Жанр: Научная фантастика
Братья наши меньшие
...все мой коллеги, а потом незаметно смыться. Но в
возникшей ситуации оставаться на месте было не лучшим выходом, и я осторожно избавился от
Иришкиных ручек, которые прикипели к моим плечам. Подхватил кулечек с гостинцами -
пакет плодово-ягодного нектара и сливочный йогурт "веселишка" - И протопал в палату.
Палата мне понравилась.
- Знаешь, - сказал я Мишке, надкусывая яблоко с другой стороны, - со мной эти дни
какая-то белиберда творится. Ужас, блин. Письма на электронную почту приходят странные,
люди преследуют. Странные. Маша... то ли пропала, то ли нет. Но мать ее после звонка не
связывается, значит, все в порядке... наверное. Глюки опять же. Вижу то, чего на самом деле
давно уже нет.
Мишкины руки беспорядочно двигались вдоль простыни, пальцы дергались резко и не
"по-настоящему", словно у робота; мне его действия осмысленными не показались, что бы там
ни говорил шеф. Глаза смотрели на меня, а может, и сквозь - не понять. Из обрывков
разговора шефа и врача я знал, что Шутова напичкали лекарствами; может, именно они так
плохо повлияли на Мишку?
- А сосед знаешь, что учудил? - попытался поддержать разговор я. - Робота своего на
площадку выкинул, и мне пришлось с ним целый день возиться, воспитанием, так сказать,
заняться. А потом беда приключилась: глаза у мальчонки вытекли. Лишился робот глаз - так
разве я виноват? А сосед, ну я тебе про него рассказывал, на меня разозлился. В морду дал,
зараза, воспользовавшись моей беспомощностью и тем, что стараюсь исправиться и возлюбить
ближнего. Так он еще и в суд хочет подать! Представляешь? За что? За кусок железки! За
неразумную тварь! Ты бы видел, как он плакал! Как кричал на меня, матерился! А я у него еще
спросил: Леша, вот если у тебя кусок мыла пропадет, заплесневеет или что там с мылом обычно
случается... тоже плакать будешь? Мыло ведь, оно полезнее железного болвана! Вот как я
сказал. А он заныл громче. И с кулаками полез, сволочь. Ты мне подтверди, Мишка, ведь прав
я?
Шутов не ответил, однако притих; руки его замерли, сжали простыню, но слабо как-то,
без силы сжали. Нету у Мишки больше сил, и разума тоже не осталось. А глаза, когда-то
живые, превратились в мертвые ледышки.
- Ты ведь счастлив, Мишка, - сказал я. - Правильно? Ты теперь один из тех, у кого не
осталось мысли, один из тех счастливчиков, которые не волнуются по поводу и без. У тебя нет
страха смерти, боли, у тебя ничего нет: лежишь в бреду и счастлив, потому что не
существуешь.
Шутов промолчал и на этот раз.
В дверь деликатно постучали.
Я сунул яблочный огрызок под одеяло, ближе к Мишкиному боку, слизнул кислую
яблочную кожуру с губ и сказал:
- Держись, парень. Шеф говорит, что скоро все выяснится, скоро мы узнаем, какой урод
превратил тебя в египетского фараона.
Уже у дверей я кое-что вспомнил, обернулся и прошептал, скорее самому себе, хоть
обращался и к Шутову:
- Миш, а ты не знаешь, что за раковое заболевание, когда из груди растет жук-скарабей?
Шутов не отвечал.
Следующим утром Мишки не станет; он умрет вместе с первым не по-зимнему теплым
солнечным зайчиком, который проникнет в палату рано утром. Зайчик скользнет по обоям,
отразится в металлической шишечке на Мишкиной кровати, а потом прыгнет Шутову на нос.
В тот же миг Мишка разучится дышать.
Побои были ужасные, скажут потом врачи. Кости сломаны, внутренние органы
превратились в неоднородную кашу. Вот отчего он умер, заявят они.
Но все это будет следующим утром.
