Жанр: Научная фантастика
Редакция 1. Карлики
... вслепую. Мы взглянули друг на друга, убедились, что оба живы
и здоровы, если не считать, конечно, легкого помрачения рассудка. Только после
этого одновременно прекратили стрельбу. Пещеру заволокло дымом и гарью.
— Т-ты ч-чего? — спросил он, слегка заикаясь.
— Да так, ничего — кошмар приснился, — ответил я — А ты заснул?
Зря спросил — и так ясно, что, отключив звуковую сигнализацию, Номура
благополучно уснул.
— Н-нет, н-не знаю. — Номуре было стыдно, и я не стал усугублять.
— Ладно, бывает... Я его видел.
— Кого?
— Туриста... если он тут один такой.
— Давай посмотрим, может, что-нибудь записалось, — предложил он.
— Сначала взглянем, вдруг попали, — возразил я безо всякой, впрочем,
надежды.
Как и следовало ожидать, никаких поверженных врагов мы не обнаружили.
Оплавленные осколки горной породы были единственными нашими трофеями. Стали
просматривать запись. Аппаратура в отличие от Номуры не спала — она ясно
зафиксировала приближение теплокровного существа, очертаниями похожего на
человека. Существо приблизилось сначала к Номуре, потом — ко мне. На видеокамеру
попал край балахона, капюшон, затем, всего на секунду, стало видно лицо
туриста
, но лишь наполовину. Что не скрыл капюшон, скрыла тень от него.
Поэтому ничего нового по сравнению с тем, что я уже видел, не записалось. Но и
по такому неясному изображению комлог способен смоделировать приблизительный
портрет гомоида. В итоге у нас получился мужчина средних лет, изможденный, как
после продолжительной тяжелой болезни или голодовки. Острый нос с горбинкой,
узкие скулы, кожа тонкая и желтая, как пергамент. С глазами комлог ничего не
смог сделать — все те же глубокие глазницы, и больше — ничего.
— Ну и привидение, — ухмыльнулся Номура, — если он и турист, то, вероятно,
очень давно.
— Зато теперь есть надежда, что мы на правильном пути, — утешил его я, — в
общем, поздравляю. Если б ты не уснул, он бы не приблизился и у нас не было бы
записи его изображения. И заметь — он не пытался нас убить, хотя мог сделать это
без особого труда. Кроме того, теперь мы знаем, куда двигаться дальше, — добавил
я, просмотрев запись тепловизора с начала. На записи было четко видно, из какого
ответвления вышел гомоид. И вернулся он тем же путем, каким пришел
На часах было начало пятого. Ни о каком сне не могло быть и речи — мы стали
собираться в путь.
Второй день не принес никаких неожиданностей. От вчерашних нагрузок ноги у
меня побаливали, но с обстановкой я уже освоился, и Номуре не пришлось ни
вытаскивать меня из колодцев, ни даже сдерживать шаг. Поскольку день начался
раньше, чем мы планировали, мы устроили не один, а два коротких привала.
— Ну что, заночуем здесь? — спросил я Номуру, когда на исходе второго дня
путешествия по лабиринту мы оказались в гигантской полости с гладкими, будто
отшлифованными стенами и высоким коническим сводом. Выходов из нее было
несколько, и на завтра мы запланировали проверить каждый из них Пещера поразила
нас своими размерами.
— Вот это да! — восхитился мой попутчик, нащупав наконец лучом прожектора
ее свод. — Метров тридцать, не меньше!
Над нашими головами свисал огромный сталактит, рядом с ним присоседились
другие, поменьше, но их было столько, что, где ни встань, все равно окажешься
под каким-нибудь сталактитом.
— Неуютно здесь, — я поежился, — как в пасти у оркусозавра.
— Согласен, — односложно ответил Номура. Пещера нравилась ему не больше,
чем мне.
