Жанр: Научная фантастика
Редакция 1. Карлики
...обвинить ее и в убийстве мужа, и в убийстве
Франкенберга? К тому же обвинение в двойном убийстве при условии, что она их не
совершала, еще не повод для суицида, особенно учитывая, что у нее есть ребенок.
Если только... — Я задумался.
— Если только что? — переспросил Виттенгер.
— Если она причастна к обоим убийствам, то текст предназначался именно для
сына — чтобы тот не считал свою мать убийцей. А для нас ее предсмертное послание
— своеобразный намек — мол, я все сделала за вас, закройте дело и не травмируйте
ребенка, ведь от посмертных обвинений все равно нет никакого проку. И вот еще
что... — Я отвел Виттенгера в сторону так, чтобы остальные криминалисты не могли
нас слышать. — Скажите честно, может, вы вчера вечером или ночью спьяну
попытались поговорить с ней и сболтнули чего лишнего — ей или кому другому?
— Да за кого ты меня принимаешь, черт возьми?! — взревел полицейский. Все
криминалисты как по команде подняли головы. Заметив их движение, он тихо
добавил:
— Перестань пороть чушь. Я не первый год в полиции, и не тебе меня учить, а
тем более — обвинять.
— Ладно, это я так, на всякий случай, — примирительно сказал я. — Кстати,
как вы так быстро тут оказались?
— В пятнадцать минут девятого сработала сигнализация, — ответил Виттенгер и
поспешно пояснил: — Нет, не от вторжения... По всей вероятности, мальчик,
проснувшись утром и обнаружив вот это, — он кивнул в сторону мертвого тела, —
нажал тревожную кнопку. Теперь этому учат детей с пеленок.
— Понятно. А чем вообще занималась Эмма Перк? — К своему стыду, я до сих
пор не удосужился это выяснить.
— Вы разве не знаете? Ну вы даете... Она работала все в том же Институте
антропоморфологии. — Виттенгер, похоже, усомнился в моей профессиональной
пригодности.
— С мужем? — спросил я.
— Нет, она работала в отделе изучения ретротрансзональных чего-то там... —
Виттенгер тоже не научился выговаривать длинные названия институтских отделов.
— Да, да, я понял — в том же отделе, что и Лесли Джонс, — неизвестно чему
обрадовался я, странно, что я не обратил на нее внимание.
— Она работала под своей девичьей фамилией, — подсказал Виттенгер. — А вы
что, знакомы с Джонсом?
— Не совсем. Мы виделись только раз и то — на похоронах.
— И вы думаете, он может быть замешан? — допытывался Виттенгер.
— Здесь кто угодно может быть замешан, — развел я руками, — особенно если
считать смерть Эммы Перк убийством...
Мое замечание Виттенгеру не понравилось.
— Если Эмма Перк была убита, то текст на экране писал убийца. В таком
случае ему следовало бы написать признание и в убийстве Альма Перка, и во взрыве
на Укене, а тут все наоборот.
Я возразил.
— Убийца не так глуп. Он мог предполагать, что в конце концов нам удастся
доказать, что Эмма Перк никого не убивала, а отсюда будет следовать, что и ее
смерть, никакое не самоубийство. Предположим, что убийцы нет железного алиби
только на время смерти Эммы Перк и ему жизненно важно, чтобы именно ее смерть
все считали самоубийством.
— Туманно, очень туманно, — протянул Виттенгер, — мы пришли к тому, с чего
начали.
— А с чего мы начали? — поинтересовался я
— С того, что ничего непонятно, — ответил он.
— Факт! — согласился я.
Несмотря на обещание, наша вчерашняя дискуссия о природе суицида никак не
выходила из головы. Я попросил Виттенгера прислать мне дело того сбежавшего
самоубийцы.
— А зачем оно вам? — удивился Виттенгер.
— Хочу сравнить.. Там ведь вы точно исключили убийство?
— Абсолютно точно, — заверил он.
— Тогда пришлите, — еще раз попросил я его.
Виттенгер пообещал, но уж больно странно: сказал, что он, конечно, забудет,
но как только снова вспомнит, то сразу пришлет.
Из дома Перков я направился в Отдел. Со смертью Эммы Перк было потеряно
последнее связующее звено в деле, которое я считал уже практически раскрытым.
