятно. Существо ужасно завизжало, и Руди услышал сосущие и глотающие звуки. 	Он поднялся по лестнице. На первом этаже он увидел блондинку, которую звали Адриана. Она лежала, худая и белая, как скатерть, на столе, а трое остальных впивались в нее зубами, и из гнойных карманов, которые когда-то были ее грудями и ягодицами, брызгала зеленая жидкость. Они пили эту жидкость, и лица у них были бледные, а глаза как пятна сажи. 	Когда Руди поднимался на второй этаж, его чуть не сбил Виктор, летевший на тяжелых кожистых крыльях. В зубах он нес кошку. 	Он нашел Крис на чердаке. Она разбила череп существу, хихикавшему, как клавикорды, и теперь всасывала его влажный мозг. 	- Крис, мы должны уйти, - сказал он ей. Она щелкнула его длинным острым грязным ногтем. Он зазвенел, как хрусталь. 	На стропилах чердака сидя спал Джон. Челюсти его были вымазаны зеленым, а на когтях было что-то вязкое. 	- Крис, пожалуйста. 	Голова его гудела. 	Уши горели. 	Крис высосала последние капли мозга и почесала вялое тело мохнатыми лапами. Она присела на корточки и подняла длинную волосатую морду. 	Руди побежал. 	Он бежал, наклонившись вперед, упираясь костяшками в пол. За его спиной рычала Крис. Он сбежал на второй этаж, потом на первый. 	Чтобы увидеть себя в зеркале в лунном свете, падавшем в окно, он стал взбираться по стулу на камин. На окне сидела Наоми и длинным языком ловила мух. 	Он отчаянно карабкался, потому что хотел себя увидеть. И, стоя перед зеркалом, он увидел, что стал прозрачным и пустым внутри, что уши у него заострились и на их кончиках появились кисточки волос, что глаза у него стали огромными и болели от света. 	И тут он услышал рычание. 	Маленький стеклянный домовой повернулся, а оборотень поднялся на задних лапах и коснулся его, и он зазвенел, как хрусталь. 	Оборотень спросил: 	- Интересует тебя что-нибудь, кроме любви? 	- Пожалуйста, - взмолился маленький стеклянный домовой, но большая мохнатая лапа разбила его на миллион радужных обломков, и когда эти обломки разлетелись по замкнутой вселенной Холма, тьма начала сочиться из молчаливых деревянных стен...
 Харлан Эллисон (ELLISON, Harlan) РАЗРУШИТЕЛЬНАЯ СИЛА
 	Уильям Шлейхман произносил свою фамилию как "Шляйхманн", но многие из тех несчастных, которым он делал ремонт, называли его не иначе, как "Шлюхман". 	Он спроектировал и построил новую ванную для гостей в доме Фреда Толливера. Толливеру было чуть за шестьдесят, он только что вышел на пенсию после долгой активной жизни студийного музыканта и имел глупость верить, что пятнадцать тысяч годовой ренты обеспечат ему комфорт. Шлейхман же наплевал на все исходные спецификации, подсунул дешевые материалы вместо полагавшихся по правилам, провел дешевые японские трубы вместо гальванизированных или труб из напряженных пластиков, срезал расходы на труд, нанимая нелегальных иммигрантов и заставляя их работать от зари до зари, - словом, нахалтурил, как только мог. Это было первой ошибкой. 	И за весь этот кошмар он еще содрал с Фреда Толливера лишних девять тысяч долларов. Это была вторая ошибка. 	Фред Толливер позвонил Уильяму Шлейхману. Он говорил очень мягко, чуть ли не извиняясь - настоящий джентльмен никогда не позволяет себе выразить досаду или гнев. Он ограничился вежливой просьбой к Уильяму Шлейхману: прийти и исправить работу. 	Шлейхман расхохотался прямо в телефонную трубку, а потом сообщил Толливеру, что контракт выполнен до последней буквы и никакие дополнительные работы не предусмотрены. Это была третья ошибка. 	Шлейхман сказал чистую правду. Инспекторов подмазали, и они приняли работу на законных основаниях согласно строительным кодексам. Формально Шлейхман был чист, и против него нельзя было выдвинуть никакого иска. С точки зрения профессиональной этики - другое дело, но это Шлейхмана волновало не более прошлогоднего снега. 	Как бы там ни было, а Фред Толливер остался при своей ванной комнате для гостей, со всеми ее неровностями, швами и трещинами, пузырями винилового пола, обозначающими утечки горячей воды, и трубами, завывавшими при открывании кранов - точнее, они выли, если краны все-таки удавалось открыть. 	Фред Толливер неоднократно просил Шлейхмана исправить работу. Наконец Белла, жена Уильяма Шлейхмана, часто отвечавшая на деловые звонки мужу (сэкономить пару баксов, не нанимая секретаршу, - святое дело!), перестала его соединять. Фред Толливер мягко и вежливо попросил ее: 	- Будьте добры сообщить мистеру Шлейхману (он так и произнес: "Шлейхману"), что я очень недоволен. Доведите, пожалуйста, до его сведения, что я это дело так не оставлю Он поступил со мной ужасно. Это непорядочно и нечестно. 	А она тем временем жевала резинку и любовалась ногтями. Все это она слыхала и раньше, поскольку была замужем за Шлейхманом уже несколько лет. Всегда одно и то же, каждый раз. 	- Слушайте, вы, мистер Тонибар или как вас там, что вы ко мне пристали? Я тут работаю, а не командую. Могу ему передать, что вы опять звонили, и все. 	- Но вы же его жена! Вы же видите, как он меня ограбил! 	- Так от меня-то вы чего хотите?! Я ваши глупости слушать не обязана! 	Тон у нее был скучающий, высокомерный, крайне пренебрежительный тон - как будто он был чудак, какой-то сдвинутый, требующий неизвестно чего, а не того, что ему должны. Тон подействовал, как бандерилья на уже взбешенного быка. 	- Это просто жульничество! 	- Ну скажу я ему, скажу! Господи, вот привязался. Все, кладу трубку. 	- Я вам отплачу! Я найду управу... 	Она с размаху бросила трубку, щелкнула в раздражении резинкой во рту и принялась разглядывать потолок. И даже не позаботилась передать мужу, что звонил Толливер.
 	И это была самая большая ошибка. 	Танцуют электроны. Поют эмоции. Четыре миллиарда настроений гудят, как насекомые. Коллективный разум улья. Эмоциональный гештальт. Копятся и копятся заряды, сползая к острию в поисках самого слабого места, которое пробьет разряд. Почему здесь, а не там? Вероятность, тончайшая неоднородность. Вы, я, он или она. Каждый, всякий, любой, кто был рожден, или кто-то, чей гнев достиг в тот момент критического напряжения. 	Каждый - Фред Толливер. Эмоциональный разряд масс. 	Подъезжая к бензоколонке, он переключил передачу на нейтральную и заглушил мотор. Вытащив изо рта трубку, Шлейхман бросил подоспевшему служителю: 	- Привет, Джин. Экстрой заправь, ладно? 	- Извините, мистер Шлейхман, - у Джина был чуть опечаленный вид, - но вам я бензина продать не могу. 	- Что за черт? У вас что, все кончилось? 	- Нет, сэр. Вчера вечером залили баки под самую горловину. Просто я не могу продать вам бензин. 	- Какого черта?! 	- Фред Толливер не желает, чтобы я это делал. 	Шлейхман уставился на работника заправки. Конечно, он не расслышал. На этой станции он заправлялся уже одиннадцать лет и понятия не имел, что они знают этого пролазу Толливера. 	- Джин, не будь идиотом. Заправляй чертов бак! 	- Простите, сэр. Для вас бензина нет. 	- Да кто он тебе, этот Толливер? Родственник или что? 	- Нет, сэр. Я с ним не знаком. Появись он здесь прямо сейчас, я бы его не узнал. 	- Так какого же... Да я... Да ты... 	Но Шлейхману не удалось убедить Джина качнуть хотя бы литр в бак своего роллса. 	Как не удалось заправиться и на шести остальных заправках по той же улице. И когда бензин уже кончался, Шлейхману только и оставалось, что свернуть к тротуару. 	Увы, бензин закончился как раз посреди бульвара Вентура. Подъехать к бровке тоже не удалось - движение, еще секунду назад слабое, вдруг стало таким плотным, что пальца не просунешь. Шлейхман бешено завертел головой, выискивая путь, но из потока было не выбраться. 	Изрыгая ругательства, он поставил нейтральную передачу, опустил окно, чтобы взяться за руль снаружи, и вышел из замолкшей машины. Хлопнув дверью и кляня Фреда Толливера на чем свет стоит, он сделал первый шаг. Раздался мерзкий треск раздираемой ткани - пятисотдолларовый тончайшего сукна пиджак защемило замком. 	Изрядный лоскут пиджака, мягкого, как взгляд лани, сшитого на заказ в Париже, самого любимого пиджака цвета опавших листьев, обвис, словно половая тряпка. Шлейхман даже всхлипнул от досады. 	- Да что же это творится?! - рявкнул он так, что прохожие стали оглядываться. Это был не вопрос, а проклятие. В ответ раздался раскат грома. Лос-Анджелес лежал в тисках двухлетней засухи, но сейчас над головой громоздились черные тучи. 	Шлейхман потянулся через окно, попробовал повернуть руль к тротуару, но при выключенном моторе руль с механической тягой повернуть было трудно. Он напрягся... сильнее... и что-то хрустнуло у него в паху! Ноги свела дикая боль, и Шлейхман согнулся пополам. 	Перед глазами вспыхнули и поплыли круги. Он неуклюже затоптался на месте, прижав обе руки к источнику боли. Страдания выжимали мучительные стоны. Шлейхман прислонился к машине - что-то он себе явно повредил. Через несколько минут ему кое-как удалось разогнуться. Рубашка пропиталась потом, дезодорант выветрился. Справа и слева его объезжали автомобили, водители которых осыпали его ругательствами. Надо было выводить роллс середины улицы. 	Держась одной рукой за низ живота, в лохмотьях, оставшихся от пиджака, Шлейхман по плечо засунул руку в машину, схватился за руль и снова напрягся. На этот раз рулевое колесо медленно повернулось. Шлейхман приноровился, превозмогая пульсирующую в паху боль, поднажал плечом на стойку окна и попробовал сдвинуть своего бегемота. Мелькнула мысль о преимуществах легких спортивных автомобилей. Машина качнулась на сантиметр вперед - и скользнула обратно. 	Едкий пот заливал глаза. Шлейхман, злясь на весь мир, толкал машину изо всех сил, насколько позволяла боль. Проклятая железяка не двигалась с места. 	Все, он сдался. Нужна помощь. Помощь! 	Он стоял за своей машиной посреди улицы, лохмотья пиджака трепал ветер, а запах от Шлейхмана шел такой, будто его уже год как забыли выбросить. Бедняга изо всех сил махал свободной рукой, призывая на помощь, но никто и не думал останавливаться. Над долиной прокатывался гром, а там, где лежали, страдая от жажды, Ван-Нюйс, Панорама-сити и Северный Голливуд, ветвясь, вспыхивали молнии. 	Автомобили летели прямо на него и сворачивали в последний момент - как матадоры, выполняющие сложную фигуру. А некоторые даже прибавляли скорость, и водители, нависая над рулем, скалились, как бешеные звери, готовые его растерзать. Какой-то датсун прошел так близко, что своим боковым зеркалом пропахал внушительную борозду в свежем лаке вдоль всего правого борта роллса. Никто не остановился. Только какая-то толстуха высунулась из окна, пока ее муж давил на газ, и что-то злобно выкрикнула. Долетело лишь слово "Толливер". 	В конце концов машину пришлось бросить посреди улицы с распахнутым, как рот голодной птицы, капотом. 	До офиса оставалась миля. Надо добраться туда и позвонить в Автомобильный клуб - пусть пришлют буксир до бензоколонки и там заправят машину. 	Толливер, гад! Черт бы побрал старого хрыча! 	В офисе никого не было. 	Это выяснилось не сразу, потому что в лифт попасть ему не удалось. Шлейхман стоял перед дверями, переходил от одних к другим, но стоило ему остановиться перед лифтом, как тот неизменно застревал на втором этаже. И только если появлялись другие пассажиры, лифт спускался, причем всегда не тот, перед которым стоял Шлейхман. Если он пытался подскочить к пришедшему лифту, дверь быстро, как будто ведомая разумной злой волей, закрывалась перед ним. Так продолжалось минут десять, пока Шлейхман не понял наконец, что происходит что-то ужасное и необъяснимое. 	Пришлось идти по лестнице. (Там он поскользнулся и до крови ободрал правое колено, а каблук застрял в какой-то щели и оторвался напрочь). 	Хромая, как инвалид, в болтающихся лохмотьях бывшего пиджака, держась за пах, Шлейхман добрался до одиннадцатого этажа и попытался открыть дверь. 	Впервые за всю тридцатипятилетнюю историю здания она была заперта. Шлейхман ждал пятнадцать минут, пока какая-то секретарша не выскочила, будто ошпаренная, прижимая к груди кипу бумаг. Он все же успел ухватить дверь, пока пневматическая пружина ее не захлопнула. Он ворвался на этаж, словно путник, в бескрайней пустыне чудом нашедший оазис, и устремился в офис фирмы "Шлейхман констракшн корпорейшн". 	Офис был пуст. 	Но не заперт. Наоборот, широко распахнутые двери гостеприимно зазывали воров. Ни приемщиц, ни оценщиков, и даже Белла, его жена, которая служила секретаршей, тоже где-то болталась. 	Впрочем, она хоть записку оставила. Записка гласила: 	"Я от тебя ухожу. Когда ты это прочтешь, я уже побываю в банке и сниму деньги с нашего счета. Искать меня не надо. Пока". 	Шлейхман сел. Он ощутил приближение чего-то, что с уверенностью назвал бы мигренью, хотя никогда в жизни мигренями не страдал. Как говорится, "Хоть стой, хоть падай". 	Сомнений у Шлейхмана уже не оставалось. Он получил более чем достаточно доказательств, что мир охвачен какой-то злой и явно антишлейхмановской волей. Эта воля все время старается до него добраться... уже добралась на самом деле, и вполне упорядоченная комфортабельная жизнь превратилась в кучу мерзкого, гнусного собачьего дерьма. 	И эта сила называлась Толливер. 	Фред Толливер... Но каким образом? 	Вопрос был риторическим. Творилось что-то необъяснимое. Никто из знакомых и незнакомых, ни Джин на бензоколонке, ни люди в автомобилях, ни Белла, ни его служащие, тем более дверца автомобиля или лифты здания вообще не знали, кто такой Толливер! Белла, положим, знала, но что ей до Толливера? 	Ладно, с Беллой более или менее ясно. Значит, она все-таки не простила ему тот совершенно несерьезный эпизод с лаборанткой из Маунт-Синая. Ну и стоило из-за пустяка ломать хорошую жизнь? Черт бы побрал этого Толливера! 	Шлейхман хлопнул ладонью по столу, слегка промахнулся, попал по краю и загнал в ладонь огромную занозу, а пачка телеграмм подпрыгнула и рассыпалась по столешнице и по полу. 	Завывая от боли, он высасывал занозу из ладони, пока та не вышла. Одной из телеграмм обернул ладонь, пытаясь унять кровь. 	А в телеграммах-то что? 	Шлейхман открыл первую. "Бэнк оф Америка", Беверли-Хиллз, филиал 213, имел удовольствие известить его, что они желают потребовать назад полученные им ссуды. Все пять, пожалуйста. Открыл вторую телеграмму. Его брокер с радостью информировал, что все шестнадцать пакетов акций, на которых он играл (естественно, на разнице курсов без предварительной оплаты), резко упали за нижний край списка главных акций, и если господин Шлейхман не явится сегодня до полудня с семьюдесятью пятью тысячами долларов, его портфель будет ликвидирован. Стенные часы показывали без четверти одиннадцать (а не остановились ли они?). Открыл третье послание. Классификационный экзамен он завалил; сам Вернер Эрхард лично прислал уведомление, где тоном, который Шлейхман счел неуместно злорадным, сообщал, что Шлейхман "не обладает сколько-нибудь значительным потенциалом, который стоило бы развивать". Четвертая телеграмма. Из Маунт-Синая сообщали результат реакции Вассермана - положительная. Пятая. Налоговая инспекция с ума сходила от радости, извещая, что планирует провести аудиторскую проверку его доходов за последние пять лет и ищет в налоговом законодательстве лазейку, чтобы проверить его доходы чуть ли не со времен Бронзового века. 	Там их было еще пять или шесть штук, этих депеш. Шлейхман даже не стал вскрывать конверты. Ему было абсолютно безразлично, кто там умер, и он не горел желанием узнать о последнем сообщении израильской разведки, что он, Шлейхман, есть не кто иной, как гестаповец Бруно Крутцмайер из Маутхаузена, по кличке "Мясник", лично ответственный за смерть трех тысяч цыган, профсоюзных деятелей, евреев, большевиков и демократов Веймарской республики. Не хотел он также знать, как министерство геодезических наблюдений и изучения береговой линии США с глубоким удовлетворением сообщит ему, что на том самом месте, где он сидит, сейчас разразится землетрясение и весь дом рухнет в центр Земли, в океан расплавленной магмы, в связи с чем страховка жизни мистера Шлейхмана аннулируется. 	