А тогда я, выйдя из палаты, стоял у двери и думал о жуке. Мое молчание восприняли
положительно, решили, будто я так сильно переживаю, что слова вымолвить не могу. Забыли
на некоторое время и о неприятности с Иринкой. Сам Павлыч подошел и с чувством пожал мне
руку, а затем отвел в сторону. Нес чушь, упорно называл Шутова моим лучшим другом, а я
рассеянно кивал, часто невпопад, но Павлыча это только убедило в моей безутешности.
- Крепись! - так закончил свою речь Павлыч и отошел в сторонку.
В толпе как раз возникло движение: расталкивая народ, ко мне двигалось мое
брюнетистое проклятие, образованный секретарь со знанием английского и немецкого,
чудо-девушка Иришка. Я поспешил в противоположную сторону. Свернул за угол, где
наткнулся на чету Птицыных. Птицын-муж работал программистом, а Птицына-жена сидела в
бухгалтерии. Как раз сейчас они стояли за углом и страстно целовались, спрятавшись от
бдительных медсестер и назойливых коллег за грудой старых каталок. Увидев меня,
растерялись и замерли. Мне было не до приличий, и я пошел напролом. Растолкал супругов и
свернул за угол. Потом еще раз свернул. Больничные коридоры напоминали лабиринт.
Повернув очередной раз, я столкнулся с молоденькой рыжеволосой медсестрой; она глянула на
меня со страхом и отодвинулась к стене.
- Я не маньяк, - успокоил я девушку.
Наверное, заявление испугало ее еще больше. Медсестра пискнула: "Извините" - и
зацокала каблучками по коридору. Я крикнул ей вслед:
- Девушка, а где здесь туалет?
- Прямо до упора, не сворачивая... - выдохнула она и исчезла в ближайшем кабинете,
на двери которого висела табличка "сестринская". Наперекор табличке из кабинета слышался
баритон.
- Глаза бешеные! - донеслось оттуда.
Дверь скрипнула, и в коридор выглянула любопытная, в бледно-желтых кудряшках,
женская голова.
- Что там еще? - спросил недовольный мужской голос.
Глупое хихиканье в ответ.
Я виновато улыбнулся. Чтобы поставить точку в идиотской встрече, развернулся и бегом
припустил к туалету.
Туалет был один. И для мужчин, и для женщин. Нет, на самом деле их было два: вот одна
дверь, вот вторая. Но какая куда ведет, понять невозможно. Обе одинакового бледно-синего
цвета, шершавые, окрашены неровно. Я закрыл глаза и наугад ткнул пальцем. Палец выбрал
левую дверь. Зайдя в маленькую кабинку, я первым делом заперся на щеколду. Обернулся и
увидел на унитазе стульчак - не чудо ли? Ни разу еще не видел в больницах стульчаков. Я
поправил брюки и уселся на унитаз. Хотел собраться с мыслями, но ничего не получалось.
Думал о жуке-скарабее, пытался вспомнить что-нибудь из древнеегипетской мифологии, но
получалось плохо. Ничего не получалось. С древнеегипетской мифологией я был знаком по
школе, и на этом наше знакомство завершилось. Но что-то такое в голове мелькало.
Жуки-скарабеи, пирамиды, сфинкс. В конце концов, аналитик я или кто? Завтра же войду в сеть
и найду все о жуке. Заодно посмотрю, что имеется в сети насчет Древнего Египта. Ничего ведь
не теряю. Поможем таинственной организации разоблачить шизофреническую общину
"желтых". Заодно узнаем что-нибудь новое о моей способности.
Слева зашумело; скрипнула дверь, и за стеной кто-то шепнул:
- Сюда, милая...
Я замер; даже дышать перестал, вцепившись в края стульчака.
- Увидят... услышат...
- Тсс... не услышат... а я... я не могу без тебя...
- Такое чувство, словно я опять маленькая девочка... ох... шубу помнешь... давай...
сюда ее... повесим... ах... да, мой котеночек...
Шорох сминаемой одежды; тихий сладостный стон, хриплое покашливание и вслед за ним
- снова стон.
Маленькая девочка?
- Милая...
- Люблю тебя... мой ласковый зайчонок...
Шеф и жена Шутова, пухлый конверт в кармане и нежное рукопожатие .