Ведь именно через нее я собирался выйти и на гомоидов, и на всех остальных
участников преступной группы, если такая группа и в самом деле существовала. Но
смерть Эммы Перк перевернула все мои планы и заставила посмотреть на дело с
другой стороны. Меня преследовал какой-то злой рок, который на поверку мог
оказаться чем-то вполне материальным и оттого не менее опасным. И суть не в том,
что смерть жены Перка обнаружила существование каких-то третьих лиц. Меня
страшило то, что они идут буквально след в след со мной. Перк погиб сразу после
разговора со мной. Франкенберг погиб, можно сказать, во время разговора со мной.
Эмма Перк умерла еще до того, как я успел с ней поговорить, и я даже не успел
установить за ней слежку. Мне казалось, что я нашел разумное объяснение гибели
Альма Перка. Взрыв профессорской башни можно объяснить тем, что преступник
проследил за мною до самого Укена. Но смерти Эммы Перк — не важно, убийство это
или самоубийство, — объяснений не было.
Позднее Виттенгер сообщил мне, что ни у нее, ни у других из моего списка не
было возможности оказаться на Укене в тот же час, что и я. На время смерти Альма
Перка твердого алиби не было только у Эммы Перк, В ночь ее смерти и Джонс, и
Симонян, и Шлаффер, и Лора Дейч спокойно спали в своих постелях. Касательно
второго и третьего, подтвердить их алиби могли лишь их жены. Алиби Джонса и Дейч
никто подтвердить не мог, как, впрочем, и опровергнуть. В компьютере Эммы Перк
ничего стоящего не нашли.
От мысли, что кто-то предугадывает каждый мой шаг, мне стало не по себе. Я
не стал говорить Шефу о своих опасениях, потому что единственным правильным
решением могло бы стать мое отстранение от расследования. Во всяком случае, на
его месте я бы так и поступил. Поэтому я доложил ему о смерти Эммы Перк без
каких-либо комментариев. Он, в свою очередь, никаких особенных подозрений не
высказал. Зная Шефа, трудно предположить, что у него вовсе не возникло
подозрений, подобных тем, что появились у меня. Но смолчать о них — было вполне
в его духе.
— Странное письмо к нам сегодня пришло, — сказал он, как только я закончил
ему докладывать о событиях вчерашнего вечера и сегодняшнего утра.
— Что за письмо? — спросил я, уже понимая, о чем идет речь. Шеф показал мне
текст за подписью Джона Смита.
— Твоя работа? — спросил он.
— Моя, — признался я.
— Думаешь, стоит опубликовать?
— До гибели Эммы Перк публиковать письмо было бы, пожалуй, преждевременно,
но теперь... почему бы и нет...
Шефу затея с письмом казалась бессмысленной. Он сказал:
— Если те, кто нам нужен, просчитывают каждый наш шаг, то с какой стати им
реагировать на письмо? Они догадаются, что письмо — подделка.
— Не обязательно, — возразил я, — впрочем, пусть думают что хотят. Главное
— дать им понять: сколько бы они ни убивали, тайну все равно не сохранить.
— Так ты думал таким образом остановить убийства? — Шеф сам придумал
объяснение, зачем я послал письмо Джона Смита. Сочинял я его после беседы с
Виттенгером, когда мой боевой дух находился в апогее и мне хотелось просто
запутать противника, заставить его понервничать. Я ответил:
— Похоже, что убивать уже больше некого... Подсунем им Джона Смита — хуже
от этого не станет. С другой стороны, публикация даст им повод установить со
мной контакт легально, в открытую, так сказать.
— Ладно, Джон Смит так Джон Смит, — согласился Шеф, — но сейчас речь не об
этом. Пожалуй, ты оказался прав насчет Южного Мыса. Перк неоднократно
наведывался на биохимические заводы, вел какие-то там переговоры о поставках
химикатов. Но переговоры раз за разом кончались ничем, зато у Перка появлялся
повод слазить в пещеры. Поэтому надо бы и тебе туда слазить.
— Ну вот, хоть в этом-то я оказался прав... — вздохнул я. Шеф по-отечески
меня успокоил:
— Не расстраивайся, в твои годы я оказывался прав гораздо реже...
— Это первая по-настоящему хорошая новость за всю неделю, — вырвалось у
меня.
К счастью, Шеф подумал, что я имею в виду Южный Мыс.
— Не знаю, насколько она хорошая, но одного я тебя в пещеры не отпущу, —
остудил меня Шеф.
— А с кем? — спросил я и подумал:
Только бы не Ларсон
.
— С тобой пойдет Номура. У него и опыт спелеологический имеется, а у тебя,
насколько я знаю, такого опыта нет.
