Жанр: Научная фантастика
Редакция 1. Карлики
...же ехидная улыбка, с какой
она со мной распрощалась полчаса назад. Наверное, она с ней так и сидела.
— Угу, найди мне все что можешь на всех профессоров Франкенбергов,
желательно — биологов и желательно — не старше ста лет от роду.
Замечание про возраст ее слегка озадачило, но уточнять она не стала, а лишь
кивнула, слегка меня передразнивая:
— Угу, будет сделано.
— Вперед!
— Пока.
Экран погас.
Осталась буква
Б
в начале кода. Скорее всего у Фран-кенберга есть
несколько адресов, и он их обозначил А, Б, В и так далее. Я ткнул в интерком:
— Яна, а-ууу...
— Да здесь я, еще не закончила. Вернее — и не начинала.
— Я про другое: найди все адреса, отличающиеся от того, что ты мне дала,
только первой буквой.
Если найдешь, проверь, не светились ли они где, ну ты понимаешь...
— Понимаю. Ладно, проверю.
— Давай.
На следующий день я едва успел переступить порог своего кабинета, как
сияющая словно новогодняя елка (я слышал это выражение от Татьяны) Яна мне
объявила:
— Мы вычислили его!
— Давай, говори. — Я почувствовал охотничий азарт.
— А что мне за это будет? — кокетливо спросила она.
— Сначала скажи, потом решим, — отрезал я. В конце концов, я для нее
начальство, и нечего тут глазки строить и условия выдвигать.
— Так вот, установлено следующее, — обиженная Яна перешла на сухой
официальный тон, — на Накопителе Фаона есть адрес: А_ПРОФ_НКНР_БРГФ. Один раз им
воспользовались с рейсового пассажирского флаера. Транспортная компания
фиксирует все звонки с их судов. В то время, когда был сделан звонок, на борту
среди прочих пассажиров находился некто Франкенберг...
Меня охватил легкий озноб.
— То есть адрес А и так далее теперь был входящим?
— Да, именно так.
— И где сошел тот пассажир?
— На Южном Мысе.
— Хм, неплохо, — похвалил я ее, — либо у него там логово, либо...
— Вы позволите договорить? — сурово спросила Яна.
— Да, да, продолжай. — Мне не хотелось ее сердить, Яна — хорошая девочка,
трудолюбивая и вообще...
— В тот же день некто, тремя четвертями схожий с Франкенбергом, арендовал
флаер до Укена.
— Тремя четвертями?..
— Да, именно так. Я нашла снимок Франкенберга, правда, двадцатилетней
давности, и отослала его на Южный Мыс в местную транспортную компанию. Там у них
довольно безлюдно, все клиенты наперечет и вдобавок они каждого клиента
фотографируют. Прислать нам снимки клиентов они отказались, и я послала им
снимок Франкенберга. Они сравнили его с клиентским каталогом и с вероятностью
семьдесят пять процентов установили, что наш Франкенберг несколько раз брал в
аренду их флаеры. Правда, он у них проходит совсем под другим именем.
— Каким?
— Руланд.
Хм, еще одно имя из Словаря.
— Это все?
— А этого мало? — Яна вздернула носик.
— Золотце ты мое, — я расчувствовался, — зайди ко мне, я тебя расцелую!
— Это называется сексуальное домогательство! — возмутилась она, но, помоему,
не совсем искренне.
— Это называется сексуальное поощрение, — возразил я. Обиженная Яна тут же
выключила интерком.
На мой взгляд, достаточно совпадений, чтобы считать Франкенберга именно
тем, кто нам нужен. Вирус постарался на славу: последние сведения о Франкенберге
имели двадцатилетнюю давность: доктор философии, профессор, работал на Земле,
совершил массу открытий в области прикладной киберморфологии. Список
опубликованных работ прилагался. И это — все.
На автопилоте арендованного им флаера осталась запись полета. Пункт
назначения — северная оконечность острова Укен. На наше счастье, абонент обитал
не на другой планете, а на местном, фаонском острове, холодном, как взгляд Шефа.
Расположен Укен чуть-чуть не доезжая до южного полюса. Трудно поверить, чтобы
человек, пусть даже и профессор, мог всерьез обосноваться в этом неуютном,
морозном краю.