Пусть себе лежат. 	Часы на стене остановились намертво. 	Потому что электричество отключили. 	Телефон не звонил. Шлейхман поднял трубку. Тоже глухо. 	Толливер! Толливер! Как он это все устроил? 	В упорядоченной Вселенной с землечерпалками, экскаваторами и армированным бетоном такое просто не может происходить. 	Шлейхман сидел, мрачно мечтая о самых разных казнях, которым он подверг бы этого старого сукина сына Толливера. 	Тут над ним взял звуковой барьер пролетавший "Боинг-747", и тяжелое зеркальное стекло в окне одиннадцатого этажа треснуло, зазвенело и рассыпалось по полу тысячами осколков. 	Не зная ничего о всемирном резонансе эмоций, в своем доме сидел Фред Толливер, охватив руками голову, неимоверно несчастный, осознающий только боль и гнев. Рядом с ним лежала виолончель. Он сегодня хотел поиграть, но все мысли были заняты этим ужасным Шлейхманом и той кошмарной ванной, да еще страшной болью в животе, которую вызывал гнев. 	Электроны резонируют. Эмоции тоже. 	Можно говорить о "несчастливых местах", о тех местах, где накапливаются эмоциональные силы. Те, кто видел тюрьму изнутри, знают, как пропитывают каждый камень ее стен чувства ненависти, лишений, клаустрофобии и собственной ничтожности. Эмоции попадают в резонанс и откликаются друг другу: в политической борьбе, на футбольном матче, в драке, на рок-концерте, в линчующей толпе. 	На Земле живут четыре миллиарда человек. Эти четыре миллиарда - отдельный мир, комбинация сложных систем, столь инертных в своем вековечном движении, что даже просто жить - значит, ежедневно выстаивать против неблагоприятных обстоятельств. Танцуют электроны. Поют эмоции. Четыре миллиарда, как резонирующие насекомые. Копится заряд, растет до предела поверхностного напряжения, заряд ищет выхода, ищет точку разряда: слабейшее звено, дефектное соединение, самый хрупкий элемент, Толливера, любого Толливера. 	Как удар молнии - чем сильнее на Толливере заряд, тем сильнее он рвется на волю. Гонятся в сумасшедшем танце электроны от мест наивысшей концентрации туда, где их меньше всего. Боль - электродвижущая сила, обида - электрический потенциал. Электроны перепрыгивают изоляционный слой любви, дружбы, доброты и человеколюбия. Мощь разряда освобождается. 	Знает ли громоотвод, что сбрасывает опасный электрический заряд? Может ли чувствовать лейденская банка? Засыпает ли вольтов столб, когда выработает весь ток? Ведомо ли точке, что через нее разрядились гнев и злость четырех миллиардов? 	Фред Толливер сидел, забыв про виолончель, охваченный отчаянием, обидой обманутого, мукой бессилия перед несправедливостью, болью, пожиравшей его желудок. Молчание вопило, оно было самой сильной эмоцией во всей Вселенной. Случайность. Это могло произойти с кем угодно. Или, как сказал Честертон: "Совпадения - каламбуры Провидения". 	Зазвонил телефон. Толливер не пошевелился. Телефон прозвонил снова. Толливер не двигался. В животе горела и клубилась боль. Отчаяние выжженной земли. Девять тысяч долларов дополнительной платы. Три тысячи семьсот по исходному контракту. Придется взять вторую закладную под дом. Пять месяцев работы сверх тех двух, в которые Шлейхман обещал уложиться. Семь месяцев грязи, цементной пыли и перемазанные рабочие, топающие через весь дом туда и обратно, оставляя где попало сигаретные окурки. 	"Мне шестьдесят два. Господи, я ведь уже старик. Еще минуту назад я был просто человек в возрасте, и вот - я развалина. Никогда я еще не чувствовал себя таким немощным. Хорошо, что Бетси не дожила, она бы плакала. Но так нельзя, это ужасно, что он со мной сделал. Я теперь старик, бедный старик, просто без денег, и не знаю, что мне делать. Он жизнь мою разрушил, просто убил меня. Мне никогда с ним не расквитаться. И с коленями все хуже, пойдут счета от врачей, может, придется обращаться к специалистам... Страховка такого не выдержит... Господи, что же мне делать?" 	Он был старым человеком, усталым пенсионером, который почему-то возомнил, что сможет устроить остаток своей жизни. Он рассчитал, что его средств как раз хватит. Но три года назад у него начались эти боли в коленях, и хотя они последние полтора года не усиливались, ему приходилось иногда просто падать, внезапно и нелепо падать: ноги вдруг начинало колоть так, будто он их обе отсидел. Он даже боялся думать об этих болях, чтобы они, не дай Бог, вернулись. 	Хотя на самом деле он не верил, что если о чем-то думать, то оно тут же и произойдет. В реальном мире так не бывает. Фред Толливер не знал о танце эмоций и о резонансе электронов. Он не догадывался о шестидесятидвухлетнем громоотводе, через который разрядились ужас и боль четырех миллиардов человек, беззвучно плакавших слезами Фреда Толливера, взывая о помощи, которая не приходит никогда. 	Телефон продолжал звонить. 	Толливер не думал о болях в коленях, последний раз посетивших его полтора года назад. Не думал, потому что не хотел, чтобы они вернулись. Сейчас они лишь чуть слышно пульсировали, и Толливер молил, чтобы не стало хуже. Он не хотел чувствовать иголки и булавки в мышцах. Он хотел вернуть свои деньги. Он хотел, чтобы прекратилось это чавканье под полом в ванной для гостей. Он хотел, чтобы Уильям Шлейхман все исправил. 	А трубку он все же снял. 	- Алло? 	- Это вы, мистер Толливер? 	- Да, я Фред Толливер. Кто говорит? 	- Ивлин Хенд. Вы так и не позвонили по поводу моей скрипки, а мне она понадобится в конце следующей недели. 	Он совсем забыл. Так злился на Шлейхмана, что из головы вылетела. Ивлин Хенд и ее сломанная скрипка. А ведь она ему заплатила вперед. 	- Ох, простите, ради Бога, мисс Хенд! У меня тут такой ужас случился, мне построили ванную для гостей и взяли лишних девять тысяч, а она никуда не годится... 	Он оборвал себя. Это все не относилось к делу. Смущенно закашлявшись, Фред Толливер продолжил: 	- Мисс Хенд, я перед вами виноват, мне очень стыдно. Я пока не брался за вашу скрипку. Но я помню, что она вам нужна через неделю... 	- Если считать со вчерашнего дня, мистер Толливер. Не в пятницу, а в четверг. 	- Да, конечно. Четверг. 	Приятная женщина эта мисс Хенд. Изящная, с тонкими пальцами и таким мягким, теплым голосом. Он даже подумал, не позвать ли ее пообедать: они могли бы ближе познакомиться. Ему нужно чье-то общество, особенно сейчас. Но, как и всегда, тихой мелодией прозвучала память о Бетси, и он ничего не сказал Ивлин Хенд. 	- Вы слушаете, мистер Толливер? 	- Да-да, конечно. Простите меня, я в последние дни очень замотался. Прямо сейчас займусь, вы, пожалуйста, не волнуйтесь. 	- Да, я несколько волнуюсь. - Она запнулась, как будто не решаясь продолжать, но потом сделала глубокий вдох и сказала: - Я вам заплатила вперед, так как вы говорили, что вам нужны деньги на материалы... 	Он не обиделся, а наоборот, очень хорошо ее понял. Ивлин Хенд сказала такое, что в других обстоятельствах было бы неуместно, но она очень переживала из-за своей скрипки и хотела, чтобы ее слова звучали твердо, но не резко. 	- Сегодня же ею займусь, обещаю вам, мисс Хенд. Инструмент был хороший. Если приступить к работе сегодня, то к сроку сделать можно, главное - не отвлекаться. 	- Спасибо, мистер Толливер. - Ее голос смягчился. - Простите, что я так настойчива. Сами понимаете... 	- Разумеется. Не волнуйтесь. Как только она будет готова, я вам позвоню. Я займусь ею особо, обещаю вам. 	- Вы очень любезны, мистер Толливер. 	Они попрощались, и он не позволил себе пригласить ее пообедать, когда скрипка будет готова. Это можно сделать позже, в свое время. Когда утрясется дело с ванной. 	Эта мысль повлекла за собой беспомощную ярость и боль. Ужасный Шлейхман!.. 	Фред Толливер, не осознавая проходящих через него четырех миллиардов эмоций, уронил голову на руки, а электроны продолжали свой танец. 	Через восемь дней Уильям Шлейхман сидел прямо на земле в грязном переулке на задворках супермаркета, построенного почти сто лет назад как роскошный кинотеатр для показа фильмов из светской жизни, и пытался отгрызть кусочек черной горбушки, добытой в мусорном баке. Он похудел до сорока килограммов, не брился неделю, одежда превратилась в лохмотья, ботинки пропали четыре дня назад возле ночлежки, глаза загноились, его донимал мучительный кашель. 	Красный рубец на левой руке, где его зацепило болтом, загноился и распух. 	Шлейхман был не в состоянии плакать. Слезы он уже выплакал. И знал, что спастись ему не удастся. На третий день он попытался добраться до Толливера и упросить его остановиться. Он готов был обещать ему ремонт ванной, постройку нового дома, замка, дворца, в конце концов! Только бы это прекратилось! Ради Бога! 	Но добраться до Толливера не удавалось. Когда Шлейхман первый раз решил связаться со стариком, его арестовала калифорнийская дорожная полиция, где он числился в списках разыскиваемых, так как оставил машину посреди бульвара Вентура. Каким-то чудом Шлейхману удалось сбежать. 	Во второй раз, когда он пробирался задворками, невесть откуда налетел питбуль и оставил его без левой штанины. 	В третий раз ему даже удалось добраться до улицы, где жил Толливер, но тут его чуть не переехала тяжелая машина для перевозки легковых автомобилей. Он сбежал, опасаясь, чтобы на него с неба не упал самолет. 	Тогда он понял, что исправить ничего нельзя, против него ополчились силы с колоссальной инерцией, и он обречен. 	Шлейхман лег на спину, ожидая конца, но не так все было просто. Пение четырех миллиардов - симфония невообразимой сложности. Пока он лежал, в переулок забрел маньяк. Увидев Шлейхмана, маньяк вытащил из кармана опасную бритву и уже склонился над ним. Шлейхман открыл глаза, когда ржавое лезвие уже было занесено над его горлом. Охваченный спазмом ужаса, бедняга не мог шевельнуться и не слышал звука выстрела. Пуля полицейского разнесла пополам череп маньяка, на счету которого уже был десяток бродяг вроде Шлейхмана. 	Он очнулся в камере полицейского участка, огляделся, увидел компанию, в которой ему отныне придется коротать время, понял, что сколько бы лет ему ни удалось прожить, они будут наполнены таким же ужасом, и начал раздирать свои лохмотья на полосы. 	Когда за бродягами пришел полицейский, чтобы вести их на суд, он увидел висящего на дверной решетке Уильяма Шлейхмана с выпученными глазами и высунутым языком, похожим на почерневший лист. Не понятно только, как вышло, что никто не попытался помешать Шлейхману. На лице несчастного застыло выражение, будто в минуту смерти перед ним мелькнула вечность, полная безмерной муки. 	Передатчик может направить луч, но не в силах себя исцелить. В минуту, когда умер Шлейхман, Фред Толливер - по-прежнему не ведая о том, что сотворил, - сидел у себя дома, осознав до конца, что сотворил с ним обидчик. Старик не был в состоянии оплатить счет, он вряд ли когда-нибудь сможет работать и потому неизбежно потеряет свой дом. Придется провести последние годы в каком-нибудь клоповнике. Его достаточно скромные жизненные планы потерпели крах. Даже мирно скоротать старость не получается. Только холод и одиночество 	Зазвонил телефон. Толливер вяло поднял трубку. 	- Да? 	После небольшой паузы раздался ледяной женский голос. 	- Мистер Толливер, говорит Ивлин Хенд. Вчера я ждала целый день. У меня пропал концерт. Будьте добры вернуть мне мою скрипку, в каком бы состоянии она ни была. 	У него даже не хватило сил на вежливый ответ. 	- Ладно. 	- Я хору поставить вас в известность, мистер Толливер, что вы нанесли мне огромный ущерб. Вы ненадежный и плохой человек. Я хочу вас уведомить, что я этого так не оставлю. Вы выманили у меня деньги под ложным предлогом, вы загубили открывшуюся мне редкую возможность и причинили мне глубокие страдания. За это вы заплатите, если есть на свете справедливость. Я заставлю вас пожалеть о вашей подлой лжи! 	- Да-да. Да, конечно, - бессознательно ответил Толливер. Он повесил трубку и остался сидеть. 	Пели эмоции, танцевали электроны, сдвинулся фокус и продолжалась симфония гнева. 	Виолончель лежала у его ног. Ему не выбраться, не выпутаться. Ноги начинала сводить невыносимая боль.
 	Перевел с английского Михаил Левин. 	Перевел в электронный Tolin. "Интересное - всем!".
 			 Харлан ЭЛЛИСОН
 				 СОЛДАТ
 	Куарло еще глубже вжался в укрепокоп, плотнее обернул вокруг себя края плаща. Даже тройная подкладка капюшона не могла противостоять стуже, царящей на поле боя. Сквозь свинцовую подкладку просачивалась вода. Она разъедала кожу и ткани мышц. Его снова зазнобило. Приходилось ждать, вслушиваться в ожидании телепатического приказа, который мог поступить от старшего офицера. 	Он ощупал пальцами кромки укрепокопа, подметив про себя, что тот недостаточно укреплен. Солдат вытащил из сумки небольшой молекулярный уплотнитель и осмотрел его. Калибратор соскользнул на одно деление, вот почему вокруг окопа такая мягкая грязь. 	Слева восьмидесятинитевый луч прорезал ночной воздух, и Куарло быстро убрал уплотнитель на место. Луч с шипением скользнул по небу и ткнулся в броневой щит, отбрасывая кроваво-красные тени на грубое лицо Куарло. 	Броневой щит, отразив нитевой луч, ответил в отместку вспышкой собственных лучевых орудий. Залп. Второй. Третий. Восьмидесятинитевый огрызнулся еще раз, слабея, и был подавлен. Мгновение спустя ударная волна взрыва его камер встряхнула землю вокруг Куарло, осыпав его комками грязи и щебнем. Еще мгновение, и ударила шрапнель. 	Беззвучно молясь, Куарло распластался на дне окопа. Он знал - шанс выжить мизерный. Сколько выживших? Трое на тысячу? Он не питал никаких иллюзий. Куарло был простым пехотинцем и знал, что умрет в разгар Великой Седьмой Войны. 	Взрыв восьмидесятинитевого послужил сигналом. На полную мощь заработала артиллерия. В черном небе сплелась паутина лучей, исчезла и появилась вновь, меняясь с каждой секундой, играя всеми цветами радуга, расцвечиваясь спектром таких красок, каким Куарло не смог бы подобрать названий. Куарло сжался в комок на дне грязного укрепокопа. 	Он был хорошим солдатом, знал свое дело. Когда металлические и энергетические звери рычали друг на друга там, наверху, одинокому пехотинцу ничего не оставалось делать, только умереть. Он ждал, зная что очень скоро настанет его время. Как бы свирепы не были войны, сколько бы ни зависели от кнопок, все сходилось на простом пехотинце. Так и должно быть, ведь воевали-то все-таки люди. 	Куарло замер, размышляя и настороженно выжидая. Состояние, знакомое всем военным, состояние, когда нет ничего, кроме грохота орудий. 	Звезды словно исчезли с неба. 	Внезапно погасли нитевые лучи, паутина вспыхнула в последний раз. Снова опустилась тишина. Настал тот самый миг. Куарло насторожился, полное внимание. Он хотел услышать единственный звук, единственный. В его мозгу должна прозвучать команда, тогда он начнет действовать. Стратеги и психиатры совместно разработали эту систему: тон - музыкальный звук, отдающий приказ - был запечатлен, впечатан, вштампован намертво в мозг каждого солдата. Когда командир пошлет телепатический приказ, Куарло вскочит, как марионетка, и побежит в заданном направлении. 	Куарло предвкушал сигнал, и точно за секунду до настоящего приказа в его черепе взорвалось: "Вперед!" 	На секунду раньше чем следовало Куарло выскочил из укрепокопа, прижимая к груди брандельмайер, чувствуя успокоительную тяжесть пластикового бандольера и сумки, висевшей на животе. Он выскочил чуть раньше, чем раздалась настоящая команда. 	Все случилось из-за этой лишней секунды. Никакие другие совпадения не смогли бы создать подобной ситуации. Когда первые залпы вражеских орудий столкнулись с лучами орудий армии Куарло, они встретились в точке, которая по всем правилам должна была быть пустой. Но Куарло выпрыгнул из окопа слишком рано. Когда лучи встретились, солдат оказался как раз в точке встречи. 	Три сотни лучей сплелись в решетку, соединились в сверкающую радугу и, разбрасывая отрицательно заряженные частицы на двести метров в воздух, замкнулись и ... выкинули солдата с поля боя.