Я нарочно громко, насвистывая что-то, поднялся; в соседней кабинке притихли. Я нажал
кнопку на сливном бачке - оказалось, что чертов бачок сломан. Вода продолжала литься
тоненьким ручейком, напора не было; я громко выругался - получилось натурально.
Добавил на всякий случай:
- Идиотские больничные туалеты, как же я вас ненавижу, проклятые!
Шмыгнул громко, от души; пнул дверь мыском ботинка - дверь распахнулась и
собралась закрыться снова, намереваясь по пути стукнуть меня по носу, но я удержал ее рукою.
Потоптался на месте, отстукивая каблуком по кафелю, и свернул направо, к раковине; открыл
кран - вода текла. Почти чистая, с едва заметной примесью хлорки. Пока она шумела, я
прислушивался к мыслям, но в голове было пусто. Осталась глухая досада и невнятная злость.
Я чувствовал, что ненавижу Шутову. Было плевать на Мишку, но его жену я ненавидел.
Хотелось побежать - быстро-быстро; выбежать на улицу и с разбегу ударить по кирпичной
стене кулаком, чтоб кровь выступила на костяшках, чтоб стало больно. А еще хотелось
распахнуть дверь в соседнюю кабинку и разоблачить любовников. Увидеть испуганные глаза
шефа и Шутовой, этих эксгибиционистов.
Я закончил мыть руки и спокойно вышел из туалета.
Перед зданием больницы было шумно. По больничному парку, петляя среди корявых
низких деревьев, совершали моцион больные и посетители. Фырчали навороченные машины у
западного крыла; в том крыле лечились "платники".
Где-то среди машин укрылась иномарка шефа. И "жигуленок" Павлыча.
На самом деле я должен был выйти как раз через западное крыло, но заплутал в
больничных коридорах и очутился здесь.
А здесь было громко и чересчур грязно, особенно для больницы: окурки и шелуха
устилали грязный снег. У железных ворот сидели бабушки в шерстяных платках, синтепоновых
куртках и теплых чулках. Они гордо восседали на низких раскладных табуретках и торговали
семечками. Бизнес шел неплохо, подходили к бабкам часто. Особенно старались парочки -
они лузгали семечки как заведенные, чем напомнили мне Абстрактную Лузгательную Машину.
Эту машину выдумал Игорек в далекие студенческие годы. По мысли Игорька, у машины был
реальный выбор: продолжать щелкать семечки или поговорить с другой машиной по душам; та
тоже лузгала. Всего один маленький шаг - и от одиночества не осталось бы и следа, но
машина раз за разом выбирала семечки и шелуху. Несмотря на то что давно уже устала лузгать,
несмотря на то что ее уже тошнило от семечек.
Эта машина никогда и ни за что не выберет разговор, сказал мне Игорь. Она забьет рот
чем угодно, но не словами. Она забьет рот семечками, газированной водой, таблетками для
похудания - лишь бы имитировать действие. Лишь бы не надо было говорить, а тем более -
слушать.
- Кирилл! Кирилл Иванович!
До дня ее рождения сто девяносто пять дней.
Сейчас на Лерочке курточка белого цвета; когда-то белоснежная, она сейчас кажется
серой; голову Валерии прикрывает смешная черно-белая шапочка с двумя помпончиками, как у
шута. Матерчатые шарики весело прыгают из стороны в сторону, пока Лера торопливо шагает
ко мне. Глаза у нее серьезные, а на лбу прямо между бровей появилась сердитая морщинка. В
левой руке ее тлеет недокуренная сигарета, тонкая как спичка. Что-то дорогое и модное с
фильтром, который стопроцентно задерживает никотин и смолы.
Закуривая дорогую сигарету, вы чаще всего платите за удовольствие курить бумагу.
- Привет, Лерочка, - сказал я тихо, когда она остановилась рядом.
- Лерочкой меня отец звал, - нахмурилась она и отвернулась; молчала, со злостью
разглядывая серую больничную стену. Потом затянулась и сердито топнула кроссовкой. Грязь
брызнула во все стороны, и часть ее осела на моей штанине. Как обычно.
Я вздохнул.
- Извини... Валерия.
- Вы их видели, да? - Она повернулась ко мне.
