Жанр: Научная фантастика
Братья наши меньшие
Владимир Данихнов
Братья наши меньшие
OCR Fenzin http://fenzin.org/
"Данихнов В.Б. Братья наши меньшие: Фантастический роман": АРМАДА: "Издательство Альфа-книга";
М.; 2005
ISBN 5-93556-588-9
Аннотация
По улицам еще бродят люди, но город уже мертв, пораженный взаимной ненавистью,
захваченный набирающими власть существами с паранормальными способностями. Не
осталось ничего святого, всем заправляет денежный разум, и не всегда можно понять,
реальность перед тобой или бред воспаленного воображения. И только один человек может
все исправить, но нужно ли ему это.
Владимир ДАНИХНОВ
БРАТЬЯ НАШИ МЕНЬШИЕ
Названия фирм, торговых марок и так далее искажены нарочно. -
Примеч. автора.
МНОГО ПОЗЖЕ. ЗАРИСОВКА НУЛЕВАЯ
Моя клетушка серая и печальная: влажные пятна темнеют на оштукатуренном потолке, в
углах свисает паутина, железная с ржавыми пружинами кровать скрипит при каждом движении,
а полосатый матрац настолько зарос застарелой грязью, что его невозможно отстирать. На
серой подушке нет наволочки, а простыня застирана до дыр; в уголке ее расплылся чернильный
штемпель - инвентарный номер. По ночам в камере холодно, и я кутаюсь в простынку изо
всех сил, но все равно не могу согреться и под утро превращаюсь в натуральную ледышку.
Оттаиваю утром на завтраке. Столовая хорошо прогревается, и там я досыпаю: медленно жую и
клюю носом. Ускоряюсь к моменту, когда охранники начинают поигрывать дубинками -
значит, время завтрака подошло к концу и надо закругляться. Доел - не доел, их не
интересует.
Соседей по камере у меня нет, все-таки я не обычный заключенный; в камере напротив
тоже сидит одиночка. Кажется, бывший мэр города. У мэра красное лицо, короткие седые
волосы, подслеповатые глаза, которые он все время щурит, и эспаньолка; а еще у него нос
картошкой и щеки, лоснящиеся, будто от жира.
Мне прекрасно видно мэра, потому что дверь в мою камеру не обычная железная с
оконцем сверху, а решетчатая, как в западных тюрьмах. У него - такая же. Мы сидим в
тюрьме экстра-класса, построенной по европейскому образцу.
Я завидую мэру: ему выделили маленький цветной телевизор с рогатой антенной и
зеркало на стену, возле которого мэр бреется по утрам. Каждый день один и тот же
смуглолицый охранник, у которого вечно грязный воротничок, приносит ему газеты и журналы.
Мэр цепляет на широкую переносицу круглые очки с толстыми линзами и внимательно читает.
На нем всегда чистые отутюженные брюки и серый пуловер или теплая рубашка в клетку. Мэр
совсем не похож на арестанта, скорее походит на доброго дядюшку, с которым хочется
немедленно поделиться самыми страшными своими проблемами.
Из моей камеры картинку на телевизоре не видно, и я слушаю его вместо радио, узнаю
много нового. Иногда проскакивает что-то обо мне, но мельком и с долей скептицизма. В меня
не верят.
Это смешно.
Еще смешнее то, что я могу выбраться из камеры в любой момент, но не делаю этого.
Боюсь.
Однажды политик из камеры напротив не выдержал, отложил газету, подошел к решетке,
держа руки в карманах, и крикнул:
- Эй, ты!
Я лежал на кровати и насвистывал под нос песенку Битлов, "Желтую подводную лодку".
Политику ответил не сразу, потому что как раз в ту секунду чрезвычайно сильно злился, что у
мелкой политической сошки есть телевизор, а у меня, во всех смыслах великого человека, нет.
Потом любопытство взяло верх..
- Ну?
- Говорят, ты что-то знаешь об этих... ну... черных пятнах, в общем.
- Скарабеях?
Он замялся; ответил не сразу, пережевывая слова, как кислый щавель:
- Ну да. О них.
- А почему тебя это интересует?
Я спрыгнул с кровати и потянулся. Чтобы согреться, пару раз присел на месте, разводя
руки в стороны; при каждом выдохе из моего рта вырывалось облачко пара. Черт возьми, они
собираются топить?