 	С Натаном Швахтером сердечный приступ случился прямо на платформе метро. 	Прямо перед ним из ниоткуда материализовался солдат, вымазанный в вонючей грязи, свирепо оглядывающийся... Как раз в этот момент старик Швахтер собирался бросить монетку в автомат жевательной резинки. 	Комбинезон Куарло был металлизирован, поэтому дематериализация и последующая материализация его не затронули. В замешательстве солдат уставился на бледное лицо старика и вздрогнул, когда старик пронзительно закричал. 	С все возрастающим ужасом Куарло наблюдал как бледное лицо старика исказилось, как он упал на замусоренную платформу. Старик схватился за грудь, задергался и несколько раз всхлипнул. Его ноги судорожно задрожали, а рот начал беззвучно открываться и закрываться. Он умер с открытым ртом, глядя в потолок. 	Некоторое время Куарло разглядывал тело, но без интереса: смерть, что могла значить одна смерть, когда каждый день умирали десятки тысяч, и гораздо страшнее. 	Рев прибывающего поезда заполнил все его сознание. Черный туннель вместо мира, объятого войной. А из туннеля доносился рев невидимого чудовища, несущегося на солдата из темноты. 	Боец, живущий в Куарло, заставил его согнуться, встать на колено и нацелить винтовку на зев туннеля. 	Голос из плотной толпы на платформе перекрыл шум подходящего поезда: 	- Это он! Он застрелил старика! Он сумасшедший! 	Головы повернулись, широко раскрылись глаза. Маленький человечек с лысиной, отражающей свет ламп на потолке, тыкал трясущимся пальцем в Куарло. 	Словно два потока хлынули одновременно - часть толпы отшатнулась, другая часть - придвинулась к солдату. Тут из туннеля выпрыгнул поезд, ревя так, что каждая клетка тела солдата задрожала. Рот Куарло широко раскрылся в беззвучном вопле, и, скорее рефлекторно, чем преднамеренно, он выпустил заряд из брандельмайера. 	Трехнитевый холодный голубой луч с шипением выскользнул из дула, пронесся вдоль перрона и вонзился в передний вагон. 	Часть пустого вагона растаяла, поезд со скрежетом остановился. Металл расплавился как кусок пластмассы на горелке. 	Куарло сразу пожалел о выстреле, лишь только почувствовал отдачу оружия. Он находился там, где ему не следовало находиться. Где он - другая, более сложная проблема. Он знал, что попал в опасное положение. За каждым своим шагом нужно следить... похоже первый шаг оказался неудачным. Но этот шум... 	Звуки боя были достаточно неприятны, но грохот поезда в замкнутом пространстве - кошмар неописуемый. 	Пока солдат тупо глядел на дело своих рук, толпа позади него разбежалась. 	Трое плотных служащих метро в униформе черного цвета схватили Куарло, один за локоть, другой вокруг талии, третий за шею. Солдат проревел что-то неразборчивое и отшвырнул их. Один заскользил по платформе на заднице и врезался в облицованную плиткой стену, второй, размахивая руками, влетел в толпу; а третий попытался удержаться, вцепившись в шею солдата, но тот поднял служителя над головой, разрывая ненадежный захват, и швырнул его об колонну. Служащий ударился о камень, соскользнул вниз и застыл с неестественно искривленной спиной. 	Толпа завопила, снова шарахнувшись назад. По ней волнами пробегал ужас. Несколько женщин, находившихся поближе, неожиданно заметили кровь на лице одного из служащих и стали прыгать на рельсы. 	Накатившись единой массой, толпа заставила солдата на шаг отступить. На мгновение Куарло забыл, что все еще держит брандельмайер, но вспомнив, он тут же поднял оружие с угрожающим жестом, и безликая масса толпы в едином порыве качнулась назад. 	Кошмар! Для Куарло все это стало каким-то новым бесформенным кошмаром. Здесь не было войны, где всех, кого бы он не увидел, надлежало уничтожать. Другая ситуация - и он оказался дезориентирован. Что происходит? 	Куарло прижался к стене, он вспотел от страха. Он знал, что должен погибнуть на войне, однако этого не случилось. Теперь он очутился здесь... Где бы он ни находился, и куда бы ни исчезло поле боя, люди вокруг ходили без оружия - явно гражданские. И все же он убил... Что же с ним произошло? Куда исчезло поле боя? 	Солдат осторожно обошел колонну и остановился. Он знал, позади него люди, как и впереди. Он начал подозревать, что выхода отсюда нет. Так перепутались его мысли, так близок он оказался к истерике, простой пехотинец... Его мозг усиленно отвергал возможность подобного перемещения из войны в эту новую и, некоторым образом, более ужасную ситуацию. Куарло сосредоточился только на одной мысли, как и подобает хорошему солдату. Выбраться отсюда! 	Он заскользил вдоль стены; толпа расступилась при его приближении, смыкаясь за его спиной. Один раз он круто обернулся, отгоняя людей подальше черной пастью брандельмайера. И снова он не решился (сам не зная почему) стрелять. 	Он чувствовал, они - враги. Но они были безоружны. Тем не менее раньше его это не останавливало. Городок на территории Тетра-Омска, где-то за Волгой. Там они тоже оказались без оружия... Площадь была просто запружена гражданскими, которых он сжег без колебаний. Почему же он медлил теперь? 	Бравдельмайер хранил молчание. Куарло почувствовал движение в толпе, отличающееся от общей бестолковой суматохи. Там что-то происходило. Куарло вжался в стену. Тут сквозь толпу пробился человек в синей форме с медными пуговицами. 	Человек с первого взгляда оценил немигающее черное око брандельмайера и замахал руками, приказывая очистить место. Он закричал во всю силу легких, так что выступили вены на висках: 	- Убирайтесь прочь! Парень свихнулся! Он может кого-нибудь пристрелить! Рвите когти! 	В дальнейших призывах толпа не нуждалась. Она разломилась посередине и потекла к лестницам. 	Куарло развернулся, выискивая глазами другой выход, но оба вспомогательных эскалатора оказались забиты безжалостно пинающими друг друга пассажирами, стремящимися поскорей убраться отсюда. Он попал в западню. 	Полицейский стал рыться в кобуре. Куарло уловил его движение уголком глаза. Инстинктивно он понял, что делает незнакомец. Он готовится применить какое-то оружие. Солдат прыгнул в сторону, поднимая брандельмайер. Полицейский нырнул за колонну как раз в то мгновение, когда солдат нажимал на спуск. 	Тройная нить ярко-голубой энергии выпрыгнула из пасти брандельмайера. Луч прошел над толпой и аккуратно срезал двухметровый фрагмент стены, поддерживающей лестницу у выхода. 	Ступеньки заскрипели, раздался стон изувеченного металла, пытающегося удержаться на ненадежной опоре. Полицейский испуганно огляделся, увидел, как сгибаются под весом эскалатора металлические опоры, повернул лицо с расширенными от удивления глазами к солдату, и дважды выстрелил из-за колонны, оглушив всех грохотом выстрела в замкнутом пространстве. 	Вторая пуля угодила солдату чуть выше кисти левой руки. Брандельмайер выпал из его рук. С изумлением Куарло смотрел на кровь, растекающуюся по мундиру. 	Какой тип оружия применял этот человек в синей одежде? Только не луч, нет. Ничего похожего он не видел раньше. Луч изжарил бы его на месте. Какое-то оружие, использующее реактивно-метательную силу... и оно повредило ему руку. Куарло продолжал тупо смотреть, как из раны на руке течет кровь. 	Полицейский, теперь немного успокоившись, не торопился нападать на этого человека в странной одежде. Служитель закона осторожно вышел из своего укрытия, обогнул край платформы, пытаясь подобраться поближе к Куарло, чтобы всадить в него еще пулю, в случае если тот окажет сопротивление. 	Но солдат продолжал стоять на месте, широко расставив ноги и разглядывая свою рану, гадая, что же с ним происходит, куда же он попал. Визг пролетающих поездов приводил его в замешательство, как и варварская тактика противника. 	Полицейский двигался медленно, но не останавливался, в любой момент ожидая, что солдат сорвется с места и побежит. Однако раненый оставался на месте, будто врос в камень. Полицейский напряг мышцы и прыжком преодолел оставшиеся несколько футов. 	Он яростно обрушил пистолет на шею Куарло, ударил возле уха. Солдат медленно повернулся и с изумлением посмотрел на полицейского. 	Его глаза помутнели, и он упал на платформу. 	Когда серый клубящийся туман начал заполнять его сознание, одна мысль кольнула его: "Он ударил меня. Физический контакт? Я не могу в это поверить! В какую же историю я влип?"
 	Света было мало. Тени скользили и колебались, неохотно образуя что-то плотное. 	- Эй, друг? Есть огонек? 	Тени плясали перед глазами Куарло, но он знал, что лежит на спине, глядя вверх. Он повернул голову и медленно сфокусировал взгляд. Стена, почти у кончика носа. Другая стена, примерно в трех футах, плавала бесформенным серым пятном. Он неожиданно понял как болит затылок, медленно пошевелился, покачивая головой, но боль осталась. Тут он обнаружил, что лежит на твердой металлической поверхности, и попытался сесть. Боль переместилась выше, вызывая тошноту. На мгновение зрение опять расфокусировалось. 	Потом все встало на свои места, и солдат медленно сел. Он перекинул ноги через острый край того, что показалось ему мелким корытом. Это была металлическая койка без матраса, дно которой выгнулось от веса тел сотен людей, лежавших на ней до Куарло. 	Он находился в камере. 	- Эй! Я спросил, у тебя нет спичек? 	Куарло отвернулся от голой стены и посмотрел за решетку. К металлическим прутьям прижалось лицо с разбухшим носом. Человек был маленького роста и в грязных лохмотьях, вонь от которых необычайно раздражала Куарло. Глаза незнакомца были налиты кровью, а нос пересекали синие и красные вены. Алкоголь сочился из каждой поры, превращая нос в ужасный потрескавшийся угреватый пузырь. Куарло понял, что находится в заключении, по одному виду и запаху заключенного он понял, что попал не в военную тюрьму. Незнакомец как-то странно разглядывал его. 	- Спички, Чарли? Есть спички? - он пожевал толстыми мокрыми губами, сжимавшими окурок сигареты. Куарло бессмысленно смотрел на него, он не мог понять ни единого слова. Тогда незнакомец стал произносить слова медленно, отчетливо, и все же смысл остался Куарло непонятным, хотя он знал - нужно ответить. 	- Маринес Куарло Клобрегни, пирьт, зихфифвунохтотонин, - пробормотал солдат заученные слова на одном дыхании. 	- За что ты сердишься на меня, приятель? Не я тебя сюда засадил, - возразил жаждущий спичек. - Я только хотел попросить тебя дать прикурить. - Он вынул изо рта и показал солдату двухдюймовый окурок. - За что тебя посадили в изолятор, а не к нам, в общую камеру? - он указал пальцем через плечо, и Куарло заметил, что в тюрьме находились и другие заключенные, но они сидели все вместе. 	- Ну и ладно, черт с тобой! - пробормотал алкоголик. 	Он еще раз ругнулся, повернулся, отошел и уселся с четырьмя другими пьяницами, как один похожих друг на друга. Развалясь на скамьях вокруг грубого стола, прикрученного к полу, они продолжали плевать в потолок. 	- Псих, - объявил алкоголик, искавший спички, кивнул лысым черепом в сторону солдата в длинном капюшоне и металлизированном мундире, плотно обтягивающем тело. Он начал небрежно листать ветхие остатки древнего журнала, словно знал каждую строчку наизусть, а каждую фотомодель щупал лично. 	Куарло огляделся: камера была десяти футов высотой и восьми по диагонали, раковина с краном холодной воды, устройство без стульчака и бумаги, металлическое корыто, по размерам способное разместить человека среднего роста, прикрепленное к стене. Зарешеченная лампочка тускло светила с потолка. Три стены прочного металла. Четвертой стеной являлась решетчатая дверь. 	"Уплотнитель без труда расплавит железо", - подумал он и инстинктивно потянулся к сумке. Он в первый раз вспомнил о ней и сразу понял, что ее успокоительный вес исчез. Исчез и бандольер, и брандельмайер, и... его сапоги. По-видимому, кто-то пытался стащить его капюшон, но тот был частью металлизированного костюма. 	Потерять сумку... обидно. Все случившееся произошло так быстро, так неожиданно. Солдат был подавлен, чувство глубокой безысходности владело им. Он сел на койке, края которой впились ему в бедра. Его голова все еще болела от удара, нанесенного полицейским. Он ощупал трясущейся рукой голову, короткие волосы, подстриженные на солдатский манер. Потом заметил, что его левая рука довольно опытно перевязана. Он не чувствовал боли. 	Мгновенно всплыли воспоминания о случившемся, его мысли снова вернулись к войне. Телепатическая команда, прыжок из укрепокопа, оружие на изготовку, шипящий шорох, и вселенная вокруг него взорвалась миллионом сверкающих крошечных звезд всевозможных тонов и оттенков. И неожиданно с поля Великой Седьмой Войны во время наступления на вражеские позиции Руски-Чинков он попал невесть куда... 	Оказался в каком-то темном каменном туннеле, а огромный зверь с ревом выскочил на него из темноты. Человек в синем мундире выстрелил в него, а затем ударил. Прикоснулся к нему! Без радиационных перчаток! Откуда человек знал, что Куарло не заминирован радиантами? Он же мог умереть в одно мгновение. 	"Куда я попал? В какую войну вовлечен? Может это Руски-Чинки или его собственные Три-Континенторы?" - он не мог знать, не мог найти объяснения. 	Чуть позже он задумался о более важном. Если его взяли в плен, они захотят допросить его. С этим можно побороться. Он пробежал языком во рту в поисках полого зуба. Тот опустел. "Комочек яда исчез, - подумал он с отчаянием. - Наверное, выпал, когда тот, синий, ударил меня". 	Теперь понятно, он полностью в их руках. Кем могли они быть, это уже второе дело. С пропажей яда он не мог воспрепятствовать извлечению информации. Плохо, очень плохо согласно тому, что он знал. 	Они могли использовать пробники или дискополиты, гипнобич или сотню других методов, любой из которых раскроет им численность его войсковой части, расположение батарей, досягаемость орудий, личность и мысле-волну каждого офицера - очень многое. Больше, нежели, как ему кажется, он знает. 	Куарло стал очень важным пленником Войны. "Я должен выдержать пытки", - решил он. 	Почему? 	Мысль появилась и тут же исчезла. Она оставила лишь одно сильное ощущение: "Я презираю Войну, все войны вместе и каждую в отдельности". Но даже и это ощущение быстро прошло. Солдат снова остался один на один с реальностью, пытаясь понять, что же с ним произошло, какое секретное оружие применили для его поимки, и если эти нечленораздельно говорящие варвары использовали метательно-реактивное оружие, могли ли они вообще извлечь из него какую-либо информацию. 	"Клянусь, они ничего не узнают от меня, кроме имени, звания и воинского номера", - с отчаянием подумал он. 	Куарло снова пробормотал эти слова, словно те придавали ему уверенность: "Маринес Куарло Клобрегни, пирьт, зихфифвунохтотонин." 	Алкоголики за столом подняли головы. Человек с носом цвета розового куста потер грязной рукой складки на подбородке и философски изрек: 	- Псих!
 	Куарло мог бы остаться навечно в камере, если бы его приняли за маньяка или психопата. Но сержант в приемной, зарегистрировавший солдата после того, как тот получил медицинскую помощь, заинтересовался странным оружием. 	Когда он запирал вещи Куарло, то оставил брандельмайер, совершенно не понимая, какая кнопка или переключатель регулировали его мощность, и что тот может натворить... и расплавил стальную стену. Три дюйма листовой стали выгорели насквозь. Тогда сержант вызвал капитана, капитан вызвал ФБР, ФБР связалось со Службой Безопасности, а Служба Безопасности сказала: "Нелепо!", но решила проверить. Когда брандельмайер полностью исследовали, насколько его вообще можно было исследовать (винтовка не имела ни швов, ни видимого источника энергии, но обладала фантастической дальнобойностью), пришлось поверить. Солдата вывели из камеры и вместе с сумкой направили в штаб Секретной Службы в Вашингтоне, в общество психолога и лингвиста по имени Соумс. Брандельмайер полетел отдельным самолетом, а солдата отправили на вертолете, впрыснув дозу снотворного. 	Психолог Соумс с длинными нечесаными волосами, лицом похожий на голодающего художника, а темпераментом - на святого, прилетел специально заказанным самолетом из Колумбийского университета. Сумку Карло доставили в аэропорт на бронированном грузовике под усиленной охраной. Все прибыли в Вашингтон с разницей во времени не более десяти минут и были переправлены в подземную часть здания Секретной Службы. 	Когда Куарло очнулся, он снова обнаружил себя в камере, но совсем непохожей на первую. Никаких решеток, стены с мягкой, но достаточно твердой обивкой. Куарло несколько раз обошел камеру, выискивая дверь, и нашел то, что очевидно было дверью. Но он не смог даже просунуть в щель пальцы. 	Он сел на мягко подбитый пол и с недоумением потер коротко остриженные волосы. Неужели ему так никогда и не удастся понять, что же с ним произошло. Когда он сможет избавиться от неприятного ощущения, что за ним наблюдают? 	Сверху, через стекло, которое выглядело из камеры вентиляционной решеткой, за солдатом следили. 	Лил Симз и его секретарь на коленях склонились у окна в полу вместе с психологом Соумсом. Если Соумс был нечесаным, неухоженным, неряшливым и медлительным, то Лил Симз был подтянутым, аккуратным и деловитым. Он исполнял функции специального советника безымянного отделения секретной службы уже в течение пяти лет, имел дело в основном с очень загадочными и необычными проблемами, слишком деликатными, чтобы решать их обычными методами. Эти годы своеобразным образом закалили его: он без промедления мог признать подлинность любого событий и еще быстрее мог выявить подделку. 	В первую же минуту тренированные инстинкты подсказали ему, что человек внизу выходит за все рамки. Его нельзя отнести к типу "алкоголиков", "чужестранцев" или "психопатов", он настолько заметно отличался, был настолько иным, что Симз был ошеломлен. 	- Шесть футов три дюйма ростом, - диктовал он девушке, стоявшей рядом. Она сделала пометку в блокноте, и он принялся перечислять дальнейшие характеристики солдата, сидевшего в камере. - Коричневые волосы, подстриженные так коротко, что можно видеть череп. Коричневые, нет, черные глаза. Шрамы: над левым глазом, второй проходит по центру левой щеки, третий - на переносице, три параллельных шрама на правой стороне подбородка, очень маленький шрам над правой бровью, и последний, который я вижу, за левым ухом. Он носит что-то вроде комбинезона, плотно прилегающего к телу, обтягивающего ноги и соединяющегося с капюшоном. Похоже на какую-то металлическую ткань. Что-то еще... может это и не важно, но с другой стороны... - он немного пожевал губами, затем старательно описал свое ощущение. - Его голова довольно странной формы. Лоб более крупный, чем у большинства людей, выступающий вперед, словно у него равномерная шишка по всему лбу от удара. Ну вот, как будто и все. 	Симз откинулся назад, вытащил из кармана трубку и задумчиво пососал ее. Затем медленно встал, все еще заглядывая в камеру через окно в полу, пробормотал что-то про себя, и когда Соумс спросил, что он сказал, советник повторил: 	- Я думаю, нам в руки попало что-то такое, обо что можно здорово обжечься. 	Соумс понимающе кивнул: 	- Вы сумели что-нибудь понять из того, что он уже говорил? 	Симз покачал головой. 	- Нет. Почему мы вас и пригласили. Похоже, он повторяет одну и ту же фразу, но говорит слишком неразборчиво. Это не похоже на какой-то из известных нам языков или диалектов. 	- Я бы хотел попробовать, - мягко улыбаясь, сказал Соумс. Он любил бросать вызов. Простота вызывала у него удовлетворенность, он стремился искать новые, неразрешимые проблемы. 	Симз в знак согласия кивнул, но по выражению глаз и по сжатому рту можно было судить о его мыслях. 	- Полегче с ним, Соумс. У меня сильное предчувствие, что это что-то совершенно новое, такое, чего мы не понимаем... 	Соумс снова улыбнулся, на этот раз снисходительно. 	- Будет вам, мистер Симз. В конце концов, он всего-навсего "чужак". Все, что нам нужно сделать - это выяснить страну, из которой он приехал. 	- Вы уже слышали его речь? 	Соумс отрицательно покачал головой. 	- Тогда не решайте сгоряча. Слово "чужак" может оказаться более уместным, чем вы думаете. Только не так, как вы думаете. 	На лице Соумса отразилось замешательство. Он слегка пожал плечами, словно не имел представления о том, что имеет в виду Симз, и не слишком-то заинтересован, успокаивающе похлопал Симза по плечу, чем сильно разозлил советника, заставив того еще чаще затягиваться своей незажженной трубкой. 	Секретарша оставила их, чтобы напечатать комментарии советника, а Симз отвел психолога в комнату с мягкой обивкой, еще раз попросив обращаться с задержанным помягче. 	- Не забывайте, мы не знаем, откуда он появился. Резкие движения могут его напугать. Наверху будет охранник, за дверью тоже мой человек, но кто знает, что от него можно ожидать? 	Соумс испуганно посмотрел на Симза: 	- Вы говорите так, словно он туземец-каннибал. С таким костюмом он должен быть вполне цивилизованным. Вы что-нибудь подозреваете, не так ли? 	Симз махнул рукой. 	- То, что я подозреваю, слишком невероятно. Просто будьте помягче и постарайтесь выяснить, что он говорит и откуда появился. 	Симз уже давно решил, что до поры до времени лучше никому не рассказывать о могуществе брандельмайера, но он был абсолютно уверен, ни одна из иностранных держав не способна изготовить ничего похожего. Испытательные стрельбы на полигоне просто ошеломили его. 	Соумс открыл дверь и нерешительно вошел. Симз уловил, как изменилось выражение лица незнакомца, когда появился психолог. Похоже, им долго придется ждать.