Это было сущей правдой, и мне пришлось согласиться на Номуру.
— А Номура в курсе наших дел? Я имею в виду, знает ли он, зачем идет в
пещеры?
— Надеюсь, нет, — усмехнулся Шеф, — если сочтешь нужным, расскажи ему сам.
Такой ответ меня вполне устраивал. Я пообещал завтра же двинуться в путь.
Шеф, в свою очередь, пожелал, чтобы путь был счастливым.
Южный Мыс, как это следует из названия, — самая южная точка Континента,
который на Фаоне один-единственный. Когда я летел на остров Укен навестить
профессора Фран-кенберга, я миновал Южный Мыс немного восточнее. От Фаон-Полиса
до Мыса — четыре тысячи километров, и наш служебный флаер способен покрыть их
меньше чем за час. Но в особой спешке нужды не было, и мы подлетали к Мысу на
небольшой скорости, чтобы как следует рассмотреть горный хребет, что начинается
тысячью километрами севернее Мыса, и сопоставить увиденное с картой. Сделали
несколько кругов над заводом. Спасатели уже заканчивали свою работу. Пожар на
заводе был ликвидирован, несгоревшие остатки химикатов засыпали дезактиватором.
По последним сведениям, пожар был вызван сильным взрывом в том месте, где завод
уходит с поверхности в глубь горного хребта. Причину взрыва установить пока не
удалось. Повисев немного над местом катастрофы, мы пришли к выводу, что начинать
поиски отсюда было бы бесполезно: на несколько километров в глубь горы все
сметено взрывной волной, а то, что уцелело при самом взрыве, засыпал
последовавший за ним обвал. Поэтому мы решили подбираться к заводу с
противоположной стороны хребта.
Лишь с большой высоты возвышенная часть Южного Мыса похожа на единый горный
массив. На самом деле это было чудовищное нагромождение скал и изъеденных
эрозией отдельных вершин. Их расчленяли глубокие расщелины с бурлящими мутными
потоками, не замерзавшими даже в самые лютые морозы. Склоны гор пестрели и
зимними и летними цветами: белые снежные пятна перемежались зелеными с
красноватым отливом — местная растительность, там, где она вообще была, к осени
слегка краснела, но, благодаря горячим источникам, не вымерзала.
Кое-что мы заранее просканировали со спутника, плюс к тому мы располагали
материалами, накопленными одиночными исследователями. Основные галереи пещер
располагались на высоте нескольких десятков метров над уровнем моря. Пять сотен
тысяч лет назад уровень воды в Океане был выше, и в течение миллионов лет
соленая морская вода разъедала и размывала внутренности горного хребта, чтобы
затем, отступив, оставить после себя многокилометровый подземный лабиринт.
У лабиринта имелось несколько выходов, но те из них, что были найдены
давно, мы в расчет не приняли — слишком уж они известны. Поэтому нам предстояло
выбирать из двух выходов, которые не были отмечены на карте, но находились
неподалеку от завода. После получасового обсуждения, мы решили проверить оба
выхода, а чтобы знать, с которого начать, попросту бросили жребий. Он пал на
неглубокий каньон в пятнадцати километрах к западу от завода.
Выбранный каньон оказался довольно узким, поэтому флаер пришлось опускать
вертикально, а когда мы достигли дна, то выяснилось, что кроме как в быструю
горную речушку, сажать его некуда. Мгновенно образовалась запруда; уровень воды
медленно поднимался, но несколькими минутами для разведки мы располагали. Номура
предложил пристыковать флаер прямо к скале и оставить двигатели включенными:
пусть себе болтается как воздушный шарик на привязи. Ресурса должно хватить на
три-четыре дня, а к тому времени мы планировали вернуться. Чтобы не вымокнуть,
мы нарядились в водонепроницаемые комбинезоны, но я все равно умудрился набрать
за шиворот воды, когда, поскользнувшись, плюхнулся в реку. С берега за мною
внимательно наблюдало целое семейство чешуйчатых вапролоков. Вапролоки похожи на
крыс, но размером с трех кошек, а вместо шерсти у них фиолетовые чешуйки. Они
восприняли посадку флаера как должное и, подождав, пока уровень воды поднимется
повыше, все как один бросились ловить водяных шнырьков в образовавшейся заводи.
Я полагаю, что шнырьков назвали шнырьками, потому что на Земле это слово никому
не подошло. Шнырьки практически неуловимы в быстрой воде, и вапролоки с
энтузиазмом воспользовались неожиданной возможностью поохотиться на юрких и,
вероятно, вкусных зверьков.