Я запросил спутник. О реальном изображении нечего было и мечтать — небо над
Укеном круглый год затянуто облаками, но макет рельефа северной оконечности
острова выглядел отлично. Лишь одна деталь выделялась на фоне естественного
природного ландшафта — скал в виде правильного цилиндра на свете не бывает. По
крайней мере у нас на Фаоне. Других искусственных сооружений по близости от того
места, где высадился профессор, я не заметил. Дальше было два пути. Первый:
разузнать побольше информации о Франкенберге у сотрудников института или гденибудь
еше. Второй: не мешкая ни минуты лететь на Укен, поскольку либо профессор
как-то связан со смертью Перка, либо ему самому грозила опасность. Шеф решил, а
я был с ним согласен, что мне следует навестить Франкенберга, пока сам Шеф будет
наводить справки на месте.
В полдень того же дня я покинул Фаон-Полис и взял курс на Укен.
Снег. Только снег. Если бы я сейчас развернулся и отправился назад, и если
бы потом меня спросили, что я там видел, то я сказал бы, что видел снег. Много
снега. В окрестностях Фаон-Полиса зимою тоже морозно, но снег выпадает редко.
Укен — совсем другое дело. В этих широтах зима была уже в полном разгаре, солнце
стояло низко над горизонтом, хотя и в самой высокой для этого дня точке.
Для начала я немного покрутился над береговой линией. Из-за прибрежного
ледяного панциря невозможно различить, гае кончается суша и начинается океан.
Там, где океан свободен ото льда, он похож на потускневшую от времени, мятую
алюминиевую фольгу, шевелящуюся так, словно упакованные в нее морепродукты
внезапно ожили и теперь спешат выбраться наружу.
Исследовав береговую линию, я по спирали двинулся в сторону профессорской
башни. Издали это мрачное сооружение напоминало огромную банку из-под тянучек,
иначе говоря, оно представляло собою правильный цилиндр диаметром метров
двадцать и высотою, вероятно, столько же. Цилиндр как бы врос в склон ледяного
холма, наружу выступала лишь четырехметровая
крышка
и небольшая часть боковой
поверхности. Мне следовало поторопиться, если я хотел успеть добраться до башни
до того, как надвигающаяся снежная буря скроет от меня немногочисленные, видимые
простым глазом ориентиры.
Проблемы начались, когда до цели оставалось два километра. В принципе, я
ожидал чего-либо подобного. Вряд ли выбор столь необычного местоположения
являлся единственным средством защиты от постороннего вмешательства — уж
экранирующее-то поле хозяева должны были поставить, поэтому я подкрадывался на
минимальной высоте и, насколько возможно, используя рельеф местности. Но мне это
не слишком помогло. Индикаторы динамики полета словно взбесились, аварийные
сигналы вспыхивали и снова гасли, я понял, что теряю управление. Башня — цель
моего полета — была близка, и сворачивать мне не хотелось. Только вперед и как
можно выше. После отказа двигателей (а я ожидал этого с секунды на секунду)
флаер способен еще некоторое время планировать. Я перевел двигатели в режим как
при экстренном старте, а элевоны вывернул, будто собирался сделать мертвую
петлю. Петли не получилось, двигатели рыкнули как в последний раз и... и в самом
деле затихли. Флаер планировал еще с километр, пока не рухнул в снег...
Думаю, со стороны все выглядело очень красиво: этакий снежный взрыв,
сверкнувшая на солнце ледяная пыль, ее подхватывает ветер и несет, несет...
Солнце выглянуло совсем ненадолго — только посмотреть, как здорово я умею
падать.
Через десять минут после падения я уже мог самостоятельно шевелиться, а еще
через пять — двигаться. Если бы люк открывался наружу, мне ни в жизнь бы не
выбраться, но инженеры словно знали, что делали. Я натянул маску, капюшон и
полез откапываться. Заодно я выяснил, что в это время года глубина снежного
покрова на острове Укен достигает двух метров. Нет, кажется, говорят
толщина
снежного покрова составляет столько-то...
Но я-то достиг как раз глубины...
глубины своего падения. Такими размышлениями я развлекал себя, пока орудовал
лопаткой — она комплектовалась вместе с открывающимся внутрь люком.