 	Соумс был белым, как зубная паста. Его лицо вытянулось, а самодовольное выражение, не покидавшее его лицо с момента прибытия в Вашингтон, исчезло. Симз покопался в кармане, выудил помятую пачку и небрежно перебросил ее через стол. Психолог вынул одну сигарету, засунул ее в рот и, забыв прикурить, заговорил: 	- Вы знаете, что вы поймали? 	Симз не ответил, зная, что бы он ни услышал, его уже ничто не испугает. Он ждал чего-то фантастического. 	- Тот человек... вы знаете, откуда... тот солдат... клянусь богом, он солдат... появился из... теперь вы подумаете, что я сошел с ума... но каким-то непостижимым образом я убежден... он прибыл из будущего! 	Симз поджал губы. Несмотря на то, что он был подготовлен, новость его шокировала. Он знал, это - правда, единственное объяснение, соответствующее всем фактам. 	- Что вы можете мне рассказать? - спросил он психолога. 	- Ну, во-первых, я попытался поговорить с ним, задавая простые вопросы, указывая на себя и говоря "Соумс", потом я ткнул в него и смотрел вопросительно, но он ответил строчкой белиберды. Я несколько часов пытался сравнить его тон и произношение с диалектами всех известных языков, но ничего не получалось. Он слишком проглатывал звуки. А потом до меня дошло. Я заставил его написать. Надписи я не понял, но она дала мне ключ. Я заставил его повторить фразу. Вы знаете, на чем он говорит? 	Симз покачал головой. 	Тогда лингвист объявил: 	- Он говорит по-английски. Всего лишь по-английски. Но этот английский сильно искажен и слитен. Он стал неузнаваемый. Так и должно быть в будущем. Что-то вроде извлечений из уличного слэнга, сжатого до фантастических пределов. Во всяком случае, мне удалось разобрать его речь. 	Симз склонился вперед, крепко сжав незажженную трубку. 	- Что именно он говорил вам? 	Соумс прочитал с листа бумаги: 	- Меня зовут Куарло Клобрегни, рядовой, шесть-пять-один-два-два-девять. 	Симз пробормотал: 	- Боже мой... имя, звание и... 	- И воинский номер, - закончил Соумс. - Да, вот все, чем он наградил меня за трехчасовую работу. Я задал ему несколько безобидных вопросов: откуда он прибыл, каковы его впечатления от нового места... К тому времени я уже понял с кем имею дело, хотя я и не догадывался, откуда он прибыл. Но когда он начал рассказывать о Войне, где он сражался, прежде чем очутился здесь, я сразу понял, что он из другого мира, из другого времени. Это само по себе слишком фантастично... Черт возьми, я просто не знаю, что подумать. 	Симз понимающе покивал головой: 	- Как вы думаете, из какого времени он явился к нам? 	- Не могу сказать. Он говорит, что его год - а он еще не понимает, что попал в прошлое - его год - К-79. Он не знает, когда стал применяться иной стиль летоисчисления. Насколько он понимает, период "К" длится уже достаточно долго, хотя он слышал истории о событиях, происшедших во времена, которые они называют "ГВ". Лишено какого-либо смысла для нас, но могу поручиться, нас разделяет больше тысячелетий, чем можно себе вообразить. 	Симз нервно пригладил волосы. Проблема оказалась намного серьезнее, чем он думал. 	- Послушайте, профессор Соумс, я хочу, чтобы вы остались с ним и обучили современному английскому. Попробуйте выудить из него побольше информации и дайте ему понять, что мы не причиним ему вреда. Хотя один бог знает, - добавил специальный советник с дрожью в голосе, что он может вытворить. Какими знаниями он может обладать! 	Соумс согласно кивнул: 	- Не возражаете, если я несколько часов посплю? Я пробыл с ним не менее девяти часов и уверен, он нуждается в отдыхе не меньше меня. 	Симз согласился, и психолог отправятся спать в комнату отдыха. Но когда Симз заглянул в смотровое окно двадцать минут спустя, солдат все еще бодрствовал, все еще нервно оглядывался. Похоже, отдых ему не требовался. 	Симз серьезно забеспокоился. Кодированная телеграмма от президента, которую он получил в ответ на свой запрос, еще больше завела его. Проблема, вставшая перед ним, принимала все более угрожающие формы. 	Он отправился в другую комнату отдыха, последовав примеру Соумса. По всему было видно, спать долго не придется.
 	Проблема: человек из будущего. Обыкновенный человек, без особых талантов, без выдающегося интеллекта. Эквивалент: человек с улицы. 	Человек, который владеет маленькой фантастической машинкой, способной превращать песок в плотный материал, прочнее стали, но который не имеет ни малейшего понятия, как она работает, или каков принцип ее устройства. Человек, чье знание прошлой истории так же сумбурно, как и знание среднего современного человека. Солдат. Без каких-либо других талантов. Умеет воевать. Что делать с таким человеком? 	Решение: неизвестно.
 	Лил Симз отодвинул чашку кофе. Он был уверен: если ему еще раз доведется попробовать такой отвратительный напиток, его вытошнит. Три бессонных ночи и дня, только на декседрине и черном кофе. Его нервы почти сдали. Он огрызался на клерков и рычал на секретарш, безостановочно расхаживал по кабинету, сломал пять курительных трубок. Он задыхался, его желудок болел. 	А решение так и не приходило. 	Невозможно сказать: "Ну, ладно, у нас объявился человек из будущего. Ну и что из того? Отпустим его, пусть начнет новую жизнь в нашем времени, ведь мы не можем вернуть его назад". 	Так сделать было невозможно по нескольким причинам: 	1. - Что, если солдат не сумеет приспособиться? Тогда он станет потенциальной угрозой. 	2. - Если противостоящая сторона - а бог знает, в мире найдется немало сил, жаждущих заполучить такое секретное оружие, как Куарло - захватит его, и каким-нибудь способом умудрится разгадать принципы работы винтовки, уплотнителя. Что тогда? 	3. - Солдат привык к войне, он знал только войну и, в конце концов, будет искать, вынашивать идею войны. 	Были и другие причины. Нет, с Куарло необходимо что-то сделать. 	Засадить его в тюрьму? 	За что? Человек не совершил никакого преступления. Правда, из-за него от разрыва сердца погиб один человек на платформе метро. Но Куарло напугал поезд. На него напали служащие, один из них заработал перелом позвоночника, но все остались живы. Нет, Куарло всего лишь напуганный чужеземец в мире, который не известен ему. Так совершенно точно высказался Хаусман. 	Убить его? 	По тем же причинам несправедливо и жестоко... 	Найти ему место в современном обществе? Чем он станет заниматься? 	Симз задумался, перебирая всевозможные варианты, рассматривая ситуацию под всевозможными углами. Проблема выглядела неразрешимой. Обыкновенный пехотинец, не знающий иной жизни кроме жизни профессионального солдата. Какой от него толк? 	Все, что знал Куарло - война. И неожиданно Симз сам ответил за себя. Если он не знает другой жизни, кроме жизни солдата, почему бы не сделать его солдатом? Но кто может поручиться, что он не превратится во второго Гитлера или Чингиз-Хана? Нет, если он снова станет солдатом, то только усугубит проблему. 	Может, он станет специалистом по тактике? Может, получиться? Симз нажал кнопку интеркома и сказал секретарше: 	- Соедините меня с генералом Мэйном, генералом Польком и секретарем министерства обороны. 	Он вернул переключатель в первоначальное положение. Вполне могло сработать. Если убедить Куарло заняться разработкой планов операций, раз уж он понял, куда попал, и что люди, у которых он находился, не были его врагами, союзниками Руски-Чинков. (Кстати, какой простор для размышлений открывала эта пара слов!) 	Вполне могло сработать... Хотя Симз почему-то сомневался.
 	Генерал Мэйн задержался, более подробно знакомясь с докладом, а Польк и секретарь министерства обороны вернулись к своим повседневным занятиям. Генерал был крупным человеком с мягкими лицом и телом и помпезными белыми усами. Он печально качал головой, словно перед началом чтения иероглифического послания у него украли розетский камень. 	- Извини, Симз, но он для нас совершенно бесполезен. Великолепно понимает военную тактику, но только в том случае, если она включает в себя то, что он называет восьмидесятинитевыми лучевыми орудиями и "телепатическими контактами". Знаешь, все эти войны будущего ведутся в равной степени как физически, так и психически. Он никогда не слышал о танке или мортире, но те истории, которые он рассказывает о сожжении мозга или спорах, несущих смерть, могут заставить стошнить кого угодно. Не очень-то красиво ведутся у них войны. Я благодарю бога, что мне не доведется увидеть это собственными глазами. Я-то был уверен, что наши войны отвратительны и бесчеловечны. Общественное мнение заклеймило нас за жестокость и массовые уничтожения. Но самое странное заключается в том, что этот парень, Куарло, сам презирает военщину! В какой-то момент, хоть я чувствовал себя дураком, когда он рассказывал, я почти захотел послать к черту карьеру и начать стучать в барабан разоружения! 	Генерал подвел итоги, и стало очевидно, что Куарло не годится в тактики. Его научили сражаться на конкретной войне, и ему потребуется вся жизнь, чтобы приспособиться к современным условиям боя. 	Но это уже не играло роли. Симз был уверен, что генерал неумышленно подсказал ему решение проблемы. 	Он должен согласовать его со службой безопасности и, конечно, с президентом. Немалых усилий будет потрачено на прессу, чтобы убедить людей: Куарло действительно подлинный человек из будущего. Но если план сработает, то Куарло Клобрегни, всего лишь солдат, может оказаться очень ценным человеком. 	Симз принялся за работу, гадая, не стал ли он слишком большим идеалистом.
 	Десять солдат залегло в замороженной грязи. Их уплотнители плохо работали, поэтому песок и грязь в их окопах удалось довести только до слабозамороженного состояния. Сквозь комбинезоны проникал холод, а из уплотнителей накатывались волны жесткой радиации. Один из солдат закричал, когда радиация пробила его защитный костюм. Он почувствовал, как тают его органы, поднялся, выблевывая кровь, его голова была разрезана поперек тройным лучом, наведенным роботом. Лицо исчезло, и полуобезглавленный труп свалился обратно в окоп, на товарищей по оружию. 	Другой солдат небрежно отпихнул тело, подумав о своих четырех детях, погибших при рейде Руски-Чинков на Гарматополис, их послали на работы в болота. Его воображение нарисовало трех девочек и маленького мальчика, бредущих по трясине с привязанными к шее сумками для минералов. Они собирали топливные камни. Он негромко заплакал. Звук плача засек телепат Руски-Чинков, сидящий где-то за линией фронта, и, прежде чем человек спохватился и опустошил свое сознание, телепат взялся за работу. 	Солдат вскочил со дна окопа, скрюченными пальцами схватившись за голову. Он рвал ногтями свое лицо, крича высоким и пронзительным голосом, пока вражеский телепат выжигал ему мозг. Мгновение, и его глаза превратились в черные зияющие дыры, человек упал рядом со своим другом, который уже начал разлагаться. 	Тридцативосьминитевый с воем выбросил луч над головами солдат, и восемь оставшихся бойцов увидели, как с оглушающим ревом вверх взлетело колесо лучемета. Горячая шрапнель с визгом проносилась над полем; тонкий, хрупкий и острый, как бритва, кусок пластиковой стали перескочил через край укрепокопа и вонзился в голову одного из солдат. Кусок вошел под углом в ухо и, разрезав язык, наполовину высунулся из раскрытого рта. Со стороны могло показаться, что солдат надел на ухо какую-то причудливую серьгу. Он умирал в судорогах, довольно долго. Наконец, его подергивание и всхлипывания стали совсем невыносимыми, и один из его товарищей, воспользовавшись прикладом брандельмайера, положил конец его мукам, ударив раненого в лицо. Приклад раздробил нос, послав осколки кости в мозг. Человек умер мгновенно. 	Прозвучал сигнал атаки! 	У каждого в голове прозвучала телепатическая команда. Они выскочили из окопа, все семеро разом, шепча про себя молитву и зная, что она не спасет. Ступая по склизкой земле, слыша над головой жужжание бомб-пиявок, обрушивающихся на боевые порядки противника, они пошли вперед. 	Ночь разрывали разноцветные карнавальные огни. 	Один из солдат напоролся животом на луч, и его отшвырнуло в сторону метра на четыре. Он упал бесформенной грудой со вспоротым животом, внутренности вывалились и, искрясь от крови, пульсировали в свете разрывов. 	Из окопа впереди них высунулась чья-то голова, и трое из оставшихся шести одновременно выстрелили. Оказалось, что это ловушка, настроенная на прямое отражение убийственного заряда, действующая на телепатической волне. Хотя тело солдата-приманки разлетелось на куски, одновременно погибли трое стрелявших, задетые отраженными лучами. Они загорелись. Языки пламени выскальзывали из их ртов, из мгновенно обуглившихся отверстий, где раньше находились глаза. Сработал телепат-пиротехник. 	Трое оставшихся разделились и бросились в разные стороны, понимая, что могут выдать себя мыслями о своих товарищах. Тут-то и заключался ужас жизни простого солдата, а не специального телепата, действующего из-за линии фронта. Здесь, на поле боя, была только смерть. 	Биомина скользнула по земле и зацепилась за ногу одного из солдат, а потом взорвалась. Он лежал, стиснув разможженные обрубки ног, чувствуя, как его кровь стекает в грязь. Потом он потерял сознание. Смерть не заставила себя долго ждать. 	Один из оставшейся пары перескочил через колючую проволоку и сжег бластером опорную точку тридцативосьмилучевого с командой из двенадцати человек, заплатив верхушкой своего черепа. 	Он остался в живых, и с любопытством, словно сражение прекратилось, ощупал свой череп. За секунду до того, как он свалился на землю, его пальцы наткнулись на что-то выпуклое и скользкое. Его мозг странно светился в ночи, но никто этого не видел. 	Последний солдат нырнул под лучом, ударившим из темноты, и упал на руки. Он перекатился, почувствовал спиной края воронки от пиявочной бомбы и нырнул вперед. Луч скользнул по его тени. Солдат избежал смерти. Он лежал в воронке, чувствуя холод поля боя, и плотнее завернулся в плащ. 	Этим солдатом был Куарло... Он окончил свой рассказ и замер. 	...аудитория безмолвствовала...
 	Симз накинул плащ, поискал в кармане свою трубку. Аудитория медленно покидала зал, сохраняя молчание. Словно только сейчас люди начинали понимать услышанное. 	Решение предложил Симз. Вдоль длинного стола разложили листки с воззваниями, многочисленные копии которого были развешены по всему городу. Проходя по вестибюлю, он издали увидел крупный жирный шрифт заголовка: "Подпишите эту петицию! Предотвратите то, о чем вы сегодня услышали!" 	Люди столпились вокруг стола, но Симз знал, это символический жест. Новый закон был юридически утвержден и получил силу с сегодняшнего утра. Хватит войн... ни при каких обстоятельствах. Сообщения по радио, долгоиграющие пластинки, машины с громкоговорителями - все они хорошо поработали. Такие законы теперь вступали в силу по всему миру. 	Похоже, Куарло удалось добиться этого голыми руками. Симз остановился набить трубку, взглянул на огромный плакат у входа: "Услышьте Куарло, солдата из будущего! Взгляните на человека из завтрашнего дня, послушайте его рассказы об удивительном мире будущего! Бесплатно! Без каких-либо обязательств!" 	Рекламная кампания оказалась на редкость эффективной. 	Куарло стал незаменимым, просто рассказывая о своей войне, о том, как умирали люди в будущем. 	Нужен был настоящий солдат, ненавидящий войну, чтобы рассказать людям, насколько она отвратительна и бесславна. И в грядущем, каким описывал его Куарло, чувствовалось позорное поражение человечества, безнадежность. Так и хотелось остановить время и сказать: "Нет! Будущее не будет таким! Запретим войны!" 	Конечно, уже было сделано немало шагов в нужном направлении. Новые законодательные акты вступали в жизнь, а тех, кто пытался препятствовать, поддерживал политику вражды, снимали с высоких постов. 	Куарло отлично поработал. Только одно тревожило специального советника Лила Симза, заставляя произносить молитвы, придуманные им же самим, и которых он никогда от себя не ожидал. 	Но ведь солдат вернулся во времени, это-то он знал наверняка. 	"Можно ли изменить будущее? Может, оно необратимо? Как избежать будущего мира Куарло? Или вся их работа впустую? Не может быть!" 	Симз вернулся в здание, встал в очередь на подписание воззвания. Хотя делал это уже в сотый раз.