— Мы здесь не первые, — сказал Номура, указывая на вапролоков, — скорее
всего вапролокам и раньше доводилось ловить шнырьков, когда приземлившийся флаер
образует запруду на реке. Следовательно, флаеры садятся в этом месте довольно
часто.
— Может, туристы? — предположил я.
— Не думаю. Если бы этот выход из пещер открыли туристы, то они бы указали
его на карте. Туристы страшно любят сообщать всем о своих открытиях.
— Ну и отлично, — ответил я, — выходит, мы удачно бросили жребий. Второй
выход проверим как-нибудь потом — если этот ничего не даст.
Пока я стаскивал с себя промокшую одежду, Номура успел пройти метров
тридцать вперед по каньону и десять — вверх по направлению к пещере, поэтому он
никак не мог его заметить. Сам-то я его увидел, лишь случайно бросив взгляд
вверх вдоль обрыва. Нет — не так. Все началось с нескольких камешков,
скатившихся к воде. Сначала я подумал, что это Номура, но он был впереди, а не
вверху. И тогда я поднял глаза. Наверное, там была тропинка, которую мы не
заметили, иначе как он туда забрался? Несколько секунд мы не сводили друг с
друга глаз, если эти две черные вмятины действительно были его глазами. Темносерый,
даже, скорее, грязный балахон составлял всю его одежду. Я словно оцепенел
под его взглядом и пришел в себя, лишь когда он сделал какое-то движение — шаг
назад, по-моему. Я думал, он побежит вверх по тропинке. Чем мне понравился
Номура, так это тем, что, когда я крикнул
К машине!
, он успел до нее
добраться вперед меня. Берх бы начал:
Чего кричишь?
,
А зачем?
и т. д. При
этом Номура безусловно не испугался, поскольку не знал, чего, собственно, нужно
бояться. Просто у него такой характер. Мой расчет оказался неверным: едва мы
поднялись до того места, где стоял незнакомец, тот, в свою очередь, бросился
вниз по откосу. Я не знаю, как он не разбился, — ведь он летел так метров сорок.
Однако с ним ничего не случилось. Он живо вскочил на ноги и побежал к пещере, у
ее входа остановился, бросил в нашу сторону прощальный взгляд и через мгновение
скрылся в темноте. Преследовать его прямо сразу мы не решились.
— Это был тот, кого мы ищем? — спросил Номура.
— Не знаю, — ответил я, ожидая дальнейших расспросов. Но Номура молчал.
Теперь уже не могло быть и речи о том, чтобы оставить здесь флаер. Мы снова
опустились в воду и стали выгружать оборудование. Наш резкий старт оказался для
вапролоков полной неожиданностью. Образовавшийся в одно мгновение водяной вал
понес их вниз по течению, и они смогли вылезти на берег только сотней метров
ниже. Пока я вытаскивал оборудование, Номура наблюдал, как вапролоки неуклюже
выбираются из воды.
— А с нами так не произойдет? — спросил он.
— Как-так? — переспросил я. До вапролоков мне не было никакого дела.
— Как с ними. — Номура кивнул в сторону трясущихся от холода животных.
До меня не сразу дошло, о чем это он.
— В воду мы не полезем, — заверил его я.
— Я не об этом... — Номура хотел пояснить, но я его прервал:
— Я тебя понял, нет, не произойдет. — Не мог же я ему ответить, что ловить
гомоидов в пещере не легче, чем шнырьков в горной речке.
Номура все же закончил свою мысль:
— Я хотел сказать, что невозможно преследовать кого-либо, оглядываясь по
сторонам, если тот, кого ты преследуешь, по сторонам не оглядывается Но тогда
можно и самому попасть в беду.
— Мудро сказано, — похвалил я его.
В это время засигналил бортовой комлог. Номура залез в кабину, потом махнул
мне рукой. Я залез вслед за ним. Наваждение продолжалось.
Твое освобождение уже близко
, — поступившее сообщение Номура прочитал
почему-то вслух.
— Это не туристы, — мрачно заключил он, — флаер здесь оставлять не стоит.
— Точно, — согласился я.
Номура был воплощенным здравомыслием. Я принял решение:
— Отошлю флаер на базу. — Имелась в виду база возле завода. Там, до поры до
времени, флаер мог затеряться среди десятка таких же точно машин. — Наши планы
не меняются, просто впредь надо быть осторожнее.
Известное здравомыслие мне тоже не чуждо. С этого момента мы стали называть
человекоподобное существо в грязном балахоне
туристом
.
Мы разгрузили оставшееся оборудование, сообщили в Отдел о случившемся,
отказались от подкрепления (любопытно, кого бы Шеф прислал — Яну, что ли),
отослали флаер на базу и углубились в лабиринт. Перед самым входом в пещеру
Номура остановился и посмотрел вверх — на небо и что-то прошептал. Затем снял
перчатку и провел ладонью по жгучему красно-зеленому мху, облепившему все скалы
вблизи незамерзающих рек. Мох оставил на ладони несколько розоватых пятен. Ожоги
от него для людей безвредны, но покраснение и зуд остаются дня на два — на три.
— Ты что, прощаешься? — бестактно спросил я.
— Нет, — ответил он, — просто хочу запомнить...
При наличии тех приборов, что мы с собой прихватили, называть галерею пещер
лабиринтом — все же некоторое преувеличение. Датчики принимали сигналы от
нейтринного маяка, затем аккуратно вырисовывали трехмерную картинку нашего
маршрута. Сканеры прощупывали все и вся в радиусе ста метров, и никакие
неожиданности, вроде провалов или обвалов, нам не грозили. В довершение всего, в
нашем распоряжении были
зрячие жучки
— маленькие летающие
глаза
на тончайшей
световодной нити. Жучков пускают вперед себя туда, где, возможно, притаилась
опасность. Конечно, в кромешной темноте от них мало проку, но мы надеялись, что
те, кого нам стоило опасаться, будут видимы в тепловых, инфракрасных лучах.
Несмотря на все эти приспособления, шли мы крайне медленно — не больше
километра в час Номура ступал уверенно, я бы сказал, с некоторой долей
фатализма, потому что светил фонарем вперед, а не под ноги. Я еле успевал за ним
и к исходу третьего часа пути окончательно выбился из сил. Решили устроить
короткий привал. Для отдыха мы выбрали небольшую пещеру с низким и почему-то
безэховым сводом. Сняв с себя тяжелый рюкзак, я вдруг почувствовал прилив сил и,
прежде чем сесть отдохнуть, немного побродил среди колоннады слившихся
сталактитов и сталагмитов. Когда я шел к стене, противоположной той, у которой
мы свалили свои рюкзаки, дорогу мне преградила подземная река. Гладь воды была
настолько чистой и неподвижной, что казалась опрокинутым черным зеркалом.
Подчиняясь естественному человеческому влечению разрушать все вокруг себя, я
столкнул маленький камешек в воду. Подошел Номура.
— Не стоило тревожить реку. Круги на воде предупредят врага о нашем
приближении, — сказал он.
Наверное, это какая-то восточная мудрость
, — подумал я и ответил:
— Хорошо, что ты напомнил: в какой-то момент надо будет вырубить сканеры, а
то они фонят как не знаю что.
— Вырубим, — согласился он.
Я поймал себя на мысли, что за исключением тех нескольких фраз, которыми мы
обменялись, когда пришло анонимное сообщение на бортовой комлог, мы ни разу
больше не заикнулись о том странном послании.
— Как ты думаешь, то сообщение прислали те, за кем мы идем? — Номура первым
нарушил импровизированное табу.
— Вряд ли это была шутка Ларсона, — ответил я, — но и не
туриста
,
очевидно.
— Как они могли узнать код флаера?
— Код тут ни при чем, сигнал шел через открытый канал — как
СОС
или вроде
того. Но не запеленговался — вот в чем проблема. Впрочем, мы были слишком
глубоко в ущелье, сигнал сто раз отразился, прежде чем дошел до нас, в таких
условиях запеленговать невозможно. По крайней мере с тем оборудованием, что есть
на флаере. Кстати, с чего мы взяли, что сообщение адресовалось именно нам?
— Ни с чего... — пробормотал Номура и спросил: — Твой видоискатель успел
снять
туриста
?
— Да где там! Я был мокрый по уши, никакой картинки не получилось.
На всякий случай мы проверили. Я оказался прав: сквозь мокрый визор гомоида
и от Номуры не отличить.
— Надо было в инфракрасном фиксировать, — предположил Номура.
— Черт... забыл! — Я действительно забыл про тепловизор — он сигналит, если
в пределах установленного радиуса появляется кто-либо теплокровный. Включил —
кроме нас двоих, никого не было. И то хорошо.
— Почему не выпускают пещерных биороботов, таскали бы за нас оборудование,
— вздохнул я.