Предусмотреть только что-то одно было бы крайне неостроумно. Откопавшись, я
обнаружил, что до башни всего какая-то пара сотен метров. Преодолевал я их минут
тридцать. Мне пришлось снять две панели с потолка кабины и, попеременно
укладывая их впереди себя, я мог кое-как продвигаться вперед. Тем временем пошел
снег — медленно и плавно, как в волшебном шаре (Татьяна привозила такой). Буря
откладывалась. Мне очень хотелось сдернуть эту чертову маску и почувствовать
наконец, как приятно тают снежинки на лице, но из-за ультрафиолета снимать маску
— предприятие рискованное, и я с трудом подавил соблазн. Я еще вот о чем думал:
пустят ли меня внутрь или сделают вид, что они меня в упор не видят. С одной
стороны, судя по тому, как они обставили встречу, ничего хорошего ждать не
приходится. Но с другой стороны, неужели им не любопытно взглянуть на того, кого
они только что чуть не убили.
Дверь открылась до того, как я успел к ней прикоснуться, — она как бы
увернулась от моей руки. А рука, сделав нелепый взмах и не найдя опоры,
провалилась во внезапно открывшийся проем. Порог оказался более или менее
вровень с нападавшим снегом. Интересно, как сюда забираются, если снега больше,
недоумевал я. Вошел в
банку
. Тянучками тут и не пахло.
Идите прямо и никуда
не сворачивайте
, — услышал я бесстрастный, но живой голос. Спорить с голосом не
было ни малейшего желания. Это в Институте я мог позволить себе самовольничать,
но сейчас я находился на чужой территории, и ее хозяин едва меня не угробил. Я
шел темным изогнутым коридором, постепенно спускающимся вниз.
Осторожно,
ступеньки
, — продолжал вести меня невидимый хозяин. Я спустился по короткой
лестнице, одиннадцать — неизвестно для чего отсчитал я ступеньки.
Теперь
оставьте все ваши вещи в стенной нише и поверните направо
. Пришлось
повиноваться. Ниша закрылась сдвигающейся панелью сразу после того, как я
положил туда комлог, оружие, ну прочие мелочи — все, как в Институте. Впереди
появился неяркий свет, и я очутился в тесном помещении без окон — вероятно, это
был холл или прихожая. Не успел я как следует осмотреться, как стена впереди
меня бесшумно раздвинулась и я увидел профессора Франкенберга.
Ему было около семидесяти. Глядя на стариков, невольно задумываешься, во
что сам-то превратишься лет через тридцать — сорок. Может, в него: длинные,
спутанные седые волосы — там, где они остались, седая щетина на впалых щеках,
серый болезненный цвет лица, сизые мешки под красноватыми, слезящимися глазами,
усталый взгляд. Только одежда Франкенберга — что-то вроде длинного, до пят,
иссиня-черного шелкового халата — была безупречна.
— Вам следовало предупредить меня о своем визите. — Голос был тот же, что
вел меня сюда, но менее бесстрастный и в то же время не по-стариковски сильный.
Фраза прозвучала как извинение за мое неудачное приземление, но насмешки в
голосе я не уловил.
— С вами было трудно связаться, — сурово ответил я.
— В этом вы правы. Прошу садиться. Хотите чего-нибудь с дороги? — Он указал
сначала на низкое мягкое кресло напротив письменного стола, затем на череду
разноцветных бутылок, выстроившихся на небольшом столике явно штучной работы.
Сесть, я, конечно, сел, но от напитков отказался — мы не настолько близко с ним
знакомы и мало ли что в них могло оказаться.
— Не стесняйтесь, наливайте. Пока вам нечего опасаться, — сказал он с
легким ударением на слове
пока
. Я вторично отказался. — Итак, что вас привело
в наши края? — поинтересовался он.
— Меня привел сюда ваш знакомый, некто Альм Перк. Надеюсь, вы не станете
отрицать, что знаете этого человека.
— Вы еще не представились, а уже задаете вопросы, — напомнил профессор.
— Вот здорово! — обрадовался я. — Вы пытались меня убить, а теперь
спрашиваете имя. Когда я грохнулся в снег, вы на кого подумали?
— На того, кто является без спросу, — парировал он, — я уже сказал — ко мне
без приглашения не являются. Итак, ваше имя...
— Ильинский, репортер из... впрочем, не важно.
— Репортер? Хм, и вы думаете, я вам поверю?
— Ну и не верьте, — пожал я плечами, — в любом случае, раз я уже здесь, вам
придется ответить на несколько вопросов. И не все из них будут вам приятны, я
надеюсь.
— Посмотрим, — тихо сказал он.