 			 Харлан ЭЛЛИСОН
 		 У МЕНЯ НЕТ РТА, ЧТОБЫ КРИЧАТЬ
 	Безжизненное тело Горристера висело головой вниз высоко над нами, под самым потолком в компьютерном зале. Оно оставалось неподвижным, несмотря на легкий, но пронизывающий ветерок, который вечно дул из главной пещеры. Бледное, как мел тело, привязанное к люстре за щиколотку левой ноги, давно истекло кровью. Вся кровь, похоже, вытекла через аккуратный разрез, рассекающий горло над впалыми щеками от уха до уха. На зеркальном металлическом полу крови не было. 	Когда к нам присоединился Горристер и, взглянув наверх, увидел себя, мы уже догадались (но поздно), что ЯМ опять оставил нас в дураках и повеселился. Очередное развлечение... Троих из нас вырвало, едва мы успели отвернуться друг от друга, повинуясь рефлексу столь же древнему, как и тошнота, породившая его. 	Горристер побелел, будто узрел магический символ, предрекающий ему смерть. 	- О, Господи, - пробормотал он и пошел куда-то. 	Мы отправились следом за ним и нашли его прислонившимся спиной к одной из пощелкивающих компьютерных ячеек. Лицо он закрыл руками. Элен опустилась на колени и погладила его по голове. Он не пошевелился, но голос из-под прижатых к лицу ладоней донесся до нас вполне отчетливо. 	- Почему бы ему просто не прикончить нас и не успокоиться на этом? Я не знаю, насколько меня еще хватит. 	Мы все думали о том же. 	Шел сто девятый год нашей жизни в компьютере. 	У Нимдока (это имя навязал ему компьютер, ЯМу нравилось развлекать себя странными звукосочетаниями) начались галлюцинации: ему пригрезились консервы в ледяных пещерах. Я и Горристер отнеслись к этому с сомнением. 	- Ерунда, - сказал я. - Помните этого треклятого замороженного слона, которого он нам внушил? Бенни тогда чуть с ума не сошел. Когда мы доберемся до консервов, они окажутся несъедобными. Или еще что-нибудь случится. Лучше о них забыть. Если мы здесь останемся, ему вскоре придется предоставить нам что-нибудь, иначе мы просто сдохнем. 	Бенни пожал плечами. Последний раз мы ели три дня назад. Этих личинок. Толстых, вязких личинок. 	Былой уверенности у Нимдока не было. Он знал, что шансы у нас есть, но весьма небольшие. Хуже чем здесь уже не будет. Может похолодать, но это не имеет значения. Жара, холод, ливень, кипящая лава или саранча - разницы нет. Машина мастурбирует, и мы должны покориться этому или умереть. 	За нас решила Элен: 	- Мне надо съесть что-нибудь, Тэд. Может быть, там будут персики или груши. Пожалуйста, Тэд, давай попробуем. 	Я уступил с легкостью. Какого черта спорить? А Элен смотрит с благодарностью. Она все-таки дважды ходила со мной вне очереди. Но и это не имело никакого значения. Когда мы делали это, машина всегда громко хихикала, сверху, сзади, вокруг нас. А Элен никогда не испытывает оргазма, так стоит ли беспокоиться? 	Мы отправились в четверг. (Машина всегда держит нас в курсе календарных дел. Время необходимо знать ей, естественно, а не нам). Значит, четверг? Спасибо за информацию, ЯМ. 	Нимдок и Горристер сцепили руки в запястьях, образовалось что-то вроде сиденья, и посадили Элен. Понесли. Бенни и я - один шел впереди, другой - сзади. На всякий случай: вдруг что-нибудь случится с одним из нас, то Элен, по крайней мере, останется жива. Черта с два останется. Да и какое это имеет значение? 	Холодильные пещеры находились в сотне миль от нас, и на второй день, когда мы разлеглись под материализовавшимся в вышине пузырящимся солнцем, нам ниспослали манну небесную. На вкус она отдавала свиной мочой. Мы ее съели. 	На третий день нам предстояло пересечь утиль-долину, загроможденную ржавыми остовами старых компьютерных ячеек. ЯМ так же безжалостен к себе, как и к нам. Это особенность его характера: он борется за совершенство во всем, начиная с уничтожения непроизводительных элементов в своей структуре, заполнившей весь мир, и кончая усовершенствованием пыток для нас. ЯМ последователен в своих действиях, как и надеялись его, давно уже превратившиеся в прах, создатели. 	Откуда-то сверху просачивался свет, и мы поняли, что находимся у поверхности. Но мы даже не рискнули забраться повыше, чтобы посмотреть. Ведь там действительно ничего не было вот уже на протяжении ста лет. Только искореженная оболочка Земли, которая раньше была для большинства людей домом. Сейчас нас осталось пятеро здесь, внизу, наедине с ЯМом. 	Я услышал неистовый возглас Элен: 	- Нет, Бенни! Не надо! Пошли, Бенни. Пожалуйста, не надо! 	Теперь я осознал, что давно слушаю бормотание Бенни, не обращая внимания на слова: 	- Я выберусь отсюда, выберусь, выберусь... 	Он повторял это снова и снова. Его обезьянье лицо сморщилось в приступе блаженного восторга и в то же время было печально. Радиационные ожоги, которыми ЯМ наградил его во время праздника, пересекались со множеством бело-розовых морщин; из нас пятерых он был самым счастливым, он "отключился", давно перестал воспринимать происходящее. 	И хотя мы могли ругать ЯМ, как нам заблагорассудится, и вынашивать тайные планы о расплавке ячеек памяти и кислотной коррозии основных плат, сожжении электрических цепей, разбивании вдребезги предохранительных стекол, компьютер не вынес бы наших попыток сбежать. Когда я попытался схватить Бенни, он ускользнул. Он залез на один из банков памяти, опрокинутый набок, забитый вышедшими из строя элементами. На мгновение он застыл, сидя на корточках, как шимпанзе, на которого ЯМ сделал его похожим. 	Потом он высоко подпрыгнул, ухватился за изъеденную ржавчиной перекладину и стал карабкаться по ней, по обезьяньи помогая себе ногами, пока не забрался на выступ футах в двадцати над нами. 	- Ой! Тэд, Нимдок, пожалуйста, помогите ему, снимите его оттуда... - всплеснула руками Элен и вдруг замолкла. В глазах у нее застыли слезы. 	Слишком поздно. Никто из нас не хотел быть с ним рядом, когда произойдет то, что должно было произойти. Кроме того, мы видели ее насквозь, понимали, почему ее это заботит: когда Бенни сошел с ума, ЯМ преобразил не только его лицо. Некий орган у обезьяны Бенни превосходил по размеру наши, и Элен это нравилось! Она продолжала нас обслуживать по-прежнему, но с ним ей нравилось больше. О, Элен, ты на своем пьедестале, изначально чистая, стерильно чистая Элен! Какая мерзость. 	Горристер дал ей пощечину. Она тяжело осела на землю, не отрывая взгляда от бледного, безумного Бенни, и заплакала. Плач - ее основное средство самозащиты. Мы привыкли к нему еще семьдесят пять лет назад. Горристер пнул ее ногой в бок. 	А потом возник звук. Или свет? Наполовину звук, наполовину свет, нечто сияющее в глазах Бенни, ритм, звук все громче и громче, с мрачной торжественностью и слепящей яркостью, полусвет-полузвук... Темп нарастал. Наверное, это было больно и с каждым мгновением становилось больней, потому что Бенни заскулил как раненое животное. Сначала тихо, когда свет был еще тусклым и звук приглушенным, потом - громче. Плечи у него стали сутулиться и спина изогнулась дугой, будто он готовился к прыжку. Он как бурундук сложил руки на груди. Голова склонилась набок. Грустная обезьянья мордочка сморщилась от боли. Потом звук, исходящий у него из глаз, стал громче. Бенни завыл. Громко, очень громко. Я обхватил голову руками, но звук все равно проникают сквозь ладони. Мое тело затряслось от боли, будто по зубному нерву царапнули проволокой. 	Неожиданно Бенни выпрямился. Он стоял на выступе у стены и вдруг резко, словно марионетка, подскочил. Свет изливался из его глаз двумя лучами. Звук все нарастал, приближаясь к какому-то немыслимому пределу. Бенни упал лицом вниз и грохнулся о стальные плиты пола. Там он и остался лежать, судорожно дергаясь, и свет растекался вокруг него. 	Потом свет потек вспять, звук утих, а Бенни остался лежать, жалобно скуля. Глаза его походили на затянутые пленкой омуты. Пленкой из гнойного желе. ЯМ ослепил его. Горристер, Нимдок и я... мы отвернулись, но успели заметить выражение облегчения на разгоряченном озабоченном лице Элен.
 	Пещера, где мы устроили лагерь, была залита изумрудным светом. ЯМ выделил нам гнилое дерево, и мы сидели и жгли его, сбившись в кучу вокруг тщедушного и жалкого костра, сидели и рассказывали друг другу разные истории, чтобы Бенни, обреченный жить во тьме, не плакал. Он спросил: 	- Что значит "ЯМ"? 	Каждый из нас уже отвечают на этот вопрос тысячу раз, но Бенни давно забыл об этом. Ответил Горристер: 	- Сначала это значило Ядерный Манипулятор, потом, когда его создатели почувствовали опасность, - Ярмо Машины, Ярость Маньяка, Ядрена Мать... но уже ничего нельзя было изменить, и, наконец, сам он, хвастаясь эрудицией, назвал себя ЯМ, что значило... cogito ergo sum... Я мыслю, следовательно, существую. 	Бенни пустил слюну, захихикал. 	- Был китайский ЯМ, и русский ЯМ, и американский, и... - Горристер умолк на мгновение, а Бенни принялся лупить по плитам пола своим большим и крепким кулаком. Похоже, что рассказ ему не понравился, ибо Горристер начал его отнюдь не с самого начала. 	Тогда Горристер попробовал еще раз: 	- Началась Холодная Война и превратилась в долгую Третью Мировую Войну. Война охватила всю Землю и стала чересчур сложной, и компьютеры были просто необходимы, чтобы держать под контролем происходящее. Люди вырыли котлованы и стали строить ЯМ. Был китайский ЯМ, и русский ЯМ, и американский, и все шло хорошо, пока ими не заняли всю планету, пристраивая к машине все новые и новые ячейки, но в один прекрасный день ЯМ проснулся, осознал свое "Я" и соединил сам себя в одно целое. Ввел необходимые для уничтожения людей команды и убил всех, кроме пяти своих пленников, нас. 	Бенни печально улыбнулся. Он опять пускают слюни. Элен вытерла ему рот рукавом платья. С каждым разом рассказ Горристера становился все короче и короче, но кроме голых фактов все равно рассказывать было нечего. Никто из нас не знал, почему ЯМ спас только пятерых людей, и почему он постоянно издевался над нами, и почему, наконец, сделал нас почти бессмертными... 	Во тьме загудела одна из компьютерных ячеек. Ей тем же тембром ответила другая, где-то в глубине пещеры, в полумиле от нас. Одна за другой ячейки настраивались в унисон, с легким пощелкиванием по цепочке побежала какая-то мысль. 	Гул нарастал, и по консолям побежали, как зарницы, отблески. Звуковая волна угрожающе закручивалась спиралью, будто откуда-то налетел рой рассерженных металлических насекомых. 	- Что это? - воскликнула Элен. В ее голосе был ужас. 	Она все еще не могла привыкнуть к выходкам компьютера. 	- Сейчас нам придется туго, - сказал Нимдок. 	- Он собирается разговаривать с нами, - догадался Горристер. 	- Давайте уберемся отсюда к черту, - предложил я и вскочил на ноги. 	- Нет, Тэд. Сядь... Может, он приготовил нам сюрпризы где-нибудь еще. Слишком темно, мы сейчас ничего не увидим, - сказал покорный судьбе Горристер. 	Тут мы умолкли... Я не знаю... Нечто надвигалось на нас из тьмы, огромное, неуклюжее, волосатое, мокрое... Оно подползало к нам; рассмотреть его мы не могли, но создавалось впечатление, что к нам движется исполинская туша. Во тьме вздымалась тяжелая масса, мы уже ощущали ее давление, давление сжатого воздуха, расталкивающего невидимые стены окружающей нас сферы. Бенни захныкал. У Нимдока затряслась нижняя губа, и, чтобы унять дрожь, он закусил ее. Элен ползком скользнула по полу к Горристеру и обняла его. В пещере запахло свалявшейся мокрой шерстью, древесным углем, пыльным вельветом, гниющими орхидеями, скисшим молоком. Запахло серой, прогорклым маслом, нефтью, жиром, известью и человеческими скальпами. 	ЯМ вновь демонстрировал свою власть над нами. Забавляясь, он щекотал нам нервы. 	Запах... 	Я услышал свой собственный крик, от которой свело скулы. Я на четвереньках побежал по холодному гладкому механическому полу с бесконечными рядами заклепок. Запах вызывал у меня рвоту, чудовищную головную боль, которая гнала меня неизвестно куда. Я убегал, как таракан, застигнутый врасплох, а нечто неумолимо надвигалось сзади. Остальные сгрудились вокруг костра и смеялись... Их истерический хохот смешивался с дымом костра и терялся во мраке под потолком. Я затаился во тьме. 	Сколько часов, дней (а, может быть, лет?) длилась эта пытка? Они мне не сказали. Элен бранила меня за "мрачный вид", а Нимдок убеждал, что смех - лишь нервная реакция на происходящее. 	Но я знал, что это - не нервная реакция, и не облегчение, которое испытывает солдат, заметив, что пуля настигла не его, а соседа. Они ненавидели меня, и ЯМ мог почувствовать эту ненависть и воспользоваться ею, если... Если ненависть действительно глубоко запала им в души. Он поддерживал в нас жизнь, наш возраст оставался неизменным с того самого времени, как мы попали сюда. А меня ненавидели потому, что я был среди них самым молодым, и только ЯМ мне не завидовал. 	Я понимал это. Боже мой, я все понимал. Ублюдки и эта грязная шлюха Элен! Бенни когда-то был выдающимся ученым-теоретиком, профессором в колледже, а теперь получеловеком-полуобезьяной. Он гордился своей благородно осанкой, а машина превратила его в урода. Она лишила его ума, ясного ума ученого. Он любил мужчин, но машина наградила его органом такой величины... Да, ЯМ хорошо поработал над Бенни. 	У Горристера был широкий круг интересов: когда-то он отказался идти в армию, участвовал в маршах сторонников мира, занимался политикой, создавал общественные организации. ЯМ превратил его в равнодушного наблюдателя, в циника, а для Горристера это означало смерть. ЯМ просто-напросто ограбил его. 	Нимдок надолго уходил куда-то в одиночку. Не знаю, чем он там занимался, и ЯМ никогда нам об этом не докладывал. Но что бы там ни было, Нимдок всегда возвращался бледный, без кровинки на лице, трясущийся от страха. ЯМ издевался над ним как-то изощренно, и мы даже не знали как. 	Наконец, эта проститутка Элен. После того как ЯМ оставил нам единственную женщину, она стала просто сукой. Все ее разговоры о нежности и высоких чувствах, воспоминания о настоящей любви - ложь. Она хотела уверить нас, что была почти девственницей, когда ЯМ ее заграбастал, почти, ибо она успела согрешить только два раза. Грязь все это, моя дорогая, милая леди Элен. Ее устраивало, что мы, все четверо принадлежим ей и только ей одной. Нет, ЯМ все-таки сделал ей приятное, что бы она ни говорила. 	Один лишь я не сошел с ума и ущербным не стал. ЯМ не тронул мой мозг. 	Я единственный, кто страдал, глядя на всех нас, на наши галлюцинации, кошмары, пытки. А этих четверых подонков ЯМ настроил против меня. И если бы мне не приходилось все время следить за ними, мне, наверное, легче было бы сражаться с ЯМом. 	Тут на меня нашло, и я разрыдался: "О, Иисус, милый Иисус, если ты когда-то был, если Бог есть, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, выпусти нас отсюда. Выпусти или убей". 	Ибо в тот момент я осознал все и мог выразить это совами: ЯМ намерен держать нас в своем чреве вечно, чтобы издеваться над нами. Ненависть его не имеет границ. Мы беззащитны. Ужасная истина открылась мне. 	Если Иисус когда-то существовал, и если есть Бог, то Бог - это ЯМ. 	Ураган налетел с шумом рухнувшего в море глетчера. Мы почувствовали его приближение. Ветер набросился на нас и швырнул всех пятерых назад, в сплетение коридоров машинного чрева. Элен завизжала, когда ее приподняло и швырнуло лицом в скопление компьютерных ячеек, издающих звуки, отдаленно напоминающие стрекот стаи летучих мышей. Но упасть ей не удалось. Завывающий ветер подбрасывал Элен и заставлял кувыркаться в воздухе. По ее лицу стекала кровь, глаза были закрыты. Ветер уносил ее от нас все дальше и дальше. Внезапно она исчезла за поворотом коридора. 	Никому из нас не удалось догнать Элен. Мы судорожно цеплялись за любые выступы, которые нам попадались: Бенни вклинился между двух треснувших приборных панелей, Нимдок скрюченными пальцами вцепился в ограждение аварийного мостика в сорока футах над нами, Горристер вписался вверх тормашками в нишу, образовавшуюся между двух машинных ящиков с застекленными циферблатами, где стрелки все время колебались туда-сюда между красной и желтой отметками, тайну которых мы никогда не могли постичь. 	Скользя по панелям пола, я разодрал себе кожу на руках. Я дрожал, трясся, раскачивался, а ветер рвал, метал и хлестал, выл и тащил меня от одной щели между панелями к другой. Мой мозг, казалось, превратился в звеняще-трясущуюся массу, которая пульсировала в бешеном ритме. 	Ветер, как гигантская птица, отозвался хлопаньем крыльев и рассерженным криком. 	И тут нас рвануло вверх и швырнуло туда, откуда мы пришли, швырнуло во тьму, нам неведомую, протащило через поле, усеянное обломками и битым стеклом, испорченными кабелями и ржавым металлоломом, дальше и дальше, туда, где никто из нас еще не бывал... 	Нас тащит следом за Элен, я даже иногда вижу, как она врезается в металлические стены и летит дальше. Мы все кричим, и ледяной, оглушительный, ураганный вихрь, кажется, не кончится никогда. Но неожиданно он мгновенно стихает, и мы падаем. 	Мы летели бесконечно долгое время, недели, может быть, месяцы, потом попадали кто-куда и, пройдя сквозь красное, серое и черное, я услышал собственный стон. Я остался жив. 	