— Выбора у нас нет, — продолжил я, — исследовать ответвления мы сегодня уже
не успеем. Номура возразил:
— Давай хотя бы сенсорами прощупаем. Своею неутомимостью Номура стал меня
понемногу доставать. Но пасовать перед младшим коллегой мне было неудобно.
— Ладно, давай, будь по-твоему, — согласился я.
Из пещеры было четыре выхода. Если верить карте и если считать, что нашей
целью был биохимический завод, то годились два. Еще один, если верить все той же
карте, вел буквально в никуда. А четвертый и выходом-то, строго говоря, не был —
скорее это была узкая щель на высоте десяти метров от земли. Пока Номура
настраивал аппаратуру я обошел всю пещеру по периметру. Мне казалось, что на
аппаратуру тут надеяться нечего, нужно искать следы
туристов
. Идя по кругу, я
наконец дошел до того участка стены, что находился прямо под щелью. Стена как
стена — такая же гладкая, как и везде, но слой льда на ней был толще, чем на
других участках стены. Этим льдом был замерзший водопад, который лил когда-то из
той дыры, или щели, что находилась в восьми с небольшим метрах надо мною. В
свете прожектора лед отливал розовым и желтым, сквозь перчатки холод не
чувствовался, и лед казался цветным стеклом, застывшим прежде, чем мастер решил,
что из него вылепить. Желая убедиться, что это все-таки лед, а не стекло, я снял
перчатку и провел рукою. От холода рука мгновенно онемела, и тем более
удивительно, что я сумел различить на ощупь ту маленькую выбоину, или, вернее,
небольшой скол, правильной треугольной формы. Из-за бликов выбоина была с трудом
различима глазом. Что там ладони — внутри у меня все похолодело! Я готов был
поклясться, что кто-то наблюдает за мною сверху и ответных действий стоит ждать
с минуты на минуту. Вот так, стоя у самой стены, я был слишком уязвим для
нападения. Номура копался далеко в стороне, и, чтобы привлечь его внимание, я
зашипел что-то невразумительное в микрофон. Когда он удосужился на меня
взглянуть, я знаком попросил его отвернуть прожектор в сторону. Сам же стал
подсвечивать ледяную стену фонарем так, чтобы от неровностей появились тени. Но
зрению я по-прежнему не доверял и, меняя руку, исследовал стену еще и на ощупь.
Обнаружил второй скол, совсем свежий — как и первый. Вероятно, были и другие, но
выше по стене. Накопленная за весь день усталость исчезла в мгновение ока
Мы отошли подальше от подозрительного места и стали шепотом совещаться.
Говорить в полный голос у нас не было ни малейшего желания.
— Полезем сразу или запустим
жука
? — спросил Номура.
— Ну нет, сначала
жука
, — решил я твердо.
С точки зрения
жука
наВерху царило полное спокойствие. Разумеется,
передаваемая им картинка была предельно абстрактной, ведь из-за кромешной
темноты снять что-либо в видимых лучах было нереально. Немною выручил поднятый
на десятиметровую высоту прожектор. Сразу за отверстием в стене шла довольно
ровная площадка, затем — туннель, постепенно расширяющийся, через сорок метров —
разветвление — туннелей стало два. Мы обследовали оба. Еще через пятьдесят
метров — снова разветвление. И снова — ничего подозрительного. Радиус действия
жука
— пятьсот метров, но исследование пришлось прекратить на отметке
триста
, поскольку световодная нить за что-то зацепилась и оборвалась. В этом
не было ничего удивительного — все
жуки
, как правило, одноразовые. Поэтому мы
и берегли их на крайний случай.
Посовещались, стоит ли запускать еще одного.
— Не вижу смысла, — уверенно заявил Номура, — давай я подниму наВерх
аппаратуру, и если она ничего не обнаружит, полезем сами. Я согласился.
Минут пятнадцать Номура готовил снаряжение. До сих пор не пойму, почему
никто из нас не догадался хотя бы на это время запустить наВерх второго
жука
.