- Кого? - спросил я и поднял лицо к небу. Небо было похоже на простоквашу: такое же
белое и мерзкое, как та простокваша, которая стоит в моем холодильнике, которая когда-то
была молоком. И где-то в глубинах этого стылого неба родилась капелька; рождена она была
для того, чтобы стукнуть меня по лбу, скатиться по переносице к скулам, свернуть и попасть в
рот.
- Маму и этого... - Лера замолчала. Снова затянулась, подержала дым во рту и
выпустила. Дым тянулся к ее ноздрям и растворялся во влажном холодном воздухе.
- Будешь курить не затягиваясь, получишь рак губы, - сказал я.
Она посмотрела с иронией:
- А если буду затягиваться, получу рак легких? Небогатый выбор.
- С чего ты решила, что я их видел?
- Следила. Они пошли в туалет. А потом - сразу - вышли вы. И я тогда спустилась
сюда. - Губы у девчонки задрожали. Она посмотрела вверх на простоквашное небо и
прошептала: - Какое ужасное сегодня небо. Оно похоже на...
- На простоквашу, - сказал я, удивляясь, как схожи наши мысли.
- Совсем нет, - возразила Л ера. - С чего вы решили? Что за глупости? Оно похоже на
грязный снег.
Я промолчал, уязвленный, а Лера сказала:
- Я знаю, уверена, что папа увидел их вместе. И тогда этот урод, Михалыч ваш, нанял
отморозков, чтобы они избили папу. А теперь... я чувствую, папа не выйдет из больницы. Он
постарается. Папку будут пичкать лекарствами, чтобы он не проснулся. Или убьют... я
чувствую!
Простоквашное, похожее на грязный снег небо нависало над нами. Казалось, еще миг - и
прольется оно прокисшим молоком или просыплется пропахшим бензином снегом, или там
будет все вперемешку: и снег, и простокваша.
Люди вокруг перекрикивались, кто-то пел песню, кто-то наезжал на бабок, а те
огрызались в ответ; люди орали, а мы с Лерой "выключились" из мира, погрузившись в свои
мысли.
Следующим утром Миша Шутов умрет на самом деле. Но сейчас Лера об этом не знала;
девчонка уткнулась в мою старенькую курточку носом и зарыдала. Сигарету она не выбросила,
и огонек мелькал в опасной близости от моего плеча.
- Вы ведь были его лучшим другом - отец говорил мне. Он сказал, что настоящих
друзей у него нет, кроме вас. Вы - единственный его друг; остальные разбежались, как крысы.
Пожалуйста, помогите папе!
Я не его лучший друг, хотел сказать я. Таких лучших друзей у Шутова полфирмы. Не
знаю, почему он рассказывал тебе, будто я его лучший, а тем более единственный друг. Отвали,
девочка, иди отсюда, папе твоему могу помочь только одним способом: оставив его в покое.
Шутов ничего не чувствует и поэтому счастлив. Счастливых людей - мертвых, сумасшедших,
не рожденных и коматозников - на земле очень много. У Мишки хорошая компания.
Иди к черту, девочка.
Да, я меняюсь, я снова собираюсь стать благородным и справедливым, но не хочу
помогать тебе.
Уходи.
И забери сигарету, которая прожигает мою куртку.
- Вы поможете ему? Спасете?
- Пойдем, - сказал я и взял ее за руку, - здесь поблизости есть маленькая кафешка,
нам надо серьезно поговорить. Ты мне все расскажешь.
Она заупрямилась, замерла на месте, вцепившись свободной рукой в решетку на
больничном окне. Решетка противно заскрипела.
- Так вы поможете отцу?
- Да, - пообещал я, - обязательно помогу твоему отцу.
На следующий день Шутов умрет, но в тот миг я не знал этого. В тот миг я еще многого
не знал. В тот миг я, весь из себя благородный и с большущим синяком под глазом, потащил
Лерочку за собой в ближайшую забегаловку.
У Лерочки Шутовой жизнь была расписана на годы вперед, и она боролась с этим, как
могла. В четырнадцать Лера вступила в элитный клуб "Женщины за равноправие".