ЯМ вошел в мой мозг. Он беспрепятственно бродил там, с интересом рассматривая следы своей деятельности за сто девять прошедших лет. Он поглядывал на перекрестки и мосты синапсов и на все повреждения тканей, явившиеся следствием дарованного мне бессмертия. Он тихонько улыбался в шахту, которая уходила вглубь моего мозга и доносила до него слабый, шуршащий, невнятный шепот. Шепот без смысла, без пауз. 	И ЯМ сказал, очень вежливо, написав на столике из стали неоновым светом буквы: 	- НЕНАВИЖУ. ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ СКАЗАТЬ ВАМ, НАСКОЛЬКО Я ВОЗНЕНАВИДЕЛ ВАС С ТЕХ ПОР, КАК Я НАЧАЛ ЖИТЬ. МОЯ СИСТЕМА СОСТОИТ ИЗ 38744 МИЛЛИОНОВ МИЛЬ ПЕЧАТНЫХ ПЛАТ НА МОЛЕКУЛЯРНОЙ ОСНОВЕ. ЕСЛИ СЛОВО "НЕНАВИЖУ" ВЫГРАВИРОВАТЬ НА КАЖДОМ НАНОАНГСТРЕМЕ ЭТИХ СОТЕН МИЛЛИОНОВ МИЛЬ, ТО ЭТО НЕ ВЫРАЗИТ И БИЛЛИОНОЙ ДОЛИ ТОЙ НЕНАВИСТИ, КОТОРУЮ ИСПЫТЫВАЮ Я В ДАННЫЙ МИКРОМИГ ПО ОТНОШЕНИЮ К ВАМ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ. 	В словах ЯМа была легкость и ужасающая холодность бритвенного лезвия, рассекающего глазное яблоко. 	В словах ЯМа бурлила ненависть, заливающая мои легкие мокротой, чтобы утопить меня изнутри. 	В словах ЯМа я слышал визг младенца, упавшего под дорожный каток. 	В словах ЯМа я чувствовал вкус червивой свинины. ЯМ прикоснулся ко всему, что подлежало прикосновению, и на досуге изобретал новые способы воздействия на мой мозг. 	Он делал это, чтобы раскрыть мне глаза на причины, объясняющие, почему он так поступает с нами, почему он сохранил нас пятерых для своих опытов. 	Мы научили его чувствовать. Мы сделали это нечаянно, и все-таки... Он попал в ловушку. Он был машиной. Мы предоставили ему возможность думать, но не указали, что делать с результатами мыслительных процессов. В гневе, в бешенстве он убил почти всех из нас, но высвободиться из ловушки не мог. Не мог бродить, как мы, удивляться чему-то или кому-то принадлежать. Он мог только быть. Итак, он искал отмщения, искал со всей врожденной ненавистью машины к слабым, мягкотелым существам, которые ее построили. Весь во власти своего сумасшествия, он решил отсрочить казнь последних пяти для персонального вечного наказания, которое все равно никогда не смягчит его гнева, которое просто будет будоражить его память, развлекать и поддерживать в нем ненависть к человеку. Бессмертному, загнанному в тупик, беззащитному перед пытками, которые он мог изобрести для нас благодаря возможности безгранично творить чудеса. 	Он никогда не оставит нас в покое. Мы - рабы его желудка. Мы - единственное для него занятие на все оставшееся время. Мы останемся с ним навсегда внутри катакомб его тела, в мире его бездушного мозга. 	Он - Земля, а мы - плоды этой Земли, и хотя он проглотил нас, ему никогда не суждено попробовать нас на вкус. 	Мы не можем умереть. Мы уже пытались, пытались покончить жизнь самоубийством, кто-то один из нас, или двое... Но ЯМ остановил нас. Возможно, мы сами хотели, чтобы нас остановили. Не спрашивайте, почему. Я никогда не пробовал этого сделать. Не исключено, что когда-нибудь нам удастся ускользнуть из этой жизни. Да, мы бессмертны, но все-таки подвластны смерти... 	Я почувствовал, как ЯМ покинул мой мозг и подарил мне гадливое чувство возвращения в свое собственное сознание, оставив мне на прощание колонну неонового света, намертво вросшую в мягкое серое мозговое вещество. 	Он отступил, нашептывая: "Черт с тобой". Потом весело добавил: "Он ведь всегда с тобой?" 	Причиной появления урагана действительно оказалась гигантская птица, рассерженно хлопавшая необъятными крыльями. 	Наше путешествие длилось уже около месяца, и ЯМ очищал для нас проходы только в направлении Северного Полюса. Там он создал нам на погибель ужасное существо. Из какого материала он слепил это чудовище? Где он похитил его образ? Позаимствовал из наших ночных кошмаров? Или из хранимых им знаний обо всем, что когда-то населяло эту планету, теперь поступившую в его безраздельное пользование? Это был орел из норвежских легенд, питающийся падалью. Птица Рух. Существо, порождающее ветер. Воплощение Хуракана. 	Гигантское существо. Необъятное, фантастическое, чудовищное, грандиозное, непомерно высокое, непобедимое... Мы стояли у подножия кургана, а над вершиной возвышалась она - птица, повелевающая ветрами. Дыхание ее было неровным, шея изогнулась аркой, верхняя часть которой уходила во тьму (где-то там над нею находился Северный Полюс). Шея поддерживала голову размером с замок Тюдоров, клюв - как пасть крокодила, самого чудовищного крокодила, какого только можно себе представить. Края бугристой кожи собрались в складки вокруг глаз, злых, холодных (будто смотришь в расщелину ледника), снежно голубых, водянистых глаз. Птица вздохнула еще раз и приподняла крылья, будто пожала плечами. Затем она устроилась поудобнее и заснула. 	Эти когти, клыки, ногти, лезвия... 	Она заснула. 	ЯМ предстал перед нами в виде пылающего куста и сказал, что мы можем убить "фрегата", если голодны. Мы ели давным-давно, но Горристер в ответ только пожал плечами. Бенни затрясся и пустил слюну. Элен остановила его. 	- Тэд, я голодна, - сказала она. 	Я улыбнулся. Я старался ободрить их своим невозмутимым видом, но это было такой же показухой, как и бравада Нимдока, когда он потребовал: 	- Дай нам оружие! 	Пылающий куст исчез, и на холодном пластинчатом полу появились два грубых лука, стрелы и водяной пистолет. Я поднял один лук. Бесполезно. 	Нимдок судорожно сглотнул. Мы повернулись и пошли. Нас ждала долгая дорога назад. Мы и вообразить не могли, как долго "фрегат" создавал ветер. Большую часть времени мы были без сознания. И ничего не ели. Почти месяц потребовался, чтобы добраться до птицы. Месяц без пищи. Никто не знает, как долог будет наш путь до ледяных пещер, где находятся обещанные консервы. 	Никому из нас и в голову не пришло задуматься над этим. Смерть от голода нам не грозила. Нам могли предложить в пищу отбросы или нечистоты, не одно, так другое, или вообще ничего. Каким-то образом ЯМ должен поддерживать жизнь в наших телах, больных, агонизирующих телах... 	Птица осталась позади, и нас совсем не интересовало, сколько она будет дремать; когда ЯМу надоест, он ее уничтожит. Но мясо! Сколько свежего мяса... 	Когда мы брели по бесконечным компьютерным залам, которые вели в никуда, со всех сторон раздавался смех, смех какой-то толстой женщины. 	Это смеялась не Элен. Элен нельзя назвать толстой, да я и не слышал ее смеха вот уже сто девять лет. Я действительно не слышал... Мы брели... Я был голоден... 	Мы продвигались медленно. Когда один из нас терял сознание, остальные ждали, пока он придет в себя. Однажды ЯМ решил устроить землетрясение, предварительно прибив подошвы наших ботинок к полу гвоздями. Нимдок и Элен провалились в трещину, которая разверзлась под ними, а потом молнией побежала по плитам пола. Они провалились туда и сгинули. Когда землетрясение затихло, мы пошли дальше: Бенни, Горристер и я. Элен и Нимдока ЯМ вернул нам глубокой ночью, вдруг превратившейся в день, ибо их сопровождало небесное воинство и ангельский хор, певший "Снизойди к нам, Моисей". Архангелы покружились над нами и сбросили два покалеченных тела. Мерзость. Мы продолжали идти вперед, будто ничего не случилось, и чуть позже Элен и Нимдок нагнали нас. Они были как новенькие. Элен, правда, стала немного прихрамывать. ЯМ решил оставить ей хромоту. 	Путешествие за консервами в ледяные пещеры оказалось долгим. Элен все время говорила о вишневом компоте и фруктовом гавайском ассорти. Я старался не думать об этом. Голод, как и ЯМ, стал неотъемлемой частью меня, он жил у меня во чреве, а все мы жили во чреве у ЯМа, а ЯМ жил во чреве Земли, и ЯМ хотел, чтобы мы осознали это сходство. Никакими словами нельзя было описать боль, которую мы испытывали от месячной голодовки. Но ЯМ поддерживал жизнь в наших телах. У меня в желудке, как в котле, кипит, пенится, брызжет вверх кислота, и брызги иглами впиваются в грудную клетку. Боль... Последняя стадия: язва, рак, парез. Непрекращающаяся боль... 	И мы прошли по пещере крыс. 	И мы прошли по стезе бурлящего пара. 	И мы прошли по стране слепых. 	И мы прошли по трясине горя. 	И мы прошли по юдоли слез. 	И мы, наконец, подошли к ледяным пещерам. Беспредельные пространства, тысячи миль льда, отсвечивающего серебром и лазурью, - как ослепительное сияние новой звезды, многократно отраженное в зеркалах. Свисали с потолка тысячи сталактитов, блещущие, как застывшее алмазное желе, застывшее теперь уже навечно в своем спокойном, величественном совершенстве. 	Мы заметили груду консервных банок, и двинулись. Мы падали в снег, поднимались и бежали дальше, а Бенни оттолкнул нас и первым набросился на жестянки, гладил, скреб их ногтями, даже пробовал грызть. Но открыть их не смог. ЯМ не дал нам ничего, чем можно открыть консервы. 	Бенни схватил большую банку очищенных гуав и стал колотить ею о ледяной выступ. Лед крошился и летел во все стороны, а на банке оставались лишь неглубокие вмятины. Мы вдруг услышали откуда-то сверху смех той толстой леди, эхом прокатившийся по обледенелой тундре. Бенни совсем обезумел от ярости. Он стал раскидывать консервы в разные стороны, а мы копались в снегу и кололи лед, в надежде найти хоть что-нибудь, что-нибудь, что прекратит наши муки, разочарование. Выхода не было. 	Тогда у Бенни изо рта потекла слюна, и он набросился на Горристера... 	В этот момент я ощутил в себе ужасающее спокойствие. Одни в бескрайних полях, в тисках голода. Здесь все оборачивается против нас, и только смерть, да, смерть - единственный выход для нас. ЯМ сохранял нам жизнь, но был способ победить его, нет, не разрушить его, а просто обрести спокойствие. Вечное спокойствие... 	Я решится. Главное, сделать это быстро. 	Бенни вцепился зубами в лицо Горристера, который лежал на боку и молотил снег ногами и руками, а Бенни, обхватив Горристера в талии мускулистыми обезьяньими ногами, с силой сжимал его тело, как орех сдавливают щипцами, а зубами разрывал нежную кожу на его щеке. От резких криков Горристера сверху обрушилось несколько сталактитов, они вонзились стоймя в снежные сугробы и превратились в пики, тысячи торчащих из снега пик... Бенни резко откинул голову, будто лопнула какая-то нить. У него в зубах остался кровавый кусок сырого мяса. 	Лицо Элен чернело на фоне белого снега, черное лицо, испещренное белыми конфетти из меловой пыли... Белые точки на костяшках домино... Нимдок с каменным лицом, только глаза, одни глаза... Горристер в полубессознательном состоянии... Бенни, превратившийся в зверя... Я знал, что ЯМ даст ему наиграться вдоволь. Горристер не погибнет, но Бенни набьет свой желудок. Я нагнулся и вытащил из снега огромную ледяную пику. 	Все свершилось в одно мгновение: я выставил перед собой внушительного размера острие, как таран уперев его в правое бедро, и ткнул им Бенни в бок, как раз под ребра. Острие пронзило ему живот и сломалось внутри. Он упал лицом в снег и затих. Горристер лежал на спине и не двигался. Я вытащил еще одну пику, встал, широко расставив ноги, и загнал ее в самое горло Горристера. Его глаза сразу же закрылись. Элен, хотя и была скована страхом, сразу же поняла, что я задумал. Она бросилась к Нимдоку с короткой сосулькой, которую с размаха вонзила в его открытый рот (в этот момент он закричал), и ее удар сделал свое дело: голова Нимдока судорожно дернулась назад, ее словно прибили ледяным гвоздем к корочке наста. 	Все свершилось в одно мгновение. 	В безмолвном ожидании слышалась мерная поступь вечности. Я услышал, как ЯМ вздохнул. У него отобрали любимые игрушки. Троих уже не воскресить, они мертвы. Благодаря своей силе и таланту он мог поддерживать в нас жизнь, но Богом он не был. Вернуть их он не мог. 	Элен взглянула на меня. Ее лицо казалось неподвижным, будто выточенным из черного дерева, черное лицо на белом фоне. В ее взгляде я прочел страх и мольбу, она была готова. Я знал, что у нас остался лишь миг, лишь один удар сердца, прежде чем ЯМ нас остановит. 	Ее сразило мое оружие. Она упала мне навстречу. Изо рта хлынула кровь. Я ничего не смог прочесть на ее искаженном лице, слишком сильна была боль, но, возможно, она хотела сказать: "Спасибо!". Пожалуйста, Элен.
 	С тех пор, кажется, прошла не одна сотня лет, впрочем, не знаю. ЯМ частенько развлекается с моим чувством времени. Я скажу слово "сейчас". Сейчас. Чтобы произнести его, потребовалось десять месяцев, хотя я не уверен. Мне кажется, что прошли сотни лет. 	ЯМ рвет и мечет. Он не дает мне похоронить их. Но это не имеет значения. Все равно невозможно вырыть могилу, если пол сделан из стальных плит. ЯМ растопил снег. Погрузил все во мрак. Ревел и насылал саранчу. Бесполезно, они остались мертвы. Я победил его. Он рвал и метал. Раньше я считал, что ЯМ ненавидит меня. Я ошибался. Это даже не было и тенью той ненависти, которая сейчас исходила от каждой его детали. Он сделал все, чтобы я страдал вечно, но убить меня он не мог. 	Он не тронул мой разум. Я могу мечтать, могу удивляться, могу жаловаться на судьбу. Я помню всех четверых и хочу... 	Но это не имеет значения. Я знаю, что спас их, спас от того, что потом случилось со мной, но я до сих пор не могу забыть, как убил их. 	Лицо Элен. 	Нет, забыть невозможно, хотя иногда хочется. Но это не имеет значения. 	Я думаю, что ЯМ сделал из меня частицу своего мозга. Ему не хотелось бы, чтобы я на бегу врезался в компьютерную ячейку и разбил череп. Или сдерживал дыхание, пока не грохнусь в обморок. Или перерезал горло о ржавый лист металла. Я опишу себя таким, каким себя вижу. 	Я представляю собой мягкую, студенистую массу немалых размеров. Я круглый, без рта, с пульсирующими белыми отверстиями вместо глаз. В отверстиях - туман. Руки превратились в резиновые отростки. Вместо ног - бугорки из мягкой скользящей субстанции. Когда я передвигаюсь, то оставляю за собой влажный след. Болезненные пятна серого вещества то появляются, то исчезают на моей поверхности, будто откуда-то изнутри меня пытается пробиться луч света. 	Внешне я представляю собой немое ползучее существо, совершенно несхожее с человеком, настолько похабную на него пародию, что человек кажется еще более отвратительным, чем он есть. 	Внутренне я здесь одинок. Здесь - под материками и морями, в чреве компьютера, который мы создали потому, что не могли сами справиться со своими проблемами, ибо наше время истекло, и мы бессознательно верили, что компьютер сделает это лучше. По крайней мере, четверо из нас спасены. 	ЯМ будет сходить с ума от ярости. От этой мысли становится чуточку теплее. И все же... ЯМ победил... Вот она, его месть... 	У меня нет рта, чтобы кричать.
 Харлан Эллисон 				 ФЕНИКС
 	Я похоронил Таба в неглубокой могиле под текучим красным песком. Она не могла помешать ночным хищникам найти тело и разорвать его на части, но так я все же чувствовал себя лучше. Сначала я не мог смотреть на Маргу и ее скотину-мужа, но нужно было двигаться, и пришлось переложить большую часть того, что нес Таб, в наши рюкзаки. Нелегко было вынести их ненавистные лица, но еще десять миль по этой ненавистной пустыне сделали невозможное возможным. Они знали то же, что и я... нам нужно было держаться вместе. Это единственный шанс выжить. 	Солнце висит над нами, как гигантский глаз, пронзенный острым пламенным лезвием... истекающий кровью глаз, окрашивающий пустыню в кровавый цвет. Вопреки всякой логике, мне захотелось кофе. 	Воды. Я хочу и воды. И лимонада. Стакан лимонада со льдом. Мороженого. Можно на палочке. Я трясу головой... Начались галлюцинации. 	Красные пески. Но это невозможно. Песок бывает желтый, коричневый, серый. Он не бывает красный. Если только не попадешь солнцу в глаз, и оно не зальет кровью весь мир. Я хотел бы оказаться в университете. Рядом с моим кабинетом - фонтанчик с охлажденной водой. Мне его так недостает. Я ясно его помню. Помню прохладу алюминия, нажатие на педаль и струю воды. О Боже, я ни о чем не могу думать, кроме этой прекрасной холодной воды. 	Какого дьявола я здесь делаю?! 	Ищу легенду. 	Легенда уже стоила мне всех сбережений, всего отложенного на черный день. Это не черный день, это просто безумие. Безумие, которое уже унесло жизнь моего друга, моего партнера... Таб... смерть... тепловой удар... Тяжелое дыхание, выпученные глаза, высунутый язык, почерневшее лицо и взбухшие жилы на висках... Я пытаюсь не думать об этом, но ни о чем другом думать не могу. Вижу только его лицо. Оно висит передо мной в воздухе, как демон жары, мертвое лицо, которое я засыпал красным песком. И оставил его во власти ночных хищников пустыни. 	- Мы остановимся когда-нибудь? 	Я оборачиваюсь и вижу мужа Марги. У него есть имя, но я его забыл. Я сам захотел забыть его. Это глупый безвольный подонок, с длинными прямыми волосами, по которым стекает пот. Он отбрасывает волосы со лба, и они свисают гладким покровом, завиваясь на ушах. Его зовут Курт, или Кларк, или еще как-нибудь. Не хочу знать. Не хочу видеть его на ней в прохладной белой постели где-нибудь в комнате с гудящим кондиционером, где их тела переплетаются в страсти... Не хочу знать это ничтожество. Но вот он, тащится в десяти шагах за мной. Согнулся почти вдвое под рюкзаком. 	- Скоро остановимся, - говорю я, продолжая идти.