Ничего бы с ним не случилось. А в дальнейшем — и с нами. Намура взгромоздил на
спину все, что только смог поднять, и лебедка медленно поволокла его наВерх.
Последние метры ему давались очень тяжело. Когда он перевалился за выступ, я
потерял его из виду.
О том, что случилось наВерху, я могу только догадываться. Похоже, Номура
успел выстрелить первым — треск разрывающейся породы раздался где-то в глубине
туннеля. И еще, мне кажется, что если бы он не стал стрелять первым, то с нами
бы не обошлись так круто. Такое впечатление, что защищавшимся терять было нечего
— они ударили из импульсного лазера, рискуя оказаться под завалом. Я бросился к
тросу, но из-за отсутствия надлежащей сноровки провозился с креплением лебедки
слишком долго — это меня и спасло. В противном случае я бы спустился вниз еще
быстрее, чем поднялся — вместе с тоннами обрушившейся горной породы. Но я
поднимался очень медленно и преодолел всего метра два с половиной, когда тяжелый
камень сбросил меня обратно вниз. Воздух заполнился влажной пылью, от низкого
гула заложило уши. Я дернулся еще раз к тросу — бесполезно. Поток песка и мелких
камней не дал мне продвинуться и на метр. Я еще надеялся, что Номура сможет
спрыгнуть вниз; в защитном комбинезоне — это не так смертельно и, даже если он
будет ранен, я смогу оттащить его в безопасное место. Я что-то орал ему, но мой
крик тонул в нараставшем реве — начинался настоящий обвал. И я стал отступать.
Об этом стыдно говорить, но в тот момент иного выхода у меня не было. Я пятился,
делая очередной шаг назад, лишь когда камни начинали сыпаться прямо предо мной —
таким образом я будто бы смягчал свою вину. Пятился, пока не упал, запнувшись о
какой-то сталагмит. Дальше я уже ничего не помню. Должно быть, каменная волна
отнесла меня к противоположной стене пещеры, потому что очнулся я именно у нее.
Стояла гробовая тишина и тьма — такая же. Я щелкнул выключателем фонарика, что
встроен непосредственно в комбинезон, — фонарик работал. Комлог, к счастью, тоже
уцелел. Запас прочности у всей этой техники рассчитывается по одномуединственному
принципу: из строя ее могло вывести только то, что неминуемо убило
бы и хозяина — тогда она станет попросту не нужна.
Я ощупал себя с головы до ног — кости вроде целы. Комлог, который, кроме
всего прочего, еще и следит за здоровьем своего хозяина, доверительно сообщил,
что у меня сотрясение мозга, но об этом я мог догадаться и без него. Пыль еще не
осела, свет фонаря про- бивал ее не дальше вытянутой руки, и поэтому
продвигаться что на ощупь, что со светом — было все равно. Шаг за шагом, или,
лучше сказать
ползок
за
ползком
, я обследовал пещеру, ставшую теперь
вполовину меньше.
Вдруг мне стало нехорошо — рука наткнулась на что-то мягкое. Это был
Номура. Камни завалили его по грудь. Я не мог без ужаса смотреть на его лицо:
левая щека обожжена и разодрана от уха до подбородка, из уголка рта стекала
струйка алой крови, левый глаз превратился в сплошную кровоточащую рану... Но он
был жив. Я принялся вводить ему все подряд из своего медицинского пакета —
антибиотики, стимуляторы, заживляющие и обезболивающие препараты. Затем стал
разгребать придавившие его обломки, стараясь не думать о том, во что могла
превратиться та часть тела, что находилась под завалом. Камни с грохотом
разлетались прочь, и из-за этого я не сразу услышал его голос. Номура пришел в
себя, но лишь на несколько секунд. Возможно, он и не приходил в себя, а то, что
я услышал, было его предсмертным бредом. Он произнес едва слышно:
Вас все равно
найдут
. Еще через минуту он умер.
