Жанр: Научная фантастика
Братья наши меньшие
...ь в виду, что я не беру деньги за услуги, тогда ты прав.
Весь разговор, вся ситуация были жутко неправильными, и я сказал:
- Но почему?
Она пожала плечами, откинула назад растрепавшиеся волосы:
- Мне нравится так жить. Какие проблемы?
Для нее это не являлось проблемой, а для меня - да. Я тут же посчитал себя ужасной
дрянью и по отношению к Маше, и по отношению к Ленке. Мне стало жутко плохо, поэтому я
спросил опять, чтобы уцепиться хоть за какую-то мысль:
- Так сколько тебе лет?
Она молчала, загадочно улыбаясь.
А потом в нарисованных глазах мелькнуло что-то живое, настоящее и в то же время
запредельное и чужое. Я будто заглянул в черную дыру. Не знаю, как объяснить то, что
случилось, но я вдруг сказал, не задумываясь:
- Тебе семнадцать исполнилось неделю назад.
Улыбка ее увяла быстро, словно сорванный тюльпан на солнце. Леночка отвернулась к
экрану и убрала руку с моей задницы; сложила руки на коленях и сжала их в кулаки.
- Почему? - спросил я. - Зачем ты всем наврала? Ты ведь не оставалась на второй год,
правильно? Ты просто выглядишь немного старше своих лет... И наверняка была паинькой в
той школе... откуда перешла к нам, верно? Тогда зачем?
Она заплакала, и я понял, что люди не любят, когда угадывают их возраст. Я даже не
удивился тому, что так точно угадал; что вообще угадал. Сил не было удивляться, потратил все
силы на театрально-пафосную речь.
Я утешал Лену до конца сеанса. Конечно, лучше было бы уйти, и я потянул уже Леночку
за собой, но она пожалела денег, которые я потратил на билеты, и мы остались. Лена плакала
весь сеанс, а слезы смывали краску, превращая нарисованные глаза в обычные, живые.
После сеанса мы вышли на темную улицу, и Лена потянула меня куда-то в сторону, через
дворы, через кусты сирени и малины. Район я знал плохо и изрядно удивился, когда, миновав
покосившуюся стал инку, мы по выщербленной каменной лестнице спустились к
кладбищенскому забору. Здесь было тихо; над головами, перепрыгивая с ветки на ветку, пели
сонные птички, загадочно шуршала трава под ногами, да коты приглушенно орали вдалеке,
занимаясь аморальными кошачьими делами.
- Что мы тут делаем? - спросил я.
- Мне здесь нравится, - застенчиво призналась Лена. - Тут так тихо и хорошо, а еще за
забором очень много моих родственников; гораздо больше, чем дома.
- Ы?
- За этим забором лежат дядя, бабушка, дедушка, двое прабабушек по папиной линии,
прадедушка по маминой, троюродный брат Федя и двоюродная тетя Гортензия, которая умерла
от рака...
Лена потянула меня к маленькой железной калитке в заборе; толкнула ее. За калиткой
виднелись оградки, кресты и надгробия, которые днем выглядят вполне невинно, но сейчас они
вовсе не казались такими, потому что светила полная луна и колыхалась серая, а в свете луны
- седая, кладбищенская трава. Хищные руки Ленки тянули за собой, а я упирался, со страхом
вглядываясь во тьму, и бормотал под нос.
- Лена, я вспомнил... - бормотал я. - Мне надо быть сегодня дома пораньше...
Мой голос вспугнул зверюшку в кустах сирени за одной из оградок, и я вздрогнул, потому
что, наверное, то был упырь, пожирающий гнилую мертвячью плоть, или сатанист,
пожирающий гнилую мертвячью плоть, или бешеная собака, пожирающая гнилую мертвячью
плоть; а может, там прятался маньяк, готовый в любой момент кинуться на нас с ножом и
прирезать, а плоть нашу, ставшую гнилой и мертвячьей, съесть.
Лена остановилась и оглянулась на меня; лицо ее было в тени, и непонятно было, о чем
она думает.
- Ты уверен? Я бы показала тебе могилы всех моих мертвых родных. Сейчас полная
луна, и при такой луне их будет прекрасно видно. Я буду обнимать тебя и расскажу о каждом
из моих мертвых родных.
- Конечно, очень интересно поглядеть на могилы твоих мертвых родных, Лена, но давай
лучше в следующий раз?
Она пожала плечами:
- Ну хорошо.
Возвращались мы тем же путем.
Я проводил Ленку до самого ее дома - новомодной пятнадцатиэтажки. У своего
подъезда, освещенного единственной лампочкой без плафона, она остановилась и прошептала,
помявшись:
- Дома никого нет, отец по делам улетел в Берлин, но я не буду тебя приглашать.
Извини, но так будет лучше. Не думай, Кирилл, не потому я тебя не приглашаю, что ты мне не
нравишься, совсем наоборот. Я не приглашаю тебя, потому что ты особенный, ты такой
особенный, что даже на кладбище со мной почти пошел!
- Все в порядке, - сказал я. - Пока, Лена. - И не сдвинулся с места, потому что были
недосказаны нужные слова, вот только я никак не мог сообразить, какие именно.
- Пока, - сказала Лена и тоже не ушла.
- Да, пока... - подтвердил я, ковыряя ботинком асфальт.
- Вот именно, пока... - шепнула Лена.
- В смысле до завтра... да.
- Завтра, ага...
- Завтра мы, конечно, увидимся, угу.
- Совершенно верно.
- Так пока же!
- До встречи!
Она стояла у подъезда и мяла платок в черных разводах от слез и туши, кусала губы, на
которых размазалась помада, и говорила так тихо, что мне приходилось напрягаться, чтобы
услышать ее:
- Кир, а хочешь, я буду твоей девушкой? Только твоей и больше ничьей и даже на
кладбище не буду заставлять тебя ходить и сама перестану - хочешь? Я научусь вышивать
крестиком, и стану как обычная девчонка, и помирюсь с дурами-одноклассницами, и перестану
поклоняться дьяволу и наводить порчу на учительницу географии - хочешь? Я стану
прилежной женой, а потом, когда-нибудь, матерью - хочешь?
Я молчал минуту или около того, обдумывал долгий и "умный" ответ, но испугался
отчего-то, улыбнулся и помотал головой:
- Извини. - Обернулся, собираясь уйти, мечтая спрятаться от искушения, не желая
возвращаться, но она удержала меня за руку и вложила в ладонь мятый бумажный листок, от
которого пахло ее духами.
- Моя визитка. Позвони, если передумаешь.
Я очень хотел сказать "хорошо", потому что после случая в кино, после ее слез, я ощутил
влюбленность и захотел встречаться с ней. Я хотел, чтобы Лена исправилась и это стало бы
целиком и полностью моей заслугой, но потом представил, как будет, если парни узнают, что я
встречаюсь со школьной подстилкой, и поспешно выкинул мысль из головы.
Ленка проучилась