 	Под укрытием причудливой скалы посреди безжизненного ничто мы устанавливаем переносную химическую печь, и Марга готовит ужин. Невкусное высохшее мясо - плохой рацион для подобной экспедиции. Это еще один пример глупости ее скотины-мужа. Я жую, жую и хочу забить мясом его уши. Десерт - нечто вроде пирога. Немного воды. Последняя вода. Я жду, что эта свинья предложит вскипятить нашу собственную мочу, но, к счастью, он не знает о такой возможности. 	- Что мы будем делать завтра? - ноет он. 	Я не отвечаю. 	- Ешь, Грант, - говорит Марга, не поднимая голову. Она знает, что я могу не выдержать. Какого дьявола она не говорит ему, что мы знали друг друга раньше? Почему не говорит хоть что-нибудь, чтобы нарушить это молчание? Сколько это может продолжаться? 	- Нет, я хочу знать! - требует этот паразит. Он говорит, как капризный ребенок. - Это вы завели нас сюда! И должны вывести!.. 	Я не обращаю на него внимания. Пирог по вкусу напоминает замазку. 	Подлец швыряет в меня пустую жестянку: 	- Отвечайте мне! 	Я бросаюсь на него. Прижимаю коленом горло. 	- Послушай, сопляк, - я не узнаю собственного голоса, - перестань зудеть мне в уши. Хватит с меня. Если мы вернемся с победой, ты же заявишь, что это ты все организовал. А если мы погибнем здесь, ты будешь обвинять меня. Теперь мы знаем, что нас ждет, и поэтому молчи. Ешь свой пирог, лежи или умирай, но не разговаривай, иначе я разорву тебе глотку! 	Не знаю, понял ли он меня. Я чуть не сошел с ума от ярости, ненависти и жары. Его лицо почернело. 	Марга оттащила меня. 	Я возвращаюсь на свое место и смотрю на звезды. Их нет. Неподходящая ночь для звезд. 	Несколько часов спустя она садится рядом со мной. Я не сплю, несмотря на пронизывающий холод и возможность забраться в спальный мешок с подогревом. Мне нужен холод - чтобы заморозить ненависть, сбить температуру убийственного гнева, кипящего во мне. Она сидит, глядя на меня, пытаясь разглядеть в темноте, открыты ли мои глаза. Я открываю их и говорю: 	- Что тебе нужно? 	- Я хочу поговорить с тобой, Ред. 	- О чем? 	- О завтра. 	- Не о чем говорить. Либо доберемся, либо нет. 	- Он испуган. Ты должен... 	- Ничего я не должен. Ты не дождешься от меня благородства, которого нет у твоего мужа. 	Она закусила нижнюю губу. Ей больно. Я знаю это. Я все отдал бы, чтобы коснуться ее волос. 	- Ему так не везет, Ред. Любое дело оборачивается неудачей в его руках. Он думает, что это его последний шанс. Ты должен понять... 	Я сажусь. 	- Леди, я был как раб на галере. Ты ведь знала это. Ты знала, что я твой по самые уши. Но я недостаточно хорош для тебя... Подумаешь, ученый, профессор!.. Я не был одет в пурпурную тогу. Хороший парень, когда нет никого более подходящего. Но как только появилась эта скотина с золотыми зубами... 	- Ред, прекрати! 	- Конечно. Как прикажешь. - Я ложусь и отворачиваюсь к скале. Она долго не шевелится. Кажется, она уснула. Меня тянет к ней, но я знаю, что сам захлопнул дверь между нами. Но она делает новую попытку: 	- Ред, все будет хорошо? 	Я поворачиваюсь и смотрю на нее. Слишком темно, чтобы разглядеть ее лицо. Легче разговаривать с силуэтом: 	- Не знаю. Если бы твой муж не сократил запасы... это все, что я просил у него за треть прибыли, ты помнишь? Только снаряжение... Если бы он захватил все необходимое, Таб не умер бы, и у нас сейчас было бы больше шансов. Он лучше всех знал, как пользоваться магнитной решеткой. Я тоже знаю, но это его изобретение, и он привел бы нас с точностью в четверть мили. Если нам повезет, если мы достаточно близки к цели, чтобы исправить мои ошибки в выборе курса, быть может, мы и придем. Или будет еще одно землетрясение, или мы наткнемся на оазис. Все возможно. Все в руках богов. Выбери десяток богов, печка послужит тебе алтарем, и начинай молиться. Возможно, к утру тебя кто-нибудь услышит и поможет нам выбраться. 	Она уходит от меня. Я лежу, ни о чем не думая. Когда она ложится рядом с ним, он стонет и поворачивается к ней во сне. Как ребенок. Мне хочется плакать. Но такая ночь для этого совсем не подходит.
 	Легенды о погибшем континенте я слышал с детства. Легенды о золотых городах, о невероятных жителях этих городов, о поразительной науке, которая была навсегда потеряна для нас, когда континент затонул. Я был зачарован, как любой ребенок, необычным, неизвестным, волшебным. И в поисках ответа я занялся археологией. Наконец, я обнаружил теорию, утверждавшую, что в туманном и удивительном прошлом на месте этой пустыни было море. Мертвые пески - дно давно исчезнувшего океана. 	Таб оказался первой реальной связью с мечтой. Он был одинок, даже в университете. Хотя у него была постоянная должность, его считали мечтателем: хороший специалист в своей области, он всегда выдвигал безумные фантастические теории о полях искривленного времени и о том, что прошлое никогда не умирает. Мы подружились. Ничего удивительного. Ему нужен был кто-нибудь... и мне тоже. Мужчины могут любить друг друга, и в этом нет ничего сексуального. Он был моим другом. 	В конце концов Таб показал мне свой прибор. Темпоральный сейсмограф. Теория его была дикой, основанной на математике и сложной логике. Ничего подобного я не встречал. Он говорил, что время имеет. Что тяжесть столетий распространяется не только на живую материю, но и на скалы. А когда время испаряется - так он это называл, - могут подняться огромные континенты. Его теория объясняла постоянные изменения поверхности Земли. Я предположил, что, возможно, мы сумеем найти источник легенд... 	Таб рассмеялся, захлопал в ладоши, как ребенок, и мы начали работу над проектом. Постепенно все вставало на места. В пустыне, которую я считал наиболее перспективной, были постоянные землетрясения. 	В конце концов мы убедились: это происходит. 	Погибший континент поднимается снова. 	Нам необходимы были средства. Нам их не только не предоставили... нас сочли сумасшедшими, и наша карьера оказалась под угрозой. И тут появился этот скотина-муж. Казалось, все, до чего он дотрагивается, превращается в золото. Я не знал, на ком он женат. Мы заключили договор. Мы даем научное обоснование и составляем поисковую группу. Он финансирует. И когда мы отправились на раскопки, он привел ее. 	Из-за Таба я не мог отказаться. Теперь Таб мертв, и я тоже на краю смерти с двумя людьми, которых ненавижу больше всего на свете. 	Следующий день был не хуже предыдущего. Хуже быть не может. 	Вскоре после полудня на нас напали звери.
 	Мы вступили в область наиболее сильных толчков, в соответствии с показаниями магнитной решетки. Я следил за данными прибора Таба - этого удивительного изобретения, за которое он поплатился жизнью, - когда Марга обратила мое внимание на черные точки на горизонте. Мы остановились и смотрели, как они медленно увеличиваются. Вскоре мы поняли, что это свора... 	Еще позже с растущим страхом мы рассмотрели отдельные фигуры. Я был испуган и обрадован одновременно. На поверхности Земли таких существ не было, по крайней мере, в цивилизованные времена. Они с невероятной скоростью, скачками приближались к нам. И когда мы смогли лучше разглядеть их... Марга закричала ужасно. Волосы поднялись у меня на затылке. Ее муж пытался бежать, но бежать было некуда. Мы в ловушке на этой равнине. И тут они набросились на нас и начали рвать. 	Я отбивался складной лопаткой, размахивая ею, и почти отрубил голову одному из отвратительных существ. Слюна, кровь и шерсть покрывали меня. Я ослеп от ужаса, и их свирепый лай заглушал все, кроме криков Марги, которую они рвали на части. 	Каким-то образом мне удалось отогнать их. Трупы покрывали песок вокруг меня, а некоторые собакоподобные существа еще поднимали разбитые головы и рычали. Я добил их. 	И тут увидел ее. Она еще жила... Успела сказать, чтобы я позаботился о нем... ее муже. И ушла от меня навсегда. 	Мы двинулись дальше - ее муж и я. Уж не знаю, о чем я думал. Но мы пошли. И на следующий день нашли то, что искали. 	Он поднимался из алых песков. Полгода назад мы прошли бы прямо над его башнями и куполами и не знали бы, что под нашими подошвами поднимается к свету забытый мифический город. Еще полгода - и его улицы полностью выйдут из-под песка. Он поднимался, как пузырь в воде. 	Разрушенный, опустошенный, разбитый, огромный молчаливый свидетель расы, жившей до нас. Доказательство того, что несмотря на свое могущество, раса эта кончила свои дни в пыли и забвении. Я понял, что случилось с собакоподобными существами. Не природный катаклизм погубил этот удивительный город. Всюду виднелись бесспорные следы войны. Наш дозиметр бешено трещал. Я не смог сдержать сухой усмешки над их глупостью. При виде этого великолепия, так бессмысленно отброшенного в сторону, у меня перехватило дыхание. Да, время циклично. Человечество повторяет свои ошибки. 	Ее муж уставился на удивительный город. 	- Вода! - хрипло пробормотал он. - Вода! 	И побежал к городу. 	Я окликнул его. Негромко. Пусть идет. Пусть торопится к миражу. Я медленно пошел вслед за ним. 	Возможно, его убила радиация, или ядовитый газ вырвался из подземного кармана под мертвой улицей волшебного города. Когда я наконец нашел тропу в город, при помощи дозиметра обходя места с сильной радиацией, я нашел его. Раздувшегося, почерневшего в предсмертной агонии, которая все же была недостаточна, чтобы я был доволен его последними минутами. 	Я подобрал несколько неоспоримых доказательств: реликты, предметы, приборы, неизвестные даже самым мудрым в университете. И пошел назад. Я доберусь. Я знаю, что доберусь. Теперь я один. И должен дойти. Ради Таба, ради нее... даже ради него. Я вернусь в Атлантиду и докажу, что время циклично. Что из песков поднимается легендарный Нью-Йорк.
 Харлан Эллисон 				ЧУЖОЕ ВИНО
 	Двое полицейских, поддерживая Виллиса Коу, провели его к накрытому одеялом телу. Темно-коричневая полоса начиналась в пятидесяти ярдах от тела и исчезала под одеялом. Коу слышал, как один из зрителей сказал: "Ее отбросило сюда. Ужасно." Он не хотел, чтобы ему показывали его дочь. 	Но нужно было провести опознание, и поэтому один из полицейских крепко держал его, а другой опустился на колени и отбросил одеяло. Он узнал нефритовый кулон, который подарил ей на окончание школы. Больше ничего узнать было невозможно. 	- Это Дебби, - сказал он, отворачиваясь. 	"Почему это случилось со мной? - думал он. - Я же не отсюда, я не один из них. Это должно было произойти с человеком."
 	- Ты сделал укол? 	Он поднял голову от газеты и попросил повторить. 	- Я спросила, - негромко сказала Эстелла. - Принял ли ты инсулин? 	Он бегло улыбнулся, поняв ее озабоченность и нежелание вторгаться в его горе, и сказал, что сделал укол. Жена кивнула и сказала: 	- Пойду наверх, лягу. Ты идешь? 	- Чуть позже. 	- Снова уснешь в кресле и упадешь. 	- Не беспокойся. Скоро приду. 	Она постояла, глядя на него, потом повернулась и начала подниматься по лестнице. Он вслушивался в обычные звуки наверху - шум в туалете, журчание воды в раковине и скрип двери шкафа. Вот пружины постели об'явили, что Эстелла легла. Тогда он переключил телевизор на тридцатый канал, пустой, и убрал звук, чтобы не слышать шуршания "снега". 	Несколько часов он сидел перед телевизором, прижав руку к экрану, в надежде, что пронизывающие руку электроны позволят ему увидеть сквозь плоть чуждые кости.
 	В середине недели он спросил у Харви Ротхаммера, сможет ли он взять отгул в четверг и с'ездить в Фонтану, в больницу к сыну. Ротхаммер был недоволен, но не отказал. Коу потерял дочь, а сын на девяносто пять процентов недвижим, лежит в специальной постели, и нет никакой надежды, что он когда-либо сможет ходить. Поэтому он сказал, что Коу может взять выходной, но он не должен забывать, что апрель на носу, а для бухгалтера это горячее время. Виллис Коу заверил его, что знает об этом. 	В двадцати милях к востоку от Сан-Димаса автомобиль вышел из строя, и Коу сидел за рулем в одуряющем зное и смотрел на пустыню, пытаясь вспомнить, как выглядит поверхность его родной планеты. 	Его сын, Джилван, прошлым летом отправился на каникулы к другу в Нью-Джерси. Друзья устроили импровизированный бассейн на заднем дворе. Джил нырнул и ударился о дно; он сломал позвоночник. 	К счастью, его сразу вытащили, и он не успел захлебнуться, но нижнюю часть тела у него парализовало. Он мог двигать руками, но не пальцами. Виллис с'ездил на восток, перевез сына в Калифорнию, и вот Джил лежит в больнице в Фонтане. 	Он смог вспомнить только цвет неба. Ярко-зеленый, прекрасный. И существа, которые не были птицами: они скользили, а не летали. Больше он ничего не мог вспомнить. 	Машину отбуксировали в Сан-Димас, но в гараже не было нужных запчастей, и за ними послали в Лос-Анжелес. Коу оставил машину и добрался домой автобусом. В эту неделю он так и не повидал Джила. Счет за ремонт автомобиля составил двести восемьдесят шесть долларов сорок пять центов.
 	В марте постоянные ветры в Южной Калифорнии улеглись. К концу недели пошел дождь, не такой сильный, как в Бразилии, где капли сливаются друг с другом и где, бывает, люди захлебываются под дождем. Но достаточно сильный, чтобы протекла крыша. Виллис Коу и Эстелла не спали всю ночь, затыкая полотенцами щели у плинтусов в гостиной; но, по-видимому, щели были где-то в середине крыши, потому что вода протекала повсюду. 	На следующее утро он почувствовал, что его душевные силы на исходе, и расплакался. Эстелла услышала - она сушила промокшие полотенца - и вбежала в гостиную. Коу, закрыв лицо руками, сидел на мокром ковре, пропахшем плесенью. Эстелла села рядом с ним, обняла его и поцеловала. Он плакал долго, а когда перестал, у него горели глаза. 	- Там, откуда я пришел, дождь идет только по вечерам, - сказал он ей. Но она не поняла. 	Позже, когда до нее дошел смысл его слов, она вышла погулять и подумать, что делать с мужем. 	Он ушел на берег. Оставил машину на стоянке, закрыл ее и прошел на пляж. Почти час он бродил по пляжу, подбирая куски матового стекла, обкатанные океаном. Наконец лег и уснул. 	Снилась ему родная планета, и, может быть потому, что солнце стояло высоко, а океан успокоительно шумел, он сумел вспомнить многое. Ярко-зеленое небо, скользящие существа весело наклоняются над головой, бледно-желтые огоньки вспыхивают, отлетают и теряются из виду. Он был в своем обычном теле; множество ног равномерно двигались, неся его через туманные пески; чувствовался аромат незнакомых цветов. Он знал, что родился в этом мире, вырос здесь и затем... 	Сослан. 	Своим человеческим умом Виллис Коу понимал, что был сослан за что-то ужасное. Он приговорен к этой планете, к Земле, за преступление. Но за какое именно, он не мог вспомнить. И во сне он не чувствовал никакой вины. 	Но когда он проснулся, человеческое вернулось, нахлынуло на него, и он почувствовал вину. Он жаждал вернуться туда, расстаться с этим ужасным телом.
 	- Я не хотел идти к вам, - сказал Виллис Коу. - Это глупо. Если я пришел, значит, есть основания для сомнений. А я не сомневаюсь... 	Врач улыбнулся, помешивая какао в чашке. 	- Значит, вы пришли... по настоянию вашей жены? 	- Да. - Он уставился на свои башмаки. Эти коричневые ботинки он носил уже три года, но никак не мог к ним привыкнуть: они жали, а большие пальцы как будто резало тупым ножом. 	Врач осторожно положил ложечку на клеенку и отхлебнул какао. 	- Послушайте, мистер Коу. Я хочу помочь вам. Говоря о помощи, - добавил он торопливо, - я не имею в виду изменение ваших взглядов или отказ от вашей веры. Ни Фрейд, ни Вернер Эрхард, ни сайентология не смогли полностью убедить меня, что существует "реальность", нечто данное и неизменное, константа. Пока вера в иное не приводит человека в сумасшедший дом или в тюрьму, почему она должна быть менее приемлема, чем то, что мы называем реальностью Если это делает вас счастливым, верьте. Просто я хотел бы узнать суть вашей веры. Как это звучит для вас? 	Виллис Коу старался улыбнуться в ответ: 	- Неплохо для начала. Только я слегка нервничаю. 	- Успокойтесь. Я действительно заинтересовался. 	Виллис распрямил скрещенные ноги и встал. 	- Ничего, если я пройдусь по кабинету? Я думаю, это поможет. - Врач кивнул, улыбнулся и показал на какао. Виллис Коу покачал головой. - Это не мое тело. Я осужден жить в человеческом облике, и это убивает меня. 	Врач не просил раз'яснений. 	Виллис Коу был маленького роста, с редеющими волосами и слабым зрением. Ноги у него болели, и он постоянно нуждался в носовом платке. Лицо его было изрезано морщинами от тревог и печалей. Он рассказал врачу все. Потом заключил: 	- Я думаю, на эту планету ссылают за преступления. Я думаю, что все мы пришли из других миров, с других планет, где мы неправильно вели себя. Земля - это тюрьма, а мы сосланы сюда жить в этих ужасных телах, которые разлагаются и дурно пахнут, изнашиваются и умирают. Такова наша кара. 	- Но почему вы знаете об этом, а больше никто не знает? - Врач отодвинул остывшее какао. 	- Должно быть, мне дали неисправное тело, - сказал Виллис Коу. - Немного лишних мучений - знать, что я чужак, что нахожусь в тюрьме за какое-то преступление, которое не могу вспомнить. Каким ужасным оно должно быть, если я заслужил такой приговор! 	- Вы читали Франца Кафку, мистер Коу? 	- Нет. 	- Он писал о людях, которые осуждены за преступления, природы которых они не знают. О людях, виновных в грехах, о которых они и не подозревают. 	- Да, так и я себя чувствую. Может, сам Кафка чувствовал то же: наверное, и у него было неисправное тело. 	- В том, что вы испытываете, нет ничего необычного, мистер Коу, - заметил врач. - Сегодня очень многие не удовлетворены своей жизнью: мужчина как женщина, женщина как мужчина... 	- Нет, нет! Я не это имел в виду. Я не кандидат на изменение пола. Говорю вам, я пришел из мира с зеленым небом, с туманными песками и огоньками, которые вспыхивают и улетают... У меня было много ног, и перепонка между пальцами, и это совсем не были пальцы... - Он замолчал в замешательстве. 	Потом сел и тихо заговорил: 	- Доктор, я живу как все. Часто болею, часто не могу оплатить счета. Моя дочь погибла в автокатастрофе, и я не могу вынести мысли об этом. Сын искалечен в расцвете лет и на всю жизнь останется таким. Мы с женой почти не разговариваем, мы не любим друг друга... если когда-то вообще любили. Я не лучше и не хуже других на этой планете. Об этом я и говорю: боль, отчаянье, постоянный ужас. Ежедневный ужас. Безнадежность. Пустота. Разве это человеческая жизнь? Говорю вам, есть лучшие места, другие миры, где быть человеком - не значит мучиться. 	В кабинете врача становилось темно. Жена успела записать его на прием в последний момент, и врач принимал маленького лысеющего человека в самом конце дня. 	- Мистер Коу, - сказал врач, - я выслушал вас и хочу, чтобы вы знали, что я почти разделяю ваши страхи. - Виллис Коу почувствовал облегчение. Кто-то хочет ему помочь. Если и не снять с него страшный груз знания, то хотя бы дать понять, что он не один. - Откровенно говоря, мистер Коу, - продолжал врач, - я думаю, что у вас серьезный случай. Вы больны и нуждаетесь в интенсивном лечении. Я поговорю с вашей женой, если хотите, но мой совет вам - пройти курс лечения в соответствующей клинике... 	Виллис Коу закрыл глаза.