Вас все равно найдут
— слова звучали как угроза. Нет, это была именно
угроза. Но кому? Мне? Действительно — бред. Кто это
мы
, которых должны найти?
По работе под
мы
я мог подразумевать только себя и Шефа. Но что нас искать? Мы
и так не прячемся. Я уж точно. И до меня стало доходить, что, вероятно, он
принял меня за тех, кого мы ищем — за гомоидов. Но его угроза звучала слишком
лично. Ведь, в сущности, Номуре поручили лишь сопровождать меня, а кого именно
мы ищем, знал только я. Неужели у него было какое-то персональное задание?!
Необходимо было срочно добраться до его комлога. Я снова принялся разгребать
завал, но чем больше песка и камней я отбрасывал, тем больше их прибывало. Уже в
порыве отчаяния, я попытался силой выдернуть его тело из-под обломков. Взял под
руки, рванул... бесполезно. Постепенно меня охватывало бешенство, и я уже не
соображал, что делаю. Вцепившись в его комбинезон, я стал дергать из стороны в
сторону — так, как мы вытаскиваем гвоздь из дерева. Кончилось тем, что застежки
на комбинезоне не выдержали моего натиска и с треском расстегнулись. От
напряжения кровь молотком стучала в висках; я присел, чтобы немного отдышаться.
Я сидел и с тупою злобой смотрел на мертвое тело. Комбинезон Номуры
разъехался, луч фонаря скользнул по груди, превратившейся теперь в один большой
синяк. У походного фонаря два режима работы: обычный и расширенный, когда он
испускает не только видимые лучи, но и ультрафиолетовые. Когда Номура был еще
жив, я переключил фонарик на расширенный режим, чтобы оценить состояние Номуры
хотя бы зрительно. Не знаю, почему я решил, что в ультрафиолетовых лучах я увижу
больше, чем в обычных, но теперь я действительно увидел нечто, нечто странное —
это было что-то наподобие небольшой татуировки, нанесенной краской, видимой
только в ультрафиолетовых лучах. Татуировку вывели с правой стороны груди, чуть
ниже ключицы. Я присмотрелся. Вытатуированный знак был чрезвычайно прост, но
раньше я никогда его не видел. Он представлял собою равносторонний треугольник с
тремя одинаковыми крыльями — по одному у каждой стороны. Чертовщина какая-то,
подумал я. Мне еще больше захотелось добраться до его комлога. И тут прямо надо
мною раздался треск. Я машинально вскинул голову, но, разумеется, ничего не
увидел. Треск повторился. Если кто-нибудь когда-нибудь слышал, как трескается
стеклянная бутылка с замерзающей водой, то вот это — оно. Я бросился к
ближайшему туннелю. И очень вовремя, потому что за спиной у меня с грохотом
обрушились несколько сталактитов. Все снова стихло. То место, где лежал Номура,
сплошь засыпало обломками.
Положение выглядело незавидным. Вся наша аппаратура была погребена под
завалом; в моем распоряжении оставались только фонарь и комлог. Последний хранил
запись нашего маршрута, что давало надежду вернуться тем же путем, каким мы шли
сюда. Но было одно
но
— пещеру, где произошло столкновение, наполовину
завалило, а вместе с нею — и тот вход в нее, откуда мы вышли.
Стоило мне похвалить нашу технику за надежность, как вышел из строя
детектор нейтрино. Теперь он показывал не три, а только две координаты.