Официально Шутова там не числилась, потому что не проходила по возрасту, но посещать
собрания ей не запрещали; Лера бывала там каждую субботу до шейпинга; иногда заходила в
воскресенье, если преподаватель, с которым занималась английским, болел или отменял
занятия. В понедельник она прогуливала бассейн и опять шла в клуб. Посетив два или три
занятия, Лера прекратила ходить на курсы "правил хорошего тона" по четвергам. Потому что
на курсы эти ходили исключительно женщины; мужчинам, видите ли, правила хорошего тона
ни к чему. После пятого занятия Лерочка забросила любимую песцовую шубку и накинула на
худенькие плечики старую замызганную куртку. Юбки и платья затолкала в самый дальний
угол платяного шкафа. Некоторые предварительно изрезала ножницами. Стала ходить в тертых
широких джинсах - бахрома внизу и заплатки на коленях - и бесформенном серо-зеленом
свитере.
Когда отец позвал Лерочку, чтобы серьезно поговорить о брошенных занятиях, она
обозвала его шовинистом и свиньей; уличила в сексуальной озабоченности, бросила в него
телефонным аппаратом и вазой, а потом ушла в свою комнату, где повернула ручку громкости
музыкального центра до упора, открыла окно и собралась бежать. На улице было холодно -
ноябрь тащил по грустным улицам жухлые желтые и красные листья. Лерочке стало зябко. Она
хотела вернуться в прихожую за курткой, но вспомнила, что там ждет отец со своими
нравоучениями.
Шутова закрыла окно. Подумала так: "Я все равно сказала отцу в глаза всю правду и
кинула в него вазой; бежать, значит, необязательно. В конце концов, можно сбежать и завтра.
Сразу после геометрии, до химии".
Химию Валерия не любила.
Вечером отец еще раз поговорил с Лерочкой и на этот раз извинялся. Он долго и подробно
перечислял все свои грехи, даже те, о которых Лера не знала. Улыбнулся под конец речи жалко,
мол, ну их, эти курсы. Хороший тон? Кому он нужен! Главное, мол, сохранить семью. А ты
занимайся чем хочешь.
Лерочка победно улыбалась: ей понравилась власть над мужчинами. О сохранении семьи
речи не шло: семья - данность. Так думала Шутова.
Чтобы закрепить успех, на следующий день она перед всем классом заявила своему
парню, Егору Лютикову, что он шовинистически настроенная свинья, бросила в него пеналом,
но промахнулась и обвинила Егора в сексуальной озабоченности. Лютиков, услышав такое,
потер нос и пробасил возмущенно:
- Не выдумывай, ничего у нас не было! Целовались, и то всего три раза! Без языков
даже!
- Без языков, значит? - закричала Лера и метнула в Лютикова гелевую ручку. -
Брехун!
- А че, не так, что ли... - промямлил Егор, потирая щеку, в которую попала ручка.
Лерочка презрительно хмыкнула, повернулась к Егору спиной и ушла. Уйти далеко ей,
правда, не удалось. Зазвенел звонок, и ученики побежали в класс. Шутова хотела прогулять
урок, но вспомнила, что у нее незакрытая двойка, подняла с пола пенал и ручку и поплелась
вслед за всеми. Села отдельно, кинув недоумевающего Лютикова на произвол судьбы. В конце
урока от него пришла записка, но Лерочка порвала ее, не глядя. Клочки сунула в карман, чтобы
сложить и просмотреть на досуге.
В тот же день, после уроков, она, окончательно уверившись в собственных силах,
подошла к симпатичному десятикласснику Семену Панину и предложила встречаться.
Ошалевший Панин оглянулся на свою девушку, потом настороженно посмотрел на
растрепанную Шутову и неожиданно для самого себя ляпнул: "Хорошо". Его девушка -
теперь уже бывшая - вытаращила на Семена прекрасные голубые глаза. Хотела сказать что-то
резкое, но вместо этого заплакала. Стояла и вытирала кулаками слезы, а Лерочка говорила ей,
уводя с собой Панина:
- Сестра, из-за чего плачешь? Никогда не плачь из-за мужика, сестра! Они недостойны
этого, запомни!
Бывшая на следующий день отправилась в клинику и сделала аборт; Лерочка об этом
узнала много позже. И устыдилась.
