Жанр: Научная фантастика
Братья наши меньшие
...раньше было плохо, а сейчас еще хуже.
Игорек уселся на другой край дивана и тупо уставился на телевизионный экран; он особо
не приглядывался, что там показывают, размышлял больше о матери, о том, что, пока он
болеет, она не пьет, и хотя бы это - уже хорошо.
Потом Игорь отвлекся от своих мыслей и поглядел на экран. Шли новости. Показывали
жертвы авиакатастрофы. На экране мелькали сгоревшие до черной корки тела, брезентовые
носилки и куски искореженного металла.
Игорек шмыгнул носом. Потом еще раз и еще.
Диктор теперь рассказывала об очередной войне на границе. Показывали разрушенный
бомбежкой город, в кадре мелькали дети. Они шли строем, а солдаты в противогазах подгоняли
их, что-то кричали на незнакомом языке и поправляли автоматы. Малыши с ненавистью
глядели в камеру и молча проходили мимо. Были они худенькие, большеголовые, со
вздувшимися животами, в язвах, шрамах и царапинах. Некоторые тащили на руках младенцев.
Малыши были закутаны в грязные тряпки и все время орали. Их старались дать крупным
планом.
Игорь утер нос кистью, перевел взгляд на руку: темно-красная полоса пересекала запястье
и кривой дорожкой уходила к среднему пальцу.
К вечеру он снова лежал в кровати. Температура зашкаливала, а ноги и руки не хотели
слушаться.
Врачи говорили: случай особенный. Игорю запретили смотреть телевизор, слушать радио
и читать газеты. Матери сказали: никакого негатива. И, по возможности, ограничить общение с
другими людьми. А Игорю они улыбались: малыш, ты чего? В расчлененных трупах нет ничего
особенного. В войне нет ничего страшного. Пожар - здоровская вещь и по-праздничному
красивая: огоньки, фейерверк, обгорелые трупы. Несчастные дети, у которых не стало
родителей, вырастут прилежными гражданами, потому что только горе может сделать из
человека человека . Улыбайся, малыш.
Войну и смерть снимают скрытой камерой.
А ты улыбайся.
- Я не малыш! - говорил им Игорь, и кровь текла у него из носа.
Но все-таки он учился: старался в одиночку смотреть телевизор; краешком глаза глядел,
как огонь пожирает тела несчастных; как наводнения и ураганы сносят дома; как горят вышки в
Средней Азии; как в телешоу людей поливают помоями, а они в ответ поливают помоями друг
друга, лишь бы заработать денег.
Сначала не очень помогало, но Игорь улыбался и шмыгал носом, загоняя кровь обратно.
Он смеялся, когда видел обожженные трупы и разорванные снарядами тела людей. Игорек
смеялся, а кровь продолжала течь из носа, но уже не так обильно, как раньше. Температура
поднималась, но не так высоко, и держалась теперь не трое суток, а день. Не больше.
Игорь учился воспринимать мир с улыбкой.
Мать перестала пить. Игорь радовался и улыбался, когда она как маленькая девчонка,
хвасталась ему: мол, уже месяц ни капли в рот.
Потом Игорь так привык улыбаться, что мать не знала даже, когда надо воспринимать его
улыбку серьезно, а когда нет. Игорек хохотал по любому случаю. Над хохмой в веселой
комедии и над химической аварией на заводе, где погибло сто человек.
Игорек смеялся всегда, и кровь переставала течь.
Уже много позже, когда мы поступили в университет, когда попали с ним в одну группу,
Игорек сказал мне:
- Мама так и не научилась различать, когда я смеюсь взаправду, а когда - нет. Однажды
у нее случился рецидив: ушла в запой. Когда я узнал об этом, кровь хлынула из меня как из
ведра, и врачи долго ничего не могли сделать. Вызвали ее, пьяную, в больницу. Мама плакала,
извинялась, блевала в больничном туалете, а я лежал в полубреду; ужасно себя чувствовал,
пока видел, что мама пьяная. Когда она протрезвела, я выздоровел. Больше она не пила.
Никогда. Еще Игорек сказал мне:
- Не предавай меня, пожалуйста, Кир. Я могу встретить смехом подлость врага или
ненависть безразличного мне человека, но не сумею стерпеть удара в спину. Не знаю, что
будет, когда умрет мама. Она крепкая, работает, но я-то знаю - когда-то это случится. И даже
одной мысли хватает, чтобы начало чесаться в носу. И тогда, чтобы успокоиться, я иду
смотреть новости. Там столько смешного показывают!
- Боюсь, я умру вместе с ней, - сказал мой лучший друг в следующий раз, - но хотя бы
не раньше... черт, с одной стороны, это хорошо, потому что никогда не женюсь, ведь женитьба
- ответственная штука.
В университете Игорек учился отлично. Все его любили, потому что Игорь -
замечательный человек и никому никогда не отказывает в помощи.
А на четвертом курсе у него умерла мама - она жила за городом, вместе с дальними
родственниками; Игорек не присутствовал при ее смерти. Ему сказали, что мать жива, что она
уехала в другую страну к богатому брату.
Оттуда приходили письма, написанные моей рукой. Каждый раз в день его рождения и на
Новый год. Каждый раз в конверте с зарубежными марками - я покупал их в ближайшей
филателии. Печати ставил у знакомого почтальона; потом, когда тот уволился, раздобыл
компьютерную программу для подделки печатей. Как смог, сочинил нечто похожее; Игорь
подмены не заметил.
А я продолжал писать.
Ведь я помню все дни рождения.
Игорек делал вид, что поверил. Он догадывался, но притворялся, что все в порядке. Делал
это ради скромной темноволосой девчушки, которая училась в нашем же университете, только
в другой группе. На пятом курсе они поженились.
А я продолжал писать письма от умершей матери.
Потому что Игорь - настоящий герой.
А я - его друг.
Нет, не так.
Он - мой друг. Единственный.
Последний вдох-выдох, последнее усилие - и вот оно. Мой этаж.
Кое-как затащил мальчишку на площадку. Сел-упал на пол перед телом киборга, для
равновесия оперся рукой о его спину и вздохнул с облегчением: наконец-то! Сидел так и
смотрел на луну сквозь закопченное окошко площадкой ниже, болтал ногами в полутьме.
Здорово было. А еще лучше становилось от мысли, что сейчас открою дверь, затащу
мальчишку в прихожую, разуюсь и с разбегу бухнусь на постель. Потом перевернусь на бок и
буду лежать и смотреть на эту же луну, но теперь сквозь тонкие ситцевые занавески, а потом
незаметно усну, не обращая внимания на скрип матраца и стоны этажом ниже.
Кстати, уже пора. В глаза будто песка насыпали.
Я отпер дверь. Не включая свет, затащил робота в прихожую (все как в мыслях!) и замер
на пороге - может, зарядить парня? А то будет всю ночь валяться на холодном полу...
впрочем, он робот. Роботов я ненавижу. А еще - роботам плевать, включены они или нет.
И вообще - "выключенный" человек счастлив.
Успокоенный, я стащил дрожащими руками ботинки, снял куртку и повесил ее на
вешалку. Пошел в спальню. Под веселый визг и интимную музыку, которая играла внизу, упал
на постель и раскинул руки в стороны, позволив наконец отдохнуть телу; слегка ныли мышцы и
запястья, как бы забывая о тяжеленном роботе. В окно светила луна. Было немного страшно.
Казалось, вот-вот на балконе мелькнет тень охранника, жаждущего мести.
Певец интимно шептал в ухо:
- Я хочу тебя... милая моя... так приди ко мне... на-на-на-на-на...
"Ш-шлюшка"... - пробормотал я.
Попытался сконцентрироваться на луне и занавесках, но не успел: уснул.
Утром второго января я проснулся одетый и с жуткой головной болью. Суставы ломило, а
в сбитой в кровь пятке поселился тот самый жук-скарабей. Он вгрызался в плоть, и я мычал от
боли сквозь стиснутые зубы. Вертелся из стороны в сторону; взбивал подушку, чтоб она стала
мягче (существует нелепое поверье, что мягкая подушка унимает головную боль), но это не
помогало.
Тогда я встал. Скинул джинсы и рубашку и остался в одних трусах. Побежал в ванную
освежиться, но в коридоре между книжных стопок споткнулся о Громова-младшего и чуть не
упал. Мальчишка лежал, не шевелясь, лицом вниз; можно подумать, умер. Я наступил на него
- железо! - и добрался наконец до ванной. Здесь долго и усердно мылся, напевая под нос
битловскую "Желтую подводную лодку", а потом насухо вытерся длинным махровым
полотенцем и вышел, новый и посвежевший. Боль в суставах унялась, а на больную пятку я
старался не наступать.
Опять споткнулся о робота.
- Ладно, - пробурчал, - пора тебе зарядиться и топать к отцу. Надеюсь, он уже
проспался. А если нет, отправишься на свалку. Я, конечно, меняюсь к лучшему, собираюсь
переводить бабушек через дорогу, стрелять вредных работников ЖЭКа и все такое, но
ребенка-робота усыновлять пока не готов.
Я схватил мальчишку за ноги и потащил в комнату. Оставил его возле дивана, нащупал
вилку под джинсами, вытянул шнур и воткнул вилку в розетку. Паренек дернулся и затих. Все в
порядке. Я уже видел, как происходит зарядка у Лешки - минут через десять малец встанет.
И будет стоять навытяжку, как дурак.
Оставив Колю заряжаться, я отправился на кухню, где убедился, что за время моего
отсутствия еды в холодильнике не прибавилось. Пришлось ставить на огонь чайник и засыпать
в кружку остатки зеленого чая. Заваривать "по правилам" не было ни времени, ни сил.
Блюдце в углу у мойки было заполнено дохлыми тараканами, и я вдруг вспомнил, что,
когда со мной жила Маша, у нас был котенок. Из этого блюдца он пил молоко и воду. А потом
Маша забрала котенка с собой.
И теперь у нее есть жених, с которым она, шлюха, спит.
В прихожей зазвонил телефон.
- Погоди пока, - сказал я блюдцу, - расплата придет.
Весело насвистывая под нос "Yesterday" (голова не болела - холодная вода лечит
похмелье), я вернулся в прихожую и снял трубку.
- Алло! Алло!
- Лешка, ты, что ли?
- Ты дома, Кир? Дома? Скажи, ради бога, дома?!
- Нет.
- А где? Где?!
- В Саудовской Аравии. Добываю нефть совковой лопатой. Ты чего, Леша? Дома я,
конечно.
- Кирюха... - Похоже, древнерусский богатырь снова плакал. - Господи, Киря,
Коленька пропал! Нет его нигде!
- Ты чего, забыл? Ты ж роботенка вчера на площадку выставил. А я его приютил.
- Чего-о?!
- Он сейчас у меня, заряжается.
- Он у тебя? Господи... сейчас приду... только бы успеть...
- Чего успеть? - спросил я, но Леша уже повесил трубку. Через минуту он звонил в
дверь. Я немедленно открыл: - Эй, Громов, твою мать...
Он оттолкнул меня и ломанул в зал, сметая все на своем пути.
- Ты чего?
Громов-старший кинулся к сыну: сел на пол перед ним, рывком перевернул парня на
спину и заревел по-своему, по-медвежьи:
- Господи! Как ты мог?!
- Что случилось? - тихо спросил я. Из прихожей не было видно, что ему там открылось.
Леша не ответил. Он достал из кармана пузырек и забитую липкой жидкостью пипетку; не
переставая рыдать, открутил пробку на пузырьке.
До меня дошло. Я сделал шаг, другой. Обошел рыдающего Громова со стороны и замер,
скривившись от отвращения. Вместо глаз у Коли теперь было два пульсирующих, гнойных
огрызка; радужка посерела, а зрачок провалился вовнутрь, и из глазницы тек гной не гной, но
какая-то дурно пахнущая жидкость, как если бы розу облили бензином, а сверху сдобрили
дерьмом. Примерно такой вот запах.
Леша закапывал Колины глаза не переставая, но, похоже, было поздно.
Громов отложил пипетку, прижал к широкой своей груди голову маленького робота и
замер; плечи его тряслись, а кожа на шее побелела и пошла болезненными красными пятнами.
- Леш, - позвал я.
Он молчал.
- Леша! - позвал я громче.
- Ты что, не видел, что с ним происходит?
- Я...
- Загноиться его глаза должны были еще вчера вечером! Неужели не видел? И... что у
него с лицом, откуда эти синяки и царапины? Что с одеждой? Все грязное, в мелу... ты бил его,
что ли?
- Эй, погоди, я все объясню!
Он надвигался на меня, яростный древнерусский медведь, который вдруг вспомнил, что
такое - быть мужиком.
Я разозлился. Страха не было, осталась ярость.
- А хрена ты хочешь, тупой Громов?! - заорал я. - Выставил мальчишку за дверь, а
теперь мечтаешь все свалить на меня? Так, что ли?
- Никого я не выстав...
- Ты у соседей поспрашивай! У теть Дины! У Наташки, девчонки, что живет этажом
ниже! Спроси-спроси, узнай, как мы к тебе стучались! Умоляли приютить несчастного ребенка!
Хотели милицию вызвать! А ты храпел весь день! Орал, мол, не нужен мне робот! - В запале я
все-таки сообразил, что одновременно орать и храпеть затруднительно; Леша этого, слава богу,
не заметил.
- Я... - начал Леша, но тут Коля сказал:
- Больно.
Мы обернулись.
Коля сидел, опершись о подлокотник дивана, и тер, всхлипывая, глаза. Голос у него не
изменился, но появились новые интонации, речь стала более живой, что ли.
- Коленька... - пробормотал Леша.
И тогда робот сказал:
- Я ничего не вижу.
Громов-старший заплакал, схватившись за голову; запустил пятерни в жиденькие волосы,
вцепился скрюченными пальцами в кожу, сдирая ее и царапая.
А я подумал: "Нюня". И зачем-то сказал это вслух.
Зря.
Я успел нанести пару ударов в ответ, но от них Громову не было ни холодно, ни жарко.
Кажется, он их не заметил.
Полчаса, наверное, я приходил в себя, сидя на ковре, спиной прислонившись к дивану. Из
носа текла кровь, очень болели левая скула, правая бровь и плечи. Я сидел и смотрел на ковер,
на расплывшееся пятно гноя, который натек из глаз робота, и кровяные, впитавшиеся в ковер
пятнышки; в зыбком утреннем свете они казались черными. Я сидел и вспоминал, как старался
ради урода Громова и тащил его ублюдочного сынка на одиннадцатый этаж. Как защищал
малыша, когда за нами следовал бандит в костюме от "Unoratti". Как я менялся в обратную
сторону, а Громов все испоганил.
Идиотский Громов.
Хотелось, орать от боли и плакать от жалости к самому себе, но я терпел. Вспоминал
Игорька - вот он бы никогда, наверное, не заплакал.
Правый глаз видел, но с трудом. Левый видел совсем смутно: белесая дымка скрывала
предметы в комнате. Все было как в тумане. Ваза, часы, фотография. В вазе стояли увядшие
цветы. Тюльпаны.
Эту вазу забрала после развода Машенька.
А еще она очень любила тюльпаны.
Я моргнул, утер выступившие слезы кистью: ваза исчезла. Потом глаз снова начал
слезиться, и я прищурил его: проступили контуры вазы. Она стояла рядом с фотографией, левее
будильника. Стоило стереть слезы, и ваза исчезала.
- Чертовщина какая-то, - пробормотал я. Осторожно повернул голову: комната как
комната. Обои светло-серые... в цветочек. Откуда на них взялись эти чертовы цветочки?
Я промокнул глаза краешком рубашки: цветочки на обоях исчезли. Но если приглядеться
- они были, мелькали на периферии зрения; казалось, что сквозь новые обои проглядывают
старые.
Старые! Вот и ответ.
Когда мы с Машей въехали в эту квартиру, стены были оклеены старыми обоями. В
цветочек. Мы содрали их и наклеили новые.
Я закрыл глаза, а когда открыл их - ничего уже не было. Комната пришла в порядок.
Ваза, цветы - все пропало. Наверняка это был глюк, вызванный волосатыми кулачищами
Громова.
Десятью минутами позже, когда боль унялась, я, покачиваясь, встал и пошел в ванную.
Увидел себя в зеркале и прошептал сквозь стиснутые зубы:
- Громов, ты мне ответишь, сучий потрох.
И выплюнул в раковину выбитый зуб.
МНОГО ПОЗЖЕ. ЗАРИСОВКА ВТОРАЯ
В какой-то момент камеры закончились. Куда ни глянь, был кирпич, а из щелей в
неровной кладке сыпался сухой цемент. На полу он смешивался с грязью и слеживался. С
потолка свисали целые паутинные сталактиты, наросты бурой пыли и дохлой мошкары. В
некоторых местах пол заливала вода, доходящая до щиколотки. Из вентиляционных окошек
под потолком раздавались подозрительные звуки, и мэр старался держаться ближе ко мне. Его
ботинки противно чавкали в жидкой грязи.
Через энное количество метров в коридоре стало пованивать тухлятиной. Лампочки под
потолком кто-то старательно обмазал чем-то коричневым. Не краской.
- Что происходит? - шепотом спросил мэр. - Никак не могу понять. Ведь это не
тюрьма. Не может быть тюрьмой. Где мы находимся? Как мы здесь очутились?
Я пожал плечами.
- Что это может быть? Ведь нерационально строить такой длинный коридор. И эта
вонь... откуда? Может, мы в канализации? Но как сюда прошли, не заметив? И не похоже это
место на канализацию; зачем, к примеру, в канализации вентиляция, и лампочки, и такой
широкий коридор...
- Ты заткнешься или нет?
Он хотел ответить что-то обидное, но смолчал. Даже отодвинулся ближе к стенам,
которые теперь выглядели сырыми; штукатурка трескалась, и из трещин выползали пауки,
многоножки и тошнотворного вида слизни. Казалось, еще чуть-чуть - и стены развалятся.
Мэр вдруг остановился. Подошел к стене и долго разглядывал что-то; потом пискнул едва
слышно и, покачнувшись, сделал шаг назад. Чуть не упал в лужу.
- Что ты там увидел?
Он открывал и закрывал рот, как рыба, и не произносил ни звука, а пальцем тыкал куда-то
в стену. Я посветил фонариком на то место. Из стены торчало лицо. Мужское. Бровей у него не
было, глаза были закрыты, а из приоткрытого рта вывалился посиневший язык и сыпался
песочек. Казалось, человек мертв, но это было не так. Ноздри у него раздувались, втягивая
воздух, а глазные яблоки под веками шевелились.
- Марат Пуфин, - пробормотал мэр.
- Ты знаешь его?
- Пять лет назад... мы его замуровали... в стене. Известный теннисист. Крупно кинул
одного уважаемого человека, когда не сдал матч. По-настоящему крупно, я имею в виду...
- Угу.
Марат открыл глаза. В его глазах не было зрачков и радужки - лишь одна молочная
белизна, но все равно казалось, что он глядит на нас.
- Сволочь! - заорал мэр и выхватил у меня пистолет. Он нажимал курок и нажимал, и
вскоре лицо Пуфина превратилось в кровавую кашу, перемешанную со штукатуркой.
Потом мэр опустился на колени прямо в вонючую лужу и заплакал. Пистолет упал рядом.
Я поднял его и долго отчищал рукоятку от налипшей грязи и дерьма. Так как больше чистить
было не обо что, пришлось воспользоваться ставшим жестким как наждак свитером мэра. Мэр
не возражал.
Почистив пистолет, я с немалым сарказмом в голосе поинтересовался у политика:
- Так-так-так. Ты зачем ему в лицо выстрелил?
Сплетение третье
БОЛЬНИЧНЫЕ СТРАСТИ
Самоубийц на самом деле очень много. Только способы для
самоубийства они выбирают разные. Кто-то, например, женится на
женщине, которая в глубине души ему отвратительна, - и получает к
тридцати инфаркт за инфарктом. Кто-то на работе пресмыкается
перед начальством, а дома пьет горькую; в результате - цирроз
печени. А эти, которые из окна прыгают или вешаются, они банальны.
И никому - мне, по крайней мере, - давно неинтересны.
Выпивший студент с философского
Мишка Шутов напоминал мумию.
Он был укрыт с головы до ног свеженькой, белой, с запахом хлорки, простыней. Лицо его
туго обматывали белые бинты с присохшей кровяной корочкой; только кончик носа оставался
на свободе и глаза. Шею тоже обматывали бинты, но чище, без крови. В палате воняло
лечебными мазями, примешивались спиртовые тона. Губами Шутов шевелил едва-едва. Зрачки
его бегали туда-сюда, и иногда Мишка глядел на меня, а иногда - мимо.
Я присел рядом и поправил простыню, которая медленно сползала с его тела.
Мишкина палата мне нравилась: во-первых, кроме него, здесь больше никого не было;
во-вторых, мне пришлись по вкусу обои, веселенькие такие. На них были изображены
кукольные кораблики, яхты и пароходы. Палата напоминала детскую комнату. В дальнем углу я
увидел массивную со сломанной ручкой дверь; на ней висела пластмассовая табличка с
нарисованным мальчишкой, который сидел на розовом горшке и улыбался. Малышу на вид
было годика полтора, не более, и он только учился сидеть на горшке.
Я одобрительно подмигнул туалетному ребенку.
Окна Мишкиной палаты выходили на юг, и солнышко ласково светило у его изголовья.
Светлые полосы контурно очертили кровяные пятна на Мишкиной голове- - пятна стали
ярко-красными, впрочем, в некоторых местах остались черными. Я глядел на коллегу, и мне
хотелось жалеть его, несчастного и избитого до полусмерти.
Рядом с кроватью стояла стандартная больничная тумбочка из дешевого дерева - дверца
и пустое запыленное пространство под столешницей; на тумбочке лежали гостинцы от
сослуживцев: пластиковые баночки с йогуртами и пол-литровые пакетики морса. Были тут и
яблоки - желтела среди баночек пузатая антоновка, - и груши, мелкие и червивые. Кое-что из
этого Шутову противопоказано. Те же яблоки, например. Как он их жевать будет? Чтобы
спасти друга, я взял одно и с хрустом надкусил; яблоко оказалось сочным и вкусным, приятно
освежало рот. Вспомнился забытый вкус из раннего детства, когда яблок было как грязи.
Сейчас яблоки стоят чертову уйму денег. Не так, как мясо, конечно, но все равно.
Кто их принес?
Наверняка шеф.
Пропади он пропадом. Зажравшийся осел.
Идея навестить беднягу Шутова принадлежала, естественно, Михалычу. Только-только
мы вышли на работу, только-только согрели задницами остывшие за праздники рабочие стулья,
и вот все меняется: шеф созывает нас на экстренное совещание. Кабинет у Михалыча
просторный, но народу собралось много, и сразу стало тесно; кто-то успел прошмыгнуть
внутрь, кое-кто остался стоять в коридоре. Я в том числе. Впрочем, шефа слышно было
прекрасно:
- Наш друг, наш коллега попал в беду!..
В речи нашлось место пафосу и точным ударам по нервным центрам, и совсем скоро
женщины дружно захлюпали носами. Мужики скучали, хотя некоторые все-таки переживали.
Шутова у нас любили. Я еще подумал, что, если со мной случится что-нибудь такое, коллеги
только обрадуются. Уроды.
Нас выходила встречать, наверное, вся больница. Они давно не видели такого: в
регистратуре толпилось человек сто.
Нас пропускали в Мишкину палату маленькими "порциями", давали минуты три, не
больше. Первыми зашли Шутовы, мать и дочь. На Мишкиной жене был черный платок, черные
же высокие сапоги и роскошное иссиня-черное платье из плотной материи. В стиле начала
двадцатого века, модное. Роскошную ее песцовую шубу несла Лера: больничному гардеробу
Шутова не доверяла.
Лера выглядела грустной, но не сказать, что испуганной. Мне даже показалось, что она
смотрит на нас с вызовом. Недоумки, мол, потопали за шефом, как стадо баранов.
Да нет, не с вызовом! С легким презрением глядела в наши лица Лера Шутова. Если бы я
не видел ее фото, мне бы стало не по себе. Но я видел ее всю, а таких девушек мне жаль. Не
более.
На Лерке были джинсы и белая полупрозрачная блузка с распахнутым воротником; сквозь
нее проглядывал черный, в кружевах, лифчик. На ногах у Лерки были кроссовки, левую руку
она держала в кармане, а правой небрежно тащила материну шубу. Подол шубы волочился по
полу, и мать каждую секунду делала дочери замечание, но Лера отвечала:
- Здесь больница. Полы чистые, - и продолжала безобразничать.
В палате у Шутова они пробыли больше других - минут пять. Только вышли, и
стремительно подскочивший шеф тут же вручил им пухлый снежно-белый конверт без марок.
Принимая хрустящий подарок, Шутова пустила слезу, сердечно поблагодарила шефа и всех
нас. Глядела она при этом только в сумрачно-серые глаза Михалыча. С чувством пожала шефу
руку, тот засмущался, прошептал что-то невразумительное, не стоит, мол, но руку не отпускал
долго. Может быть, они перемигнулись. Может быть, то была игра света и тени - я стоял чуть
сбоку, и трогательную сцену отчасти загораживал приятный профиль секретаря Ириночки.
Сентиментальная Иринка прослезилась, протяжно шмыгнула носиком и тоненько
высморкалась в надушенный платочек; ее чувства показались мне более искренними, чем
кривляния шефа и Шутовой.
- Несчастная женщина, - шепнула мне Иринка и легонько пошевелила пальчиками,
касаясь моей штанины; надеялась, наверное, что я возьму ее ладонь в руку, крепко сожму и
успокою. Я не взял. Мне хватило обморочного взгляда Ирочки, когда она увидела мое лицо -
все в синяках.
Я откровенно скучал и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. К скуке примешивалось
легкое чувство настороженности: ведь именно я показал Шутову фотографию обнаженной
дочери. Вдруг избиение случилось из-за меня? Вдруг Леркин парень навалял ему, когда батяня,
вместо того чтобы позвонить дружкам из органов, помчался в подпольную порностудию
самостоятельно? Вдруг правда вылезет наружу, и меня затаскают по участкам?
А еще случай с кабинетом Шутова! Леонид Павлыч до сих пор глядит с подозрением,
хмурится, надувает пухлые щеки и бурчит под нос что-то скверное. К шефу мостится ближе,
размышляет, похоже, рассказывать или нет. Буддист недоделанный.
Жена Шутова завершила разговор с Михалычем. Шеф кивнул ей и сам вошел в палату.
Вышел быстро, через минуту или около того.
- Все понимает, - произнес он в пространство с неземной горечью в голосе. - Но
сказать ничего не может и рукой не шевелит.
Жена Шутова заплакала, и шеф поспешил ее успокоить, подбежал, обнял и прижал к
груди.
В коридоре появился грузный седой врач в белом халате, который быстро оценил
возникшую ситуацию. Он сказал недовольно:
- Не толпитесь! Кто вам дал разрешение? Столько посетителей сразу нельзя!
Расходитесь! Расходитесь!
Михалыч взял все в свои руки: отцепился от Шутовой и оттер врача за бело-синий
больничный угол.
Следующей пошла Ирочка. Она воспользовалась временем на полную катушку: Леонид
Павлыч, который следил за часами, собственноручно отправился ее вызволять. Иринка вышла
вместе с ним минуты через две, вся зареванная. Прекрасные Иришкины глаза тонули в соленых
слезах, а в очаровательном носу хлюпали очаровательные сопельки. В Ирке все очаровательно.
Все - в нужный момент и так, как надо.
Главный системщик успокаивал ее, неловко хлопая по нежному плечику, - Иринка
дергала рукой, сбрасывая ладонь Павлыча, а тот не знал, что еще можно сделать, и снова
хлопал.
Эти хлопанья-дерганья продолжались бы вечно, но Иринка увидела меня и кинулась
навстречу, повисла на шее, обхватив ее нежными ручками, и зарыдала. Коллеги смотрели на
нас с осуждением. Системщики и их начальник - вообще с ненавистью. Я слышал шепот в их
нестройных рядах: шашни... любовники... шашни... трахаются... давно тебе говорил...
трахаются... трахаются... трахаются...
Ни черта мы не трахаемся, хотел закричать я, Иринка святая, она и слова такого не знает,
наверное!
Вообще-то я не собирался заходить к Мишке, Я собирался потолкаться в толпе,
подождать, когда пройдут через калеку
...Закладка в соц.сетях