Пятикилометровая дуга чертилась по двум координатам снова и снова, тщетно
пытаясь найти себе еще одну точку опоры. Глядя на беспомощно метавшийся лучик, я
ощутил себя маятником, вынужденным теперь вечно качаться где-то в недрах Южного
Мыса. Движение было плавным и легким, я рассекал толщу породы как воздух, но
едва земная поверхность оказывалась на расстоянии вытянутой руки, как движение
начинало идти в обратную сторону и так, раз за разом, без конца. Сила, обрекшая
меня на
вечное возвращение
, оставляла ни с чем и моих преследователей — уже
готовые схватить меня, когда я приближался, они ловили руками лишь воздух; затем
разочарованно отступали в темноту, чтобы снова броситься на меня, когда я,
влекомый невидимой нитью, качнусь назад.
Я проснулся или, вернее, очнулся от страха быть схваченным во сне. Звучит
парадоксально, но именно с этим чувством я открывал глаза. Первое же движение
отдало в голове резкой болью. Даже двигать глазами стало нестерпимо больно. Я
снял шлем и провел рукою по затылку — на ладони осталась кровь. Провел еще раз —
царапина на шее, ерунда. Голова, благодаря защитному шлему, уцелела, но только
внешне. Я ввел себе все, что оставалось в медицинском пакете, и поднялся на
ноги. К счастью, ноги меня еще слушались. Прочерченная детектором дуга с линией
нашего маршрута не пересекалась, но проходила совсем близко. Но даже если бы эти
две линии и пересеклись, то все равно я мог быть уверенным в том, что нахожусь
на самой линии маршрута. Вот если бы они не просто пересеклись, а какое-то время
оставались
сцепленными
... Я объяснил комлогу, что означает
какое-то время
быть сцепленными
. Теперь его задача — следить за дорогой. Дальнейшие
теоретические выкладки ни к чему не привели, и я стал потихоньку продвигаться по
той полости, что находилась ближе всего к нужлому мне маршруту Возле каждого
разветвления я сверялся с каргой, но дуга на экране не сообщала ничего
утешительного — я только отдалялся от пути, по которому шли мы с Номурой. Эти
места никем до нас не изучались, а полученная путем сканирования стереокарта
явно приукрашивала действительность.
Я остановился в раздумье. Правильно ли я поступаю — ведь я мог бы поискать
дорогу не к тому выходу из пещеры, что мы использовали как вход, а ко второму —
тому, который, в силу выпавшего жребия, был нами отвергнут. Расстояние до него
по прямой составляло около десяти километров — на два километра больше, чем до
каньона с вапролоками. Или, пока не поздно, мне следует вернуться в пешеру, где
остался Номура, и там дожидаться помощи. За неделю меня бы нашли, а неделю-то я
уж как-нибудь продержусь — дающие энергию батареи были в исправности, а льда
(иначе говоря — воды) в пещере предостаточно.
Обезболивающие препараты имеют тот же недостаток, что и моя стереокарта, —
они приукрашивают действительность. Комлог же бил тревогу. Возможно, он слегка
драматизировал, но если верить его показаниям — неделю моя голова не выдержит.
Словно боясь, что не поверю приборам, организм взбунтовался: голова внезапно
налилась свинцом, к горлу подступила тошнота, перед глазами все поплыло, и я
упал на колени. Меня начало выворачивать, затем, похоже, я вновь потерял
сознание.
Все словно повторялось: пробуждение, блеск ледяных капель, чужое лицо,
мелькнувшее перед глазами и исчезнувшее, лишь стоило мне сфокусировать взгляд.
— Постойте! — Я прокричал, прохрипел, простонал — каждый слог этого слова
был произнесен по-другому. Свет чужого фонаря бил мне в глаза. Почему-то я был
убежден, что гомоид обязан понимать человеческую речь, и нисколько не удивился,
услышав ответ.
— Вставайте и идите за мной, — сказал гомоид ясно и вполне по-человечьи.
Сказав так, он зашагал прочь.