— Вчера, в одиннадцать тридцать вы разговаривали с Перком через комлог. О
чем вы говорили?
Профессор молчал. Именно так я более или менее и представлял себе начало
нашей беседы. Поэтому, пока одна половинка моего мозга пыталась подвести
профессора к нужной для меня теме, другая продолжала потихоньку осматриваться.
Был ли это кабинет профессора или гостиная — сказать трудно, поскольку, за
исключением полутемной прихожей, я нигде побывать не успел, но и здесь
любопытных вещей было хоть отбавляй. Слева от письменного стола стояла
полутораметровая статуя необычного божества с птичьей головой, человеческим
туловищем и руками. Ноги божества заканчивались змеиными головами. Если бы на
моем месте оказалась Татьяна, то она, без сомнения, догадалась бы, кто позировал
скульптору. За спиной у профессора высились стеллажи с кодексами. Названия на
корешках книг я со своего кресла разглядеть не мог. В стеклянной витрине были
расставлены статуэтки размером поменьше, чем птицеголовый. Некоторые из
статуэток мне напомнили те рисунки, что я видел, когда просматривал локусы с
гномами. Там же, в витрине, находилось несколько засушенных паукообразных
существ, привезенных скорее всего с Оркуса. Издалека их можно было перепутать со
статуэтками, изготовленными (я надеюсь) человеком. Письменный стол загромождали
модели старинных алхимических приборов — как намек на преемственность ученых
поколений, вероятно; ворох исписанных бумаг рядом с зажженной масляной лампой
грозил неминуемым пожаром. Лежавший рядом с лампой современный комлог показался
бы анахронизмом тому, кто никогда не видел, что творится у меня дома. Прямо
напротив меня на столе стоял колокольчик — он именно стоял, поскольку подставкой
и одновременно язычком ему служил вертикальный металлический стержень,
проходивший одним концом внутрь колокольчика. Внизу стержень заканчивался
плоской треногой. Вокруг стержня узлом была завязана засушенная змейка.
На стене, рядом с витриной висела картина с приблизительно таким сюжетом:
человек стоит лицом к зеркалу, но видит в нем собственный затылок. Нет, не так —
мы, зрители видим в зеркале его затылок, что видит человек — нам неизвестно. Эту
картину я точно где-то видел. Я готов допустить, что за исключением картины все
предметы в комнате имели оригинальное происхождение, но только она одна не
походила на бутафорию.
Слева от меня находилось большое — во всю стену — окно. Когда я осматривал
башню — сначала в бинокль, затем — вблизи, когда барахтался в снегу, я не
заметил никаких окон; вся поверхность здания была совершенно однородной, темносерого
цвета и не более гладкой, чем необработанный камень. Но мало того: легко
различимые сквозь оконное стекло снежинки двигались как-то странно, прямо на
меня, а облака, если приглядеться, плыли снизу вверх, как из-под земли. Но сама
земля, вместе с океаном, куда-то подевалась. Метель напрочь размыла горизонт.
Бледный солнечный диск время от времени проглядывал сквозь низкие облака, но
находился он почему-то в зените, а не надт горизонтом — где ему надлежало быть в
это время и на этой широте.
— Вы смотрите на небо, — вкрадчиво произнес Фран-кенберг и, видя, что я его
не понимаю, пояснил:
— Окно смотрит вверх. Так гораздо удобнее, чем сидеть задрав голову.
Тут до меня наконец дошло. Я хотел спросить, не кружится ли у него голова,
но постеснялся.
— Сейчас переключу на океан, — сказал профессор мне, а затем, уже обращаясь
к окну, внятно произнес:
Северо-запад
. Картинка практически не поменялась,
если не считать того, что солнце совсем исчезло, но ведь оно могло и за облаками
спрятаться.
— Вы уверены, что не нужно сказать
абракадабра
или вроде того? —
ухмыльнулся я.
— Уверен, просто погода окончательно испортилась, ничего не видно.
Что-то мы отвлеклись от темы
, — подумал я и снова спросил про Перка.
— Да, я его ЗНАЛ, — с нажимом произнес Франкенберг, — талантливый был
человек. Но к его смерти я не имею ни малейшего отношения. Интересно, как вы
умудрились так быстро меня найти. Не думаю, что он успел вам что-то сказать.