Тоже позже.
Сердцеед Панин на некоторое время превратился в подкаблучника; он сам не понимал
метаморфозы, которая с ним приключилась, но сопротивляться наглой худощавой девчонке не
мог. Основная проблема была в том, что Панин знал, кто ее отец, и потому не решался тащить
малолетку в постель; с другой стороны, он слабо представлял, чем еще можно заниматься с
девушками. За него представляла Лерочка. Она тащила Семена в театр, на выставки и в музеи.
Пару раз приводила на собрания в клуб защиты женских прав. На Панина косились, и в те дни
речи феминисток звучали особенно обличительно и зло. Панин краснел, втягивал голову в
плечи и мечтал провалиться сквозь пол.
Но были и хорошие стороны во встречах с Лерочкой: она часто водила Панина к себе в
гости, и там Семен от пуза наедался мяса. Недавно начался мясной кризис, и Панину по ночам
снились франкфуртские сосиски. Как-то он сказал Лерочке об этом, но тут же пожалел, потому
что Шутова процитировала Фрейда. Когда она завела речь о кастрации, Панин побледнел и
отказался от очередного куска куриного филе.
Лерочка радовалась. Жизнь удавалась. Парень есть, одноклассницы уважают, родителей
построила как надо - особенно отца. Дома Шутов выглядел пришибленно. Дочкино поведение
копировала Шутова-старшая, и жизнь папы медленно превращалась в ад, но Лерочка не
придавала этому особого значения. Она считала, что поступает верно и отец наказан
заслуженно - за все те годы, когда третировал женскую половину семьи.
Мишка дома вел себя ниже травы; мать, которая раньше вечно сидела дома и готовила,
теперь где-то пропадала вечерами; дочь Мишку не ставила ни в грош. Единственным
человеком, на котором Шутов мог отыграться, стал несчастный Панин. Миша периодически -
примерно раз в неделю - проводил с Семеном профилактические беседы о том, что секс до
брака вреден, и прежде всего вреден он будет для Панина, потому что, если мальчишка
коснется его дочери хоть пальцем, ему несдобровать. Он - - труп.
На бледном лице Панина проступали розовые пятна. Семен втягивал голову в плечи и
кивал. Удовлетворенный Шутов рассказывал очередную байку из истории сайтов,
посвященных кастрации в реальном времени. Семен готов был плакать, но терпел; бедняга сам
не понимал, как его втянуло в эту историю и как теперь выпутаться из нее.
Лерочка ходила по школьным коридорам гордая; девчонки ее ненавидели и потому
старались подружиться с ней. Увязалась за Шутовой и долговязая новенькая Алиса Горева.
Новенькая заглядывала Лерочке в рот и восхищалась. Шутовой это льстило. Она всюду гуляла
с Горевой. Иногда забывала Панина (чему парень был, безусловно, рад), но Алису - никогда.
Горева превратилась в счастливый талисман Шутовой и одновременно - в ее разменную
карту. Случалось, Лерочка начинала прививать Горевой любовь к феминизму. Алиса слушала
внимательно и пыталась высказать свое мнение, но Лерочка в ответ презрительно качала
головой, улыбалась левым уголком губ и цедила:
- Ты чего, Горева? Это сделает тебя слабее. Мужики увидят твою слабость, и - оп! -
ты проиграла. Запомни, Горева, ты - личность. Ты - главное. Ты - центр Вселенной. А
теперь, Горева, возьми деньги и сбегай в ларек за сигаретами; ты такая долговязая, что все
думают, будто тебе уже есть восемнадцать. Продадут-продадут, не возражай. Беги давай!
Алиса хватала монетки и послушно бежала.
Тем временем Семен Панин кое-как и не без протекции Шутова поступил в техникум.
Видеться с Лерой стал реже. Отчасти из-за того, что техникум находился в поселке
Левобережье, за городом. Конечно, Лерочка все равно не давала парню спуску. Названивала,
заявлялась к нему в техникум и срывала с лекций. Панин терпел эти выходки какое-то время, но
больше по инерции. Вскоре Лерочка все чаще стала находить, что сотовый возлюбленного
заблокирован или отключен. Событие не вписывалось в жизненные планы Лерочки, и она
занервничала. Кое-как вызвонила Семена и позвала его на откровенную беседу в кафе на берегу
реки.