- Просто так, - соврал политик и почесал безразмерный свой нос.
- Кстати, - сказал я, - люди, которые чешут нос вовремя разговора, - врут.
- Просто так... - повторил, растерявшись, политик.
- Ну раз просто так - ничего тебе не скажу. Я показал ему дулю.
От такой наглости мэр остолбенел и спросил со злобой:
- Издеваешься? Думаешь, круче тебя никого не найдется?
- Скорее, не люблю, когда меня держат за дурака. Быть может, тебя приставили ко мне
специально. Как тебе такая идея? Вызовешь на откровенный разговор и доложишь наверх. А
может, тебе и докладывать не надо. Может, у тебя к пузу скотчем прилеплен крохотный
микрофон.
Он кивнул; понял, мол. Стянул пуловер и кинул его на нары; туда же отправилась и
борцовка.
Я увидел его накачанный живот, заросший черными волосками, и татуировку возле пупка.
С живота на меня глядела вытатуированная Снежная королева в черных очках и с массивным
крестом на высокой груди; пальчики ее, удлиненные ногтями, крепко сжимали окровавленный
стилет.
Я посмотрел выше. На груди у политика, чуть правее сердца, пульсировало черное в
серых масляных разводах пятно.
- Понятно, - произнес я со значением.
- Чего тебе понятно? - взвился он.
- Понятно, что не сдашь... - ответил я.
- В новостях говорят, что собираются проверять всех, - помолчав, пробормотал
политик. - Что собираются сгонять таких, как я, в концентрационные лагеря. А я не хочу в
лагерь. Я даже в пионерский лагерь дитем не ездил.
- Что-то новенькое, - буркнул я.
- Про пионеров?
- Про Освенцимы доморощенные.
- Эта гадость проросла позавчера, пока я спал! - воскликнул политик. - Вечером ее
еще не было, а утром - вот, полюбуйтесь! Я два дня не принимал душ, притворялся больным,
боялся, что заметят. Но нельзя же так вечно! Я всю жизнь работал, пробивался наверх,
надеялся, что труд сделает меня свободным... А тут... послушай... ты ведь знаешь... должен
знать, по крайней мере. Как убрать эту гадость?
- Никак, - честно ответил я.
- Но... может, операция?
- Думаю, во время операции ты умрешь. Впрочем... говоришь, таких, как вы,
собираются сгонять в лагеря? Наверняка медики там будут экспериментировать, будут резать и
сшивать. Вдруг что-то получится? Можешь проверить. Удачи.
- Я не хочу, - тихо сказал мэр и почесал темечко. - Слушай... ты помоги мне... У
меня на воле много друзей, денег полно. Заначка есть - на всю жизнь хватит и мне, и тебе. А
хочешь, рванем вместе на Мальорку или на Кипр; или, может, в Болгарию? София, ты был там?
У меня в Софии родственники. У меня папа встретил маму в Золотых Песках... Я ведь знаю -
ты можешь отсюда бежать; сейчас люди говорят о мистификации и о том, что бойню в парке
Маяковского инсценировали спецслужбы. Но я помню. Помню тот день: я был возле Ледяной
Башни и многое видел, и тебя видел тоже. Помоги мне, а?
Я молчал. Радиотелевизор молчал тоже; оставалось только думать и вспоминать, а
тягучий голос политика мешал, напоминая назойливую муху в жаркий и липкий июльский
вечер.
- Эта черная гадость бесит меня, - говорил мэр. - Мне кажется, она пульсирует.
Иногда я просыпаюсь среди ночи, а в ней что-то бьется, что-то живое; эта штука ищет путь
наружу, хочет разодрать мою грудь и выползти...
- Да ты ужастиков насмотрелся!
- Язвишь? - Политик нахмурился.
- Не кипятись. Еще что-нибудь необычное заметил?
- Да, - ответил политик, и его голос эхом прокатился по пустому коридору. - Если
чуть напрячься, я вижу твои внутренние органы. Сердце, печень, желудок. Они... оранжевыми
пятнами выделяются в тебе; я вижу, когда твое сердце бьется быстрее. Я вижу твой мозг, весь в
белой паутине... Слышишь, я не хочу это видеть! Избавь меня!
- Как же я тебя избавлю? - Я прилег на бок и с насмешкой поглядел на него. - У меня
опухоли нет.
Он растерялся:
- Но я думал...
- А ты меньше думай, дружище. Думать вредно. Вот, например, стоишь ты посреди
улицы, а тебе навстречу несется КамАЗ. И ты думаешь: "Вот ведь, собака, несется, понимаешь,
навстречу. Убегать или нет? С одной стороны, не трамвай, объедет, а с другой - вдруг за
рулем сидит пьяный водитель; или, может, он уснул? Вот и..." - тут тебя размазывает
кровавой лепешкой по горячему гудрону, и ты перестаешь думать.
Мэр глядел на меня, вылупив глаза, и все время открывал рот, словно хотел что-то
возразить, но не решался.
- Поднеси зеркало к решетке, - попросил я.
- Чего?
- Сними со стены зеркало и поднеси к решетке. Я хочу посмотреть на свое отражение.
Мэр удивился, но послушался. Снял зеркало с гвоздика и прижал к решетке. Я посмотрел
на свое отражение; оно кривило разбитые губы в ухмылке, подмигивало заплывшим правым
глазом и шмыгало сломанным носом. Отвратительное зрелище.
- Зачем тебе это? - спросил испуганный мэр.
- Я вижу, - сказал я тихо. - Вижу, что мне пора бежать.
Заскрипела дверь в конце коридора. Лампочка под потолком мигнула, а в наш печальный
закуток проник упитанный охранник в поношенной форме защитного цвета с кипой газет и
журналов под мышкой. На запястье у мужика дребезжала связка ключей, а лицо у него было
бледное, с болезненным румянцем на скулах. Он шумно дышал, шмыгал носом и чесал голову у
виска, рядом с околышем. Увидев охранника, мэр уронил зеркало, подхватил борцовку и
дрожащими руками прижал ее к груди, закрывая пятно.
- Газеты, господин политик, - пыхтя и отдуваясь, сказал охранник. - Свеженькие,
что-то о новой эпидемии и об очередной вакцинации населения. Вам будет интересно.
- Как я уже сказал, думать - вредно, - повторил я, внимательно разглядывая висок
толстяка. - Думают ремесленники, а гении действуют интуитивно; у гениев есть талант не
думать, не задумываться над каждым своим шагом. Гению приснился сон - он выдумал
таблицу элементов. Ему треснуло по голове яблоко - вывел законы гравитации. А
ремесленника можно закидать хоть тонной яблок - толку будет чуть. Разве что помрет. Я к
чему? Я к тому, что именно поэтому выживают гении. Пока ремесленник будет, пуская слюни,
глядеть на фары приближающегося КамАЗа и раздумывать, как поступить лучше, талантливый
доверится интуиции и прыгнет. Единственная проблема, что он сам не знает, куда прыгнет,
потому что подчиняется... да-да, интуиции. И только ей. Талантливый может прыгнуть не
только в сторону, но и на встречу автомобилю.
Охранник, который только что почесывал висок, выронил журналы и схватился обеими
руками за голову; он открывал и закрывал рот в беззвучном крике, а потом упал на колени и
захрипел; фуражка его отлетела в сторону, глазные яблоки покрылись сеткой лопнувших
сосудов, а из носа потекла кровь.
Потом охранник лег на пол и тихонько застонал, а ноги его вяло дергались и чертили в
пыли на полу кривые.
Мэр испуганно смотрел на меня и кричал:
- Что ты с ним сделал?! Что?! Ты и со мной так можешь сделать?! Да?! Скажи! Скажи!!
- Успокойся... ты бежать хотел или как?
Мэр кивнул. Но еще пару минут не мог отлепиться от стены, сжимал потными ручищами
борцовку и глядел на охранника.
- Камеры... - пробормотал он наконец.
- Камеры, камеры, - зло ответил я, наклонившись к полу. - Мне, чтоб ты знал, вообще
не разрешили бежать. Так прямо и сказали: не советуем тебе бежать. Хуже, мол, будет. Не
думаю, что блефовали. Впрочем, какая теперь разница? Ты лучше придумай что-нибудь, чем
можно достать эту связку, которая так неудобно прицепилась к запястью жиртреста.
Сплетение первое
МЕЛЬКОМ О ПОРНОГРАФИИ
Был бы Фрейд моим отцом, убил бы...
Студент психфака
Укол собрался делать крупный мужик лет сорока, краснолицый и с жесткими волосками,
которые торчали у него из ушей. У мужика был голодный, затравленный взгляд, а на белом
халате тут и там виднелись желтые пятна. Он приказал мне спустить штаны, а потом долго и
ожесточенно тер кожу на заднице ваткой, смоченной спиртом. От мужика пахло дешевым
табаком и тройным одеколоном, и он скорее напоминал бывшего зэка, но совсем не медбрата.
Обстановка в комнате, кстати, тоже не обнадеживала. На когда-то белых кирпичных стенах
висели плакаты тридцатилетней давности, а в открытое узкое окошко под потолком тянуло
гнилью, потому что вдоль стены с той стороны стояли мусорные контейнеры.
Еще в комнате был белый металлический шкаф с прозрачными дверками, в котором было
полно желтых непрозрачных ампул, и странное устройство на стенде, похожее на осциллограф.
Мужик засовывал в специальный паз в устройстве ампулу, смотрел на график, который
появлялся на зеленом экране "осциллографа", и только потом набирал жидкость из ампулы в
одноразовый шприц.
За хлипкой деревянной дверью перешептывались мужчины и женщины, которые ждали
своей очереди. Иногда они хохотали, и старческий голос успокаивал их: "Тише, господа! Здесь
же дети!"
Игла воткнулась в ягодицу. Я скривился от боли и сказал:
- А чего, в самой поликлинике нельзя было укол сделать? Там медсестры. Они нежно
колют. Приятно.
- Приказ такой, - угрюмо ответил медбрат, стремительным движением прижав ватку к
ранке. - Следующего позовите.
Надавив пальцами, я протер ранку и выкинул ватку в урну, забитую битым стеклом и
такими же ватками. Подтянул брюки и вышел в узкий коридорчик, где было душно и пахло
потом, а люди толкались и не хотели уступать друг другу очередь. Я буркнул под нос:
"Следующий!" - и стал проталкиваться к выходу.
У обитых коричневым дерматином дверей меня ждал Игорек. Прислонившись к дверному
косяку, он скучающе почесывал небритую щеку и изучал плакат на стене. На плакате было
написано: "Беспокоиться не о чем! Мясной кризис закончится в течение года!! Прогнозы
профессионалов!!!" Ниже лепились друг на друга колонки текста, полные показного оптимизма
и изрядно сдобренные восклицательными знаками. Рядом с заглавием художник намалевал
большелапую, с клювом, как у вороны, черную курицу. Птица подмигивала читателю
шафрановым глазом и всем своим видом обещала скоро вернуться в виде жареных крылышек и
ножек.
- Ну как, проткнули задницу? - весело поинтересовался Игорек.
- Ирод там какой-то работает, а не медбрат, - зло отвечал я.
- Профессионал... - смакуя слово, сказал Игорь. - Знаешь, Киря, кто такие
профессионалы? Нет, не те, которые знают больше других, иные: они кричат на каждом углу,
что знают больше других. Как эти вот, например. - Он ткнул пальцем в плакат и постучал по
куриному клюву.
- Опять на философию потянуло? - буркнул я, почесывая задницу. - Чтоб ты знал,
санитар воткнул в меня иглу так, будто хотел продырявить насквозь. До сих пор болит.
Наверное, он работал в гестапо в прошлой жизни. Я видел это в его глазах. Я видел это в его
манере держать шприц.
- Забей, - предложил Игорь. - Ну что, на консультацию пойдем сегодня?
Я скривился:
- Не хочу. После всего - выходной мы заработали. Пошли гулять.
- Диплом на носу, а ему все гулять! - возмутился Игорь. - Выгонят к чертям, загребут
в армию, что будешь делать?
- Служить.
- Опять остришь, Кирятор?
- Сам же предложил - забить.
- Я не про то.
- Зато я про это.
- Ладна-а... Деньги у тебя есть?
- Не-а.
- Тогда пошли на Голубиное Поле. Авось и сегодня нам что-нибудь перепадет.
Через сумрачные дворы, закрытые от голубого неба кронами деревьев, мы потопали
навстречу солнцу, на восток то есть. Стоял май, природа цвела и зеленела, а с ветки на ветку
прыгали, радуясь хорошей погоде, выжившие после зимы воробьи. Под ногами, как
напоминание о голодном времени, хрустели сгнившие за осень листья и веточки. За эту зиму я
похудел килограммов на десять, а Игорь так и вовсе напоминал ржавую железнодорожную
рельсу.
Народа на улице было мало. Кто-то спал, суббота все-таки, а кто-то стоял в очереди на
укол. По радио вчера передавали, что человеку подхватить мясной вирус тяжело, но возможно,
поэтому советовали не уклоняться от прививок. Уклонистов было мало. За теми, кто все-таки
уклонялся, приходили суровые милиционеры с горящими глазами, били дубинками по голове и
почкам и ставили в самый конец очереди.
Мы миновали несколько старинных хрущевок и оказались в Шалыкинском переулке.
Здесь отродясь не водилось асфальта, а многоэтажные дома заменяли покосившиеся домики из
красного кирпича с обязательной верандой, оплетенной диким виноградом, и проржавевшим
железном забором. На скамеечках перед домами сидели старики,, а рядом в песочке или прямо
на дороге ковырялись малыши с ведерками и совочками. На нас, чужаков, старики поглядывали
с подозрением. Игорек принял независимый вид, сунул руки в карманы и, небрежно
насвистывая, двинулся вперед, перепрыгивая кочки и колдобины. Я догнал его и пошел рядом,
тоже независимо и тоже перепрыгивая кочки и колдобины. Игорька я почитал за кумира.
Тайно, конечно.
- Местные нас недолюбливают, - шепнул я другу.
Друг через шаг поплевывал по сторонам, но видно было, что волнуется: он шмыгал носом.
- Ничего, тут одно старичье, мужики и бабы сейчас трясутся от страха, но делают
уколы. - Игорь подмигнул мне. - Все будет в ажуре.
Мы миновали несколько дворов, а потом свернули на едва приметную тропинку, с одной
стороны которой землю резал глубокий овраг, заросший бурьяном, а с другой теснились
гаражи, фасадом глядящие на тихий Кузьминский переулок.
- Машке говоришь, откуда деньги берутся, Кирчик? - спросил Игорь.
Я помотал головой:
- А ты Наташе?
- Нет, ты что! Она у меня убежденная "зеленая". Хотя до кризиса, помнится, лопала все
подряд; теперь только овощи ест. Оно и к лучшему, останется худенькой и сексапильной.
- Да ладно. Она у тебя и так тонкая как тростинка, - возразил я. - И сексапильная.
- А ну - цыц! Только я имею право называть Наташку сексапильной, Кирикс.
- Все равно она худющая.
- Ну-у... девушкам худеть всегда полезно. Это один из множества маленьких смыслов
жизни, из которых потом складывается огромный и непонятный мне Женский Смысл.
- Скажешь тоже! - буркнул я, старательно проговаривая в уме и запоминая фразу.
- С Эдиком, Эдмэном нашим, если что-нибудь достанем, поделимся?
- Да пошел он! Сидит и вечно ноет. Надоел он мне. Дал Бог соседа по комнате. - Я
скривился.
Игорек покачал головой:
- Нормальный он парень. Просто закомплексованный по самое не могу. Надо нам чаще
его с собой брать. Может, поумнеет и пиво пить научится. Водку опять же. Водка полезная. Она
учит жизни.
- Не думаю.
- Что водка учит жизни?
- Что Эдик захочет ее пить.
- Тсс... - Игорь прижал указательный палец к губами замедлил шаг. Я прислушался.
Впереди стоял забор: деревянный, в сучках и задоринках и с натянутой поверху колючей
проволокой. С проволоки свисали лоскуты материи. Досок в некоторых местах не хватало.
Влево забор шел по самому краю лога, а вправо прятался за гаражами.
За забором находился пустырь, прозванный Голубиным Полем. Назвали его так потому,
что сюда с давних пор слетаются голуби и горлицы.
С пустыря доносились голоса.
Мы тихонько подкрались к забору и заглянули в щель между досками.
На поляне, заросшей пореем, стояли мальчишки. Были они загорелые и разноцветные:
терракотовые, кофейные, бронзовые и любых других коричневых оттенков; стояли в майках и
шортах или в одних шортах, потому что солнце припекало порядочно. Их было семеро. Трое в
руках держали воздушки. Не детские пукалки, а взрослые машинки, серьезные. Мальчишки
горячо спорили, потому что перед ними горкой лежали голубиные трупики, а пакет или сумку,
чтобы сложить их туда, трупики эти, пацанята взять забыли.
- Сенька, сбегай домой за сумкой, - увещевал старший, парнишка лет двенадцати. У
него была смуглая, черная почти, кожа и красные сгоревшие плечи; желтые волосы
беспорядочно топорщились на круглой и бесформенной, как капустный кочан, голове, а
хищными глазенками он старался подрезать собеседника. Старший обращался к угрюмому
чернявому пареньку лет семи. Тот отворачивал голову и отвечал, насупившись:
- Чего, самого маленького нашли? Не пойду.
- Тогда майку дай! Мы из нее мешок сделаем и сложим туда голубей.
- Еще чего. Самого маленького нашли?
Старший злился:
- Сенька, блин, ты что, совсем тупой? Ты и есть самый маленький.
- Еще чего! Нашли тоже...
- Ну скажи тогда, кто тут младше тебя. Скажи!
У малыша задрожали губы, и он ничего не ответил. Я шепнул Игорьку:
- Ничего нам сегодня не обломится. Пошли.
- Нет, ты погоди, Киря, - ответил Игорь, и в глазах его загорелись недобрые
огоньки. - Получается, зря перлись? Погоди...
- Но...
Игорь не слушал меня. Он протискивался в дырку в заборе. Я вздохнул и полез за ним.
Моя черная футболка тут же испачкалась, а в нос полезли сладкие до приторности запахи
сорных трав и голубиного помета.
Мальчишки посмотрели на нас с подозрением; старший задумчиво вертел в руках
воздушку. Ребята стояли полукругом рядом с горкой птичьих трупиков; над дохлыми голубями
жужжали мухи.
- Здорово, хлопцы! - громко крикнул Игорь и остановился. Руки в боки, он весело
смотрел на хмурых пацанят.
Я замер сзади и гадал, что задумал мой друг.
- Хорошее местечко, - прищурив глаза, сказал Игорь. - Трава, солнышко. Опять же
место не совсем обычное, голуби сюда слетаются. Много-много голубей. И, что удивительно,
людей не боятся совсем, подходи и голыми руками бери. В детстве, помню, мы подкармливали
их частенько. Я жил тут неподалеку, на Киргизской.
- Чего вам надо? - баском поинтересовался старший; свою воздушку он сжимал в руках
так крепко, что побелели костяшки пальцев. - Мы вас не знаем. Я сам с Киргизской, если что.
- Да гуляли мы тут, - доверительно сообщил Игорь. - Детство вспоминали, то-се. На
голубей пришли полюбоваться, семечек им насыпать. Любишь семечки, братишка? Нет? А чего
так? Вот голуби, они любят.
Пацаны переглянулись. Самый младший всхлипнул и сказал:
- А я говорил, говорил вам, нельзя, не надо было этого делать. Голуби - птички добрые,
они - птички мира, мне бабушка рассказывала...
- Молчи, Сенька, - шикнул на него старший. Малец замолчал, но продолжал плакать.
- Да, кстати, - сказал Игорь, - мы из Государственной Живодерни. Следим, чтоб
произвола не случалось. Охоты левой, то-се. - Он достал из заднего кармана студенческий,
раскрыл и помахал им в воздухе. Потом быстренько захлопнул и вернул на место, в карман то
есть. Естественно, ребята не успели заметить, что там написано на самом деле. - Так что,
детишки, придется вашим родителям платить штраф, и немалый. За браконьерство.
- Почему браконьерство? - неуверенно протянул старший. - Мы тут недалеко живем.
Поэтому имеем право. Наверное.
- "Наверное", - передразнил его Игорек. И гаркнул:- А ну пшли вон отсюда, пока не
начал проверять, у кого из вас есть письменное разрешение на оружие! Что это у тебя, малыш?..
Сдается мне, "Соболь". Какая скорость у пульки начальная? Кажется, гораздо выше
разрешенной!
Малыш Сенька повиновался сразу и протопал мимо нас, плача совсем уже навзрыд, и
исчез за забором. Неуверенно потянулись за ним и остальные шкеты. Старший тоскливо
смотрел на голубей и пускал голодные слюни.
- Можно хоть одного забрать? - уныло протянул он. - Не для себя, но для братишки
младшего. Голодный он у меня, мяса недели две не ел, пусть хоть крылышка жареного
отведает.
- Бери и сваливай, - вздохнул Игорь и демонстративно отвернулся.
Радостный старший подхватил измазанную в грязи птицу, сунул под майку и, прижимая
ее к груди, помчался вон с пустыря.
Вскоре на Голубиной Поляне остались только мы и куча дохлых голубей. Голуби
аппетитно жарились на солнышке. У меня у самого потекли слюнки. "Часть продадим, часть
съедим сегодня, запивая холодным пивком", - вот что думал я.
Игорек вытащил из-за пазухи плотный черный пакет и принялся складывать туда голубей.
Я стоял у дыры в заборе, на шухере значит. Игорь крикнул мне:
- Кирчик, иди сюда, помоги! Не бойся, не прибегут они обратно, небось в штаны уже
наложили. Дети тупые, всему верят.
Я подошел к нему. Увидел, что у Игорька из носа течет кровь, и протянул ему свой
платок. Игорь кивнул, платок взял и продолжил собирать голубей. Левой рукой он прижал
платок к лицу. На нем быстро расплылось темно-красное пятно.
- Не жаль детей? - спросил я.
- Наташка продуктовую мясную карточку потеряла, не успела продать, - ответил Игорь
рассеянно. - А есть-то хочется.
- Она ж "зеленая" у тебя!
- И чего? Карточки всем дают.
- А...
- Лови их!!
Возле забора зашумело и заскрипело. Думать было некогда. Игорь бросил оставшихся
голубей, подхватил пакет и перекинул его через плечо; мы дунули направо, к другой дыре в
заборе. Сзади надрывался старший, голос которого стал писклявым и совсем детским:
- Я знал! Я знал! Семен узнал их! Они сюда часто приходят, голубей наших таскают!
Студенты они! Гады! Гады!
Кто-то пальнул нам вслед из воздушки. Пулька чиркнула меня по бедру; было не очень
больно, но все же ощутимо, и я ускорился, едва не взлетая над землей. Споткнулся, но на ногах
удержался. Игорь был уже у забора. Он кинул пакет в дыру на пыльную дорогу, а сам полез
следом. Я - за ним.
- Лови их!
- Воры!
- Г-г-гады!
Мы выскочили на грунтовую дорогу, на которой тут и там лежали стебли сухого бурьяна
и коровьи лепешки. Лепешки высохли до невозможности и напоминали теперь мумий самих
себя. Коров здесь в последнее время не водится.
Сзади пути к отступлению закрывал забор, спереди-частные дома, а слева и справа клубы
пыли и матерные крики. С обеих сторон к нам, медленно и вальяжно ступая, приближались
местные. Человек десять, подростки. Были среди них и ребята нашего возраста. Самый
здоровый, в майке и серых спортивных штанах, обильно измазанных пометом, намотал на руку
цепь от велосипеда, другие приготовили финки и раскладные ножи из тех, которые с
открывалкой. Почти на всех были джинсовые кепки с черным околышем и вышитой белой
нитью надписью спереди: "МЯСО - ЭТО ТОЛЬКО У ТЕБЯ В МОЗГУ". "Странная мода у
местных, - подумал я, любуясь кепками. - Странная, но красивая. Надо будет себе такую
кепочку прикупить. Если выживем".
- Засада, - буркнул Игорь, поднимая с земли пакет с голубями. От птиц попахивало.
- Допрыгались, студентики? - крикнул парень с цепью. У него был противный,
визгливый голос. - Мы за вами давно следим! Доигрались, мажоры?! Думали, ребята с
окраины, тупые, не просекут, что тут творится, не проверят, кто их законное мясо таскает?
У Игоря из носа чаще закапала кровь. Я тронул его
...Закладка в соц.сетях