Я встал и пошатываясь поплелся за ним. Мною двигала не надежда на спасение,
— ведь с того момента, как я остался один, прошло на так много времени, чтобы
успеть ее потерять. Зато я потерял всякую надежду достичь той цели, ради которой
отправился плутать по подземному лабиринту. Но сейчас все переменилось. И мне
было плевать, кто в чьей власти, гомоиды в моей (на такое я всерьез рассчитывал
три дня назад), или я — во власти этих непонятных, неведомых существ. Фонарь
выхватывал из темноты лишь смутные очертания моего молчаливого проводника.
Кто
вы?
— спрашивал я его снова и снова Собравшись с силами, я попытался его
нагнать, но он тут же прибавил шаг, и дистанция между нами осталась неизменной.
Расстояние он определял, вероятно, по звуку моих шагов. Тогда я вновь попытался
с ним заговорить.
— Подождите... — бормотал я, — я только хочу узнать, кто вы... я
разговаривал с вашим создателем, профессором Франкенбергом, перед самой его
смертью... я не враг вам, поймите же наконец...
Я надеялся, что гомоида заинтересует какая-нибудь из брошенных мною наугад
фраз:
— ... он рассказывал мне о вас... я знаю — вы гномы... вас создали,
чтобы... честно говоря, я не очень понял — для чего... Франкенберг показывал мне
ваши портреты... всех четверых... вы который из них?. , я знаю, в пещерах
находилась лаборатория, что с ней стало?
Он остановился как вкопанный. Я сделал еще шаг, но гомоид строго приказал:
— Не приближайтесь!
И я был вынужден остановиться. Он повернулся ко мне, но рассмотреть свое
лицо не дал — его фонарь, гораздо более мощный, чем мой, светил прямо на меня.
— Повторите то, что вы сейчас сказали. — Таким был его следующий приказ.
Я с готовностью подчинился:
— Я говорю — мы предполагали, что лаборатория находится рядом с химическим
заводом, и шли, чтобы ее найти... не напасть на вас, а найти... Я не знаю,
почему Номура стал стрелять — никто не отдавал ему такого приказа... — Понимая,
что такое оправдание немногого стоит, я замолчал.
— Странные вы... люди, — ответил гомоид, — идете искать неведомо кого, но
не знаете, кто идет с вами рядом.
— Что вы знаете о Номуре? — прохрипел я. Но мой вопрос остался без ответа.
— Вы сказали что-то еще — не только о лаборатории. Повторите мне все! —
донеслось до меня. Я силился припомнить.
— Я говорил о Франкенберге, о его плане, которого я не понял, о портретах
четырех гомоидов, среди которых должен быть и ваш портрет; о том, что я вам не
враг...
— Достаточно, — прервал он меня, — странно, очень странно... Вероятно, я
сильно отстал от жизни, столько лет проведя здесь, в пещере... — пробормотал он
задумчиво.
— А сколько лет вы здесь пробыли? — На самом деле это меня интересовало
меньше всего, но теперь я старался спрашивать осторожно, стараясь попадать в
такт его собственным мыслям.
— Шесть, — ответил он.
— Но почему вы прячетесь здесь? Кого вы боитесь — того, кто убил Перка и
Франкенберга?
— Есть причины, по которым я не стану отвечать на этот вопрос. Мой отказ не
стоит понимать так, будто я точно знаю, кто это сделал. Я дам вам возможность
выйти отсюда, но поверьте, даже если вы снова вернетесь в пещеры, вы ничего и
никого не найдете — ни меня, ни лаборатории. Самому мне уже недолго осталось
жить, а о том, что осталось от лаборатории, я позабочусь...
— Вы говорите так, точно... — Мой голос настолько ослабел, что, боясь быть
неуслышанным, я сделал несколько шагов вперед, и в тот же момент гомоид исчез —
как сквозь землю провалился. С минуту я вглядывался в темноту, ожидая его
появления. Он появился, но полусотней шагов дальше. Я пошел к нему. Как и
прежде, он не позволял мне приближаться, но и не исчезал, и я поверил, что
гомоид действительно хочет меня отсюда вывести. Я спешил как мог, боясь упустить
его из виду. Падал, спотыкаясь о камни, и снова поднимался. Вероятно — терял
сознание и, вероятно, не раз. С какого-то момента для меня перестали
существовать все преграды — и камни, и сталагмиты, и постепенно смыкавшиеся
стены, — все стало каким-то ватным, и ватным стал я сам. Не чувствуя боли, я
протискивался, просачивался сквозь или мимо них — не знаю, наверное, я полз на
четвереньках — просто не смог встать после очередного падения. Для меня
существовал лишь свет его фонаря, и я полз на этот свет. Дальнейшие мои
воспоминания обрывочны... Я помню узкий лаз, в котором очутился после того или,
скорее, одновременно с тем, как потерял своего проводника. Но путь был один —
только вперед. И я продолжал ползти. Дневной свет вспыхнул настолько неожиданно
и настолько ярко, что я зажмурил глаза. И даже теперь, по прошествии стольких
дней, если сильно зажмурить глаза, то можно вызвать из памяти эти краснофиолетовые
всполохи в ослепленной сетчатке и на их фоне черный, человекоподобный
силуэт, на мгновение загородивший выход из подземелья...
Если у человека, как и у кошки, несколько жизней (девять или сколько там),
то интересно, какую их часть я успел израсходовать? И не похож ли момент
расходования очередной жизни на пробуждение? Я открыл глаза. Сначала — яркий
свет, затем, прямо надо мною, Татьянино лицо. Ну и что, думаю, почему бы Татьяне
не быть гомоидом или, наоборот, гомоиду — Татьяной. Закрыл глаза. Услышал:
— Ой, он только что открыл глаза! Доктор, скорее... Ой, опять закрыл...
Мне стало любопытно, и я снова открыл глаза. Белый потолок, появляется
некто в синей хирургической шапочке, затем — Шеф! Все понятно, Шеф — тоже
гомоид, и я нахожусь в гомоидной лаборатории и скоро сам стану гномом. Шеф
говорит:
— Глаза у него шевелятся, надо бы проверить — шевелятся ли мозги...
Мне захотелось опять закрыть глаза, но заданный синей шапкой вопрос,
напротив, заставил меня их открыть еще шире.
— Вы узнали свою супругу? — спросила шапка.
Я перевел взгляд на Шефа и твердо ответил —
нет
. Вот уж глупости, думаю,
я даже на Татьяне пока еще не женат — по крайней мере так было до спуска в
лабиринт.
— Мозги в порядке... — сказал Шеф. — Татьяна, подойди.
Он исчез, и появилась Татьяна. Синяя шапка снова спросила:
— Вы узнаете свою жену?
Я подумал, а не дать ли ему еще один шанс, но, увидев, с какой надеждой
Татьяна на меня смотрит, ответил —
да
. Татьяна тут же бросилась меня обнимать
и целовать. Пока она изливала свои чувства, я огляделся по сторонам, но судьи из
муниципалитета не заметил. Я успокоился и открыл было рот, чтобы попросить ее не
душить меня так сильно, но Татьяна мне не позволила.
— Тсс, молчи, тебе нельзя разговаривать, — сказала она. Она и здесь мне рот
затыкает! Да не больно-то и хотелось! Я закрыл рот.
— Успокойтесь, все идет нормально, — заверила ее синяя шапка и, обращаясь
ко мне, сказала быстро-быстро: — Вы были два дня без сознания, теперь вы в
госпитале, я — доктор такой-то, как вы себя чувствуете?
— Нормально, — ответил я.
Шеф был тут как тут, он мгновенно выставил Татьяну за дверь, уселся на край
кровати и внятно так спросил:
— Ты можешь говорить?
Мне захотелось закрыть глаза и уже больше их никогда не открывать — я
вспомнил о Номуре.
— Да, могу, — ответил я тихо.
— Ты что-нибудь помнишь? &m
...Закладка в соц.сетях