— Так, как идем мы, ходят только любители острых ощущений. Ради них никто
роботов конструировать не станет, — спокойно ответил Номура.
— А как ходят те, кто не любит острых ощущений? — поинтересовался я.
— Сначала чистят дорогу лазером — потом идут...
Едва скрываемая агрессия чувствовалась в его ответе. Наверное, впервые за
все то время, что я его знаю, Номура не смог сдержать своих чувств. Я ткнул
ногой лежавший рядом импульсный излучатель.
~~ Наш, кроме обвала, ничего не вызовет.
— Это правда, — согласился Номура, — в пещерах нужен не импульсный, а
постоянный, высокоэнергетический...
После двадцатиминутного отдыха мы снова двинулись в путь. Очередные три
часа пути длились вечность. После того как я едва не свалился в трешинный
колодец, Номура сказал, что на сегодня достаточно, и мы расположились на ночлег.
Спать хотелось жутко, но ложиться сразу обоим было бы рискованно. Решили спать
по очереди. Я первым забрался в спальный мешок, а Номура остался дежурить —
через четыре часа я должен буду его сменить. Но не успел я сомкнуть глаз, как
сработал сигнал тепловизора. Первым делом я схватился за бластер. Номура вел
себя более хладнокровно: лучом прожектора он стал обшаривать то боковое
ответвление, где, согласно тепловизору, пряталось неизвестное существо. Если
честно, я не надеялся кого-либо увидеть — здешние обитатели не стали бы беспечно
ждать, пока их сначала обнаружат, потом подстрелят. Но я ошибся. Уже через
несколько секунд луч прожектора выхватил замершего у стены вапролока. Он
выглядел несколько ошарашенным и, трясясь от страха, щурил на нас маленькие
подслеповатые глазки. Пока я раздумывал, не стоит ли в него пальнуть, вапролок
пришел в себя и спешно ретировался.
Мы перекинулись парой фраз насчет того, годятся ли вапролоки на жаркое,
затем Номура снова занял свой пост, а я сделал вторую попытку уснуть. Но не
прошло и получаса, как тепловизор снова засигналил и предыдущий сценарий
повторился во всех подробностях.
— Нет, так не годится, — сказал я, — они не дадут нам поспать.
— Что ты предлагаешь?
— Выключи звуковой сигнал и следи за экраном.
— Ладно, — нехотя согласился Номура. На этот раз я действительно уснул.
Такое бывает перед самым пробуждением — нечасто, но бывает. Сон как бы
возвращает тебя в то место, откуда он начал свое путешествие. Снова стены в
замерших потеках, блики от прожектора, затейливый рисунок из разноцветных
прожилок под самым сводом, но глаза закрыты и все, что ты видишь — не более чем
последнее воспоминание, точнее, отпечаток того образа, что запечатлел твой мозг
перед тем, как сон сомкнул глаза. Я чувствовал чей-то взгляд, чье-то неуловимое
присутствие. Смотревший стоял прямо надо мною, но я никого не видел. То есть я
видел все тот же свод пещеры. В такие минуты мозг непонятно как работает. Я
понимал, что уже не сплю и что глаза — закрыты. Чувство тревоги все возрастало.
Сон улетучился окончательно и интуитивное ощущение, что некто буквально
склонился надо мной, переросло в уверенность. Я все еще боялся открыть глаза —
пусть тот неизвестный думает, что я сплю. Вспомнил, где лежит оружие. Просчитал,
как легче и быстрее до него добраться. Все остальное я делал одновременно:
открыл глаза, нащупал бластер, а указательный палец начал сгибать еще до того,
как рукоятка оказалась в моей руке. Кто-то сказал, что мгновение — это не
движение век — это удар сердца. Наверное, все произошло между двумя ударами
моего сердца — мелькнуло в полуметре надо мной желтое изможденное лицо под серым
высоким капюшоном, затем — вспышка света и грохот сорвавшегося сталактита,
падая, он чуть не пригвоздил меня к спальному мешку. Со вторым ударом сердца я
был уже на ногах, точнее, на коленях — на ноги я встать не смог — они затекли во
время сна. Сделал несколько выстрелов в пустоту. Номура, не понимая, что
происходит, с ожесточением поливал из импульсного лазера темную полость — как
назло, прожектор светил совсем в другую сторону, а спаренного с лазером фонаря
явно не хватало, чтобы разогнать тьму. Как потом выяснилось, он стрелял просто
туда же, куда и я,
...Закладка в соц.сетях