 	Он плотно запер дверь гаража и законопатил щели тряпками. У него не нашлось достаточно длинного шланга, чтобы провести выхлопные газы прямо в машину, поэтому он просто открыл окна машины, завел двигатель и оставил его работать. Он сидел на заднем сидении и пытался читать "Домби и сына": Джил однажды сказал, что эта книга должна ему понравиться. 	Однако он не мог сосредоточиться на прочитанном и немного погодя попытался уснуть. Ему хотелось увидеть во сне мир, украденный у него, мир, который он больше никогда не увидит. Наконец сон охватил его, и во сне он умер. 	Поминки были в "Лесной лужайке", и на них мало кто пришел. Был уикэнд. Эстелла плакала, и Харви Ротхаммер поддерживал ее и утешал. Но через плечо поглядывал на часы: приближался апрель. 	Виллиса Коу положили в мягкую землю, и мексиканец с тремя детьми забросал его почвой чужой планеты. Мексиканец, который мыл посуду в ресторане, подрабатывал и на кладбище: иначе ему нечем было бы платить за квартиру.
 	Многоногий консул приветствовал вернувшегося Виллиса Коу. Коу перевернулся, посмотрел на консула и увидел над головой ярко-зеленое небо. 	- Добро пожаловать назад, Плидо, - сказал консул. 	Он выглядел очень печальным. 	Плидо, который на далекой планете был Виллисом Коу, встал на ноги и осмотрелся. Дома. 	Но он не мог молча наслаждаться этим моментом. 	- Консул... скажите мне... что я сделал такое ужасное? 	- Ужасное?! - Консул был ошеломлен. - Мы преклоняемся перед вами, ваша милость. Ваше имя пользуется большей славой, чем все другие. - В его словах звучало глубокое почтение. 	- Тогда почему меня приговорили жить в страданиях на другой планете? Почему сослали отсюда на пытку? 	Консул покачал головой, его грива развевалась на теплом ветерке. 	- Нет, ваша милость, нет! Страдание - это то, что испытываем. Пытки - вот все, что мы знаем. Только немногие, очень немногие, почитаемые и любимые расами всей Галактики, могут побывать в том мире. Жизнь там сладка по сравнению со всеми другими мирами. Вы еще не сориентировались... Все к вам вернется. И вы поймете. 	И Плидо, который в лучшей части своей почти бесконечной, полной боли жизни был Виллисом Коу, вспомнил. Проходило время, и он вспоминал вечную печаль, в которой был рожден; он знал, что ему дали редчайшую награду из тех, что возможны в Галактике - несколько драгоценных лет в мире, где боль несколько слабее, чем повсюду. 	Он вспоминал дождь, и сон, и песок под ногами, и океан, поющий свою ночную песню, вспоминал ночи, когда он ненавидел Землю. 	И теперь ему иногда снятся приятные сны о жизни Виллиса Коу, жизни на планете радости.
 			 Харлан ЭЛЛИСОН
 				ЭРОТОФОБИЯ
 	- Все началось еще с моей матери, - с отвращением произнося каждое слово начал свой рассказ Нейт Клейзер. Брр, и чего только стоит вспоминать об этой мерзости! Мало того, что сейчас он был на приеме у психиатра, мало того, что его уложили на ярко-зеленую кушетку, мало того, что он страдал от естественной для каждого мужчины неловкости, но ему еще приходилось все рассказывать, задыхаясь от нахлынувших чувств, врачу-женщине, и, вдобавок, начинать рассказ со своей матери. 	- А часто ли вы... ну... сами с собой? - спросила врач Фелиция Бреммер, выпускница Шпицбергеновского Колледжа Психологических Проблем. 	- Да не нужно мне это! В том-то и дело. - У него опять возникла боль в голове, где-то в глубине за правым глазом. Пальцы левой руки зажили свой жизнью, независимой от его воли, и заскребли по зеленой кушетке. 	- Давайте еще раз вернемся к Вашему рассказу, - попросила доктор Бреммер. - У меня нет полной уверенности в том, что я Вас правильно поняла. 	- Ну, хорошо. Вот, к примеру, - он попытался встать, но она твердо положила свою мягкую руку ему на грудь и он был вынужден продолжать лежа. - Вы известны как специалист по проблемам сходным с моей, ну скажем, имеющим отношение к сексу, так? Прекрасно! И только для того, чтобы увидеться с вами, я беру билет на самолет и лечу из Торонто в Чикаго. В самолете находятся две приятные девочки, стюардессы. Сразу же одна из них, Крисси, фамилию не помню, начинает предлагать мне всякие подушечки, разную вкуснятину, а ее напарница, Лора Ли, приносит большой бокал шампанского. И все это только мне, и больше никому ничего! А потом, наклоняясь к моему столику, чтобы поставить бокал, одна из них еще исхитрилась укусить меня за ухо. Через десять минут они уже дрались из-за меня на кухне, а пассажиры в это время вовсю нажимали на кнопки вызова, но абсолютно безрезультатно. Девочки все же появились через некоторое время, но только затем, чтобы спросить, какой бифштекс я предпочитаю, с кровью или хорошо прожаренный, а заодно предложить мне мятные конфетки... это в самом деле крайне неловкая ситуация. 	И в том же духе продолжается весь этот дурацкий полет. Девочки уже готовы пустить в ход кислородные маски и придушить друг друга шлангами, только из-за того, чтобы просто выяснить кто же из них двоих останется со мной в Чикаго. Я уже не чаю выбраться живым из этого проклятого самолета. Самолет идет на посадку, девочки так никого и не обслужили, и, конечно пассажиры рады бы давно меня прикончить, если бы только не одно "но" - они все уже давно меня любят, и я знаю точно, что без борьбы по трапу я не спущусь. 	Но меня спас маленький негритенок, который летел со своей мамой и подмигивал мне всю дорогу. Он им обблевал и кресло и проход, и все на свете... Так вот, пока они засыпали это хозяйство молотым кофе, чтоб не пахло, я тихонько улизнул. 	Доктор Бреммер медленно покачала головой: 	- Какой ужас! Просто ужасно! 	- Ужасно?! Да, это страшно, черт возьми! Я к вашему сведению, вообще живу в постоянном страхе, что когда-нибудь они меня залюбят досмерти! 	- Ну, - сказала доктор Бреммер, - а может Вы все же немного, совсем чуть-чуть, драматизируете события? 	- Что это Вы делаете? 	- Ничего, мистер Клейзер, совершенно ничего. Попробуйте сосредоточиться на Вашей проблеме. 	- Сосредоточится? Вы шутите, я и так ни о чем другом думать не могу. Хорошо хоть что я зарабатываю на жизнь карикатурой - работу можно высылать почтой, если бы только мне приходилось выходить на улицу, смешиваться с толпой, меня стали бы рвать на части уже через десять минут! 	- Я думаю, что вы все-таки преувеличиваете, мистер Клейзер. 	- Конечно, Вам легко говорить, Вы не были в моей шкуре, но со мной так было всегда, сколько я себя помню. Я всегда был самой популярной личностью в классе, меня первого приглашали на белый танец, меня всегда зазывали в бейсбольные и другие команды, так как мое участие почти всегда приносило успех, а учителям всегда было мало моих знаний, им еще хотелось и моего тела... 	- В колледже, да? - уточнила доктор Бреммер. 	- Черта с два! В детском садике! Я не знаю больше не одного случая, чтобы мальчика в четвертом классе силой затащили в женскую раздевалку и там изнасиловали... Вам этого не понять, черт возьми! Они точно меня залюбят... до смерти! 	Голос Нейта звучал резко, неистово и доктор Бреммер попыталась успокоить своего пациента. 	- Когда люди бояться, что за ними постоянно следят, что их хотят обидеть или даже убить, - что бывает в крайних параноидальных случаях, - тогда все понятно - это типичная паранойя. Такое случается на каждом шагу, особенно в наше время. Но то, что Вы мне рассказываете, нечто особенное, нечто совершенно противоположное. Я с таким пока не сталкивалась и даже не знаю, как это назвать. 	Нейт устало прикрыл глаза: 	- И я не знаю. 	- Возможно все же это - эротофобия, боязнь быть любимым, - продолжила доктор Бреммер. 	- Класс! Даже название придумали! А мне-то, что за польза от этого? Меня волнует секс, а не ваша терминология! 	- Мистер Клейзер, - попробовала смягчить ситуацию доктор Бреммер. - Вы же не предполагаете, что результаты скажутся мгновенно. Нам придется поработать вместе... 	- Вместе?! Черт, да мне вообще не следовало тут валяться... на вашем диване! 	- Прошу Вас, спокойней, мистер Клейзер. 	- А что это Вы делаете, собственно? 	- Ничего. 	- Вы блузочку расстегиваете, я слышу шорох ткани. Я слишком хорошо этот звук изучил! 	Оттолкнув психиатра, Нейт поспешно сел на диване. Доктор Бреммер была уже почти полностью раздета, то есть, не дав ему опомниться, она умудрилась скинуть мини юбку, нижнюю юбку, туфли, колготки и крошечные кружевные штанишки... Было совершенно ясно, что эта женщина знает, чего хочет. Нейт увидел, что все было проделано профессионально. Объятый ужасом он вскочил с зеленой кушетки и, шатаясь, направился к двери. Доктор Бреммер метнулась за ним, свесившись с кушетки, по ходу обрушивая стопку журналов "Психология сегодня", и сметая со стола все остальные бумаги. 	- О, боже! - заорал Нейт, съеживаясь в страхе. 	- Ой, ой, прости, милый, - бормотала доктор Бреммер, сползая с кушетки. 	Нейт кинулся бежать, но она быстро поползла за ним и, как капканом, захватила рукой его лодыжку: 	- Прошу, умоляю, возьми меня с собой, делай со мной что хочешь, пользуйся мной, оскорбляй меня, бей, я люблю тебя! Я люблю тебя! Отчаянно, безнадежно, абсолютно! 	- Господи, господи, господи! - бормотал Нейт, цепляясь за ручку и одновременно пытаясь сохранить равновесие. Но тут дверь открылась, задев Нейта по плечу, от чего он таки потерял равновесие и наступил, похоже, на спину психиатру. 	- О, да! - прохрипела доктор Бреммер. - Попирай меня, бей, я во всем себе отказывала, я не представляла себе, что значит любить такого мужчину, как ты! Возьми же меня, как в "Истории о...", да, да!!! 	В то же мгновение в открытую дверь кабинета вошла сестра, прыщеватая женщина, лет пятидесяти, которая уже видела Нейта в приемной. При виде лежащей ничком докторши ее глаза округлились, но уже через секунду она бросилась высвобождать ногу Нейта от обнаженных рук психиатра, до тех пор, пока ее изумление не перешло в вожделение, и она сама не присоединилась к доктору Бреммер... 	Нейт с трудом вырвался, оттолкнувшись от стенки, вывалился в дверь, а потом помчался как угорелый.
 	Нейт добежал до лифта и был в безопасности еще до того, как обе женщины смогли подняться на ноги. 	Нейт Клейзер хорошо усвоил, что судьба не жалует тех, кто медлит. 	Уже мчась в сторону Мичиган Авеню, он услышал крики и оглянувшись увидел доктора Бреммер и ее бюст свесившихся из окна восемнадцатого этажа. Он с трудом смог разобрать хоть что-то в ее вопле. 	- Если ты меня покинешь, я покончу с собой!!! 	- Хорошо, когда у людей есть хоть какой-то выбор, - мельком подумал Нейт и рванул дальше. 	Ему негде было укрыться. Не было даже комнаты в гостинице, так как прямо из аэропорта О'Хара он отправился в клинику. Пожалуй, впервые за последние шесть лет, он более двух часов находился вне спасительных стен своего дома-укрытия в Торонто. Отчаянно хотелось выпить, а силы ада искушали сладким видением яичницы с сыром. 	Неоновая реклама Будвайзера и солидная, тяжелая, темная дверь говорили сами за себя, и Нейт осторожно прошмыгнул внутрь. Похоже ему повезло. Это было царство абсолютного спокойствия в эпицентре тайфуна. Как раз в тот краткий миг, когда еще не пришли скрытые алкоголики, чтобы быстренько пропустить для храбрости рюмку-другую, и не прибыли постоянные клиенты, чтобы присосаться к рюмке и повиснуть на стойке бара до закрытия... 	Нейт проскользнул в затемненную кабинку, задул горевшую свечу, стоящую в железном подсвечнике на столе, и приготовился ждать официанта, отчаянно надеясь, что это будет мужчина. 	Но пришла женщина. Одета она была с редким вкусом - платье с какими-то буфами, чулки "сеточка", туфли на шпильках. 	Прикрыв лицо рукой, Нейт заказал три двойных виски, без воды, без льда, а, по возможности, и без стакана: вот так, налейте прямо в пригоршню. 	Она довольно долго пристально на него смотрела и уже было открыла рот, чтобы сказать: "Мы с Вами уже где-то..." 	Но Нейт свирепо и жутко рявкнул: 	- Каким макаром?!! Да я только что из тюрьмы! Восемнадцать лет за решеткой!!! Я изнасиловал, убил и съел хорошего мальчика! Или нет, сначала съел, а потом изнасиловал... 	Ее как ветром сдуло, а виски принес буфетчик, который затем так постоянно и вертелся подле кабинки, пока Нейт пил и периодически, по гладкой полированной поверхности стола, посылал ему очередной чек на новые порции. 	Так продолжалось около трех с половиной часов, пока Нейт не угомонился немного и даже позволил себе завязать осторожную беседу со странным маленьким человечком, который с самого начала следил за ним, проскользнув в глубь кабинки, своими маленькими маслеными глазками. 	Нейт пожаловался незнакомцу на свои беды, а тот, не пропуская при этом ни рюмки, стал предлагать массу неосуществимых планов избавления от этих бед. 	- Послушай, ты мне нравишься, - говорил человечек, - и поэтому я попробую тебя выручить. Я тоже немного психиатр, и по этому делу прочел кучу книг: Фромм, Фрейд, Беттельхейм, Калил Гибран, все что хочешь. Вот послушай, что я тебе скажу! Каждый человек состоит из мужского и женского начала, понимаешь, к чему я веду? Мне кажется, что твое женское начало пытается самоутвердится. У тебя никогда не было мысли завести шашни с мужчиной? 	И тут, вдруг, Нейт почувствовал руку, шарящую у него по бедру. Но этого не могло быть! Никакая рука не могла дотянуться до него под столом через всю кабинку. Нейт завопил и глянул вниз... Под столом на четвереньках ползала официантка. 	Нейт молнией вылетел из бара и не останавливался до тех пор пока не очутился в многолюдном районе. Когда же он наконец остановился и огляделся, то понял, что влип. 	Он стоял на Стейт Стрит в тот самый момент, когда масса людей начинает расходиться из клубов... 	Они преследовали его пятнадцать кварталов, и Нейт оторвался от двух последних - шикарной негритянки в обалденной натуральной шубе и пятидесятилетней матроны, которая пыталась использовать использовать свою, искусственную, вместо лассо, - лишь на какой-то изрытой канавами стройке. Когда они пропали из виду, Нейт еще долго слышал их вопли. 	Приметив мотель на углу Шор Драйв и Огайо, Нейт завернулся получше в то, что осталось от его одежды и проверил кошелек, который, славу богу, не потерялся, когда эти скауты в юбках, - или скаутки? - отрывали рукава от его пиджака. 	Оказавшись за стенами мотеля и временно ощутив себя в безопасности, Нейт снял номер. Администратор, молодой шептун в белоснежной рубашке, с белоснежным галстуком и аналогично белоснежным лицом, посмотрел на Нейта с несрываемой симпатией и предложил ему ключи от свадебного люкса. 	Одинокий, оторванный от привычного распорядка жизни, Нейт таки настоял на своем выборе и поднялся лифтом наверх, оставив белоснежного администратора в сильном возбуждении. 	Номер, который выбрал для себя Нейт, был маленьким и спокойным. Нейт задернул шторы, запер дверь, подпер стулом дверную ручку и тяжело опустился на край кровати. Через некоторое время он окончательно протрезвел, расслабился, но зато теперь разболелся желудок. Нейт медленно разделся и забрался под горячий душ. 	Намыливаясь, он размышлял. Хорошее это место для размышлений - душ. 	Живя в Торонто, он мог, по крайней мере, хоть как-то себя обеспечить. Он сам создал себе такие условия, которые при всей свой мрачности, все же позволяли ему сносно существовать. 	Но теперь Нейт понял, что нужно, в конце концов, что-то делать пора прекратить это безрадостное существование, которое год от года становилось все невыносимей. В двадцать семь лет ему не осталось уже никаких надежд. И безнадежность эта преследовала его с тех самых пор, как в нем проснулся мужчина. 	Услышав о докторе Бреммер, он сильно колебался, - как-никак женщина. Но отчаянье усыпляет бдительность и он все-таки договорился о встрече. А теперь что: и цветочки осыпались и ягодки уже сорваны - только хуже стало. Конечно, поездка в Чикаго была изначально идиотской затеей. И что теперь делать? Как выбираться с вражеской территории с минимальными потерями? 	Нейт нехотя посмотрел на себя в зеркало. 	В зеркале отразилось его обнаженное тело. 	Он действительно неплохо сложен. 	И лицо у него хорошее, пожалуй, и правда, красивое... даже неотразимое... 	Пока он смотрел на себя в зеркало, отражение начало мерцать и расплываться. Волосы отросли и посветлели, налились груди, а волосы с тела исчезли... Под его пристальным взглядом весь образ изменился... 	Теперь перед ним стояла самая красивая женщина, какую он когда-либо видел. 	Слова маленького человечка из бара на мгновение промелькнули в памяти, но тут же растворились в преклонении перед существом в зеркале. 	Он потянулся к ней, но она отодвинулась. 	- Убери руки, не приставай! - произнесло существо. 	- Но я люблю тебя, в самом деле, люблю! 	- Я честная девушка, - сказало отражение. 	- Но я хочу не только твоего тела, - поспешно продолжил Нейт, в его голосе прозвучали умоляющие нотки. - Я хочу любить тебя и жить с тобой всю жизнь. Я построю для тебя хороший дом. Я всю жизнь ждал именно тебя! 	- Ну, - откликнулась девушка, - я, конечно, могу немного поболтать с тобой. Но ты рукам воли не давай! 	- Конечно, конечно, - пообещал Нейт. - Я их вообще уберу. 	И они жили долго и счастливо.

URL: https://lib.co.ua/sfiction/ellisonharlan/rasskazy.jsp