— То, что мне нужно было услышать от него, я услышал. Но, к сожалению, наша
беседа прервалась на очень интересном месте, мы беседовали о гномах, такие
древние человечки были, вы, вероятно, слыхали?
— Что ж, это достойная тема для беседы... особенно для людей столь
равноудаленных от проблем истории, как вы и Перк.
— Вы тоже не историк, насколько я знаю. Но Перка больше нет и поговорить о
гномах мне не с кем — только с вами. Перк был убит из-за них?
— Так это убийство... Как странно... Но при чем тут я?
— Лично вы, возможно, и ни при чем, но сами гномы наверняка тут очень даже
при чем. И ваше имя упоминается рядом с ними далеко не однажды.
— Хорошо, если вы так настаиваете... Я расскажу, но исключительно из
симпатии к вам, поскольку теперь я вижу, что Перк на ваш счет ошибался...
— А что Перк сказал обо мне? — Я попытался поймать его на слове.
— Теперь это уже не важно. — Моя попытка не удалась. — Скажите, как вы
думаете, человек по природе своей порочен или нет? — неожиданно спросил
Франкенберг. Мне показалось, что он уж слишком издалека начал.
— Непонятно, где начинается человеческая природа, а где заканчивается...
Профессор улыбнулся:
— Ваш ответ вполне в духе человеческой природы. И это несмотря на то, что
вы хотели ответить максимально неопределенно. Нет, правильнее сказать так:
именно неопределенность и является одной из основных составляющих человеческой
природы.
Я возразил:
— Ничего удивительного — ведь нельзя и слова сказать, чтобы потом не
посмеяться над тем, что сказано. В конце концов, вся природа состоит из
определенности, то есть законов физики, и неопределенности, которая тоже своего
рода закон физики.
— Ну да, добавьте сюда свободу воли, и вы получите человека, — согласился
Франкенберг и, непонятно чему улыбаясь, уставился в окно.
Мне пришлось напомнить ему о том, с чего он начал:
— Вероятно, вы спросили меня о порочности и непорочности, потому что сами
знаете ответ?
— Ответ давно известен. Человек порочен, что бы вы там ни подразумевали под
человеческой природой
. Порочен не в бытовом смысле, а, если так можно
выразиться, в библейском. То есть несовершенен.
— Это разные вещи, — уточнил я, — порочность и несовершенство. Насчет
несовершенства никто не спорит.
— Нет, эти, как вы сказали, веши прочно взаимосвязаны, — возразил он, —
порочность — это внешнее проявление несовершенства. А наука имеет дело с
внешним, с тем, что на поверхности — с наличием, так сказать. И ищет связи. Но
что мы имеем в наличии? Мы имеем простой факт: так называемое
открытое
общество
, то есть общество, в котором недостатки каждого уравновешиваются
недостатками остальных, оказалось наиболее эффективным с исторической точки
зрения. Следовательно, речь идет уже не просто о недостатках, а о глубоко
укоренившейся порочности всякого человека. Недостатки — это то, что можно
подправить, устранить, в конце концов — хотя бы осознать. Порочность можно
только уравновесить еще одной — такой же. Открытое общество вынуждено тратить
огромные ресурсы на поддержание собственной стабильности, своего существования —
точно так, как работающий человек тратит часть заработанных денег на лекарства,
чтобы иметь силы ходить на работу, а он должен на нее ходить — иначе не сможет
оплатить лекарства. Как общество в целом сжигает свои ресурсы, так и каждая
отдельная личность тратит силы на поддержание в равновесии себя, отдельного
члена этого общества. Я подхожу к другому примеру распыления ресурсов —
сексуальной раздвоенности. Она выжигает человека изнутри, заставляет
человеческую душу вечно скитаться в поисках другого, способного дать ей
целостность, покой... Поиски бесплодны, ибо самой природой они задуманы быть
бесплодными. Природа заставляет нас вести поиски вне себя, в то время как ответ
— внутри нас самих... Как проклятие, над нами висит дуализм — дуализм во всем —
в обществе, в теле, в душе, наконец. Все это давно известно. Вопрос — есть ли
такому положению вещей альтернатива? Ответить на него можно лишь создав
альтернативную модель рефлектирующего сознания. Раньше я говорил — альтернатива
должна быть — несовершенное не может быть в единственном числе. Несовершенное
может быть лишь частью целого. Следовательно, есть и другие части того же
целого. И я их нашел. Поэтому теперь я говорю — альтернатива есть. Модель
рефлектирующего разума, предложенная давным-давно Лефевром, свою задачу
выполнила — надо идти дальше, изменяя сублимационное число. Говоря общими
словами, человек находится в тупике, потому что не может как следует взглянуть
на себя со стороны, выйти за пределы своего
Я
, если угодно. Следовательно, это
должен сделать за него кто-то другой...
— И этот другой — это вы, — догадался я, — вы решили заняться улучшением
человечества? Профессор досадливо поморщился:
— Ну что вы! Какое там улучшение! Да и к чему? Человечество — оно такое,
какое есть, поскольку так задумала природа. А улучшать... Улучшать можно только
себя, и не я придумал, что совершенствование — путь сугубо индивидуальный, и
реализуется он через творчество. Тот, кто первый изобрел телескоп,
усовершенствовал, таким образом, человеческий глаз. Мои гномы — такие же орудия
сознания, как телескоп — орудие или, вернее, инструмент для наших глаз. Но в то
же время это орудие является мыслящим, сознающим себя и окружающий мир. Вы
понимаете, в чем разница между моим открытием и всеми предыдущими человеческими
открытиями? Я сотворил разум, способный посмотреть на мир другими глазами!
Я возразил, но скорее из чувства противоречия, чем из-за непонимания:
— Да таким творчеством семейные люди занимаются несколько раз в неделю — в
зависимости от темперамента...
— Ваше замечание безусловно остроумно, но не более того, — сказал он в
ответ — да так, что не оставалось никаких сомнений — Франкенберг не считал мое
замечание не только остроумным, но и даже просто — умным.
Профессор продолжал:
— Простите за трюизм, но дети — они тоже люди, со всеми вытекающими отсюда
последствиями. Нет, я творю нового Адама Кадмона, нового первочеловека,
андрогина, объединяющего в себе всю человеческую раздвоенность. Первочеловека,
способного к неограниченному познанию, ибо он сможет по собственному желанию
быть и внутри, и одновременно вне всего сущего. Он будет одновременно всем и
никем — ведь только так можно и испытать Мир и посмотреть на Мир со стороны. Но
сейчас у меня есть только четыре гнома, они — это первые четыре шага к пониманию
природы разума, и каждый шаг — совершенней предыдущего. Они — это мой пробный
шар, но и он способен пробить брешь в антропоцентристском самомнении и проложить
путь для постижения истинного единства природного и разумного. Гномы — знающие
существа — освободят дорогу для Великого Нуса, для его следующего шага. И пусть
я уже не застану тот момент, когда этот шаг будет сделан, — как любой творец, я
мечтаю, чтобы мои творения пережили меня...
С того момента, как он помянул Адама Кадмона, я перестал его понимать.
Слова профессора все больше и больше наполнялись пророческим пафосом, а я сидел
и хлопал глазами — вести беседу в подобном ключе я не был готов. Да и когда мне
было готовиться, ведь события развивались слишком быстро, и с некоторого момента
— независимо от меня. Нить его рассказа окончательно от меня ускользнула.
Заполняющие кабинет загадочные безделушки постоянно отвлекали мое внимание. У
Шефа, кроме терминала, на столе нет ничего. Правда, его дурацкая медная
проволочка отвлекает внимание больше, чем если б на его столе стоял магический
кристалл. С другой стороны, я бы сильно удивился, если бы среди обилия
таинственных предметов у Франкенберга не нашлось магического кристалла. И он был
— прозрачный икосаэдр на невысокой бронзовой подставке. Я не знаю, насколько он
и в самом деле магический, но когда я стал наблюдать, как все вокруг отражается
и преломляется в его треугольных гранях, мне показалось, что каждая грань
обращается с реальностью по-своему. Легче всего это можно было проследить на
примере изображения самого профессора. В то время как одна, ближайшая ко мне,
грань была полностью согласна с моими глазами и изображала Франкенберга седым
старцем, произносившим речь не мне, но к Вечности, другая, словно насмехаясь и
над соседкой, и над хозяином, демонстрировала мне разевающую рот глупую рыбу в
шутовском наряде звездочета. На третьей грани профессор вообще молчал и хитро
так поглядывал в мою сторону. В какой-то момент мне показалось, что он едва
заметно подмигнул...
Не стану спорить — скорее всего, увид
...Закладка в соц.сетях