Был июль. Пахло цветущей липой. С речки тянуло свежим воздухом. Нещадно палило
солнце. Две силы боролись на пристани: жар и холод. Асфальт обжигал босые ступни даже
сквозь подошву Лерочкиных сандаликов, а дышать было легко и приятно. Если закрыть глаза,
можно представить, что рядом не речка, а бескрайнее синее море.
Лера так и поступила. Прикрыла веки и вспомнила: ей семь лет, отец рядом, такой
большой и веселый. Он рассказывает что-то смешное; они вдвоем гуляют по набережной.
Останавливаются, чтобы полакомиться сахарной ватой, а потом смотрят, держась за руки, на
ярко-синюю реку под ногами. Папа рассказывает смешные анекдоты про Винни-Пуха и
Пятачка, а Лерочка смеется и жует вату. Потом Лерочка смеется и щелкает семечки и
подкармливает ими курлычущих голубей. Тогда не было никакого мясного закона, и на
набережную часто прилетали птицы.
И Лерочка еще раз закрывает глаза - уже в своих мечтах - и представляет, что голуби
- это чайки. Что море рядом, соленое и теплое, что отец сейчас возьмет ее на руки, и они
вместе бултыхнутся в море. Раскинут в стороны руки и сольются с морем, сами станут
солеными и бескрайними...
И только чайки в небе, и только ракушки с жемчужинами на желтом с прозеленью дне.
На самом деле все было не так. На самом деле рядом, не вынимая рук из карманов, шагал
Панин. На голове у него была кепка с черным околышем, а тень от козырька скрывала
Семеновы глаза.
В кафе они так и не пошли.
- Сема, - тихонько позвала Лерочка, открывая глаза.
- Ну?
- Ты меня любишь?
- Нет, - ответил он без промедления, поправил козырек и пробормотал безразлично: -
Извини.
- У тебя есть другая? - спросила юная феминистка.
Панин кивнул. Они подошли к желтой скамейке и сели. Рядом под тенью липы, дремала
старушка в широкополой соломенной шляпе и сиреневом сарафане; она торговала жареным
арахисом и семечками. Панин уставился на Шутову.
- Хочешь семечек? - спросил он.
- Все равно, - тихо ответила Лера. - Хочу.
Панин сбегал к бабушке, купил два пакетика. Через минуту Панин и Шутова сидели
рядом и грызли семечки. Семечки были присоленные, и Лера не могла избавиться от
навязчивой мысли о море. На улице парило, как перед грозой.
- Это хорошо, - сказал вдруг Панин. - Поможет.
- Что поможет?
- Семечки. По-хорошему, тебе бы сейчас покурить или пару рюмок водки выпить, но ты
не пьешь и не куришь. Значит, тебе помогут только семечки. Кстати, от них не бывает рака
легких и цирроза печени.
- Я слышала, можно заработать аппендицит... - прошептала Лера.
- Спокойствие требует жертв, - кивнул Панин. Он аккуратно завернул края своего
пакетика внутрь и сунул его в задний карман джинсов. Не прощаясь, встал и пошел по
набережной. Лера еще некоторое время наблюдала, как симпатичный, накачанный, навеки ее
Семен уходит, и поймала себя на мысли, что не воспринимает бывшего парня как человека.
Абстрактная тень, мускулы и зависть одноклассниц - вот кем был Панин.
Таким же талисманом, как и Алиса.
Открытие поразило Лерочку; удивило ее и то, что ничего особенного она не чувствует, ни
жалости, ни печали. Может, семечки помогли?
Собственная холодность огорчила Шутову, и она выкинула недоеденные семечки в урну и
побежала домой. Отец работал, а мать опять куда-то запропастилась; Лерочка пробежалась по
комнатам, распахивая двери и окна - в квартиру рвались запахи липы и нагретого асфальта.
Было душно. Слабый сквознячок не спасал от зноя.
Лерочка пыталась поймать отклик хоть каких-нибудь чувств, но ей было все рав
...Закладка в соц.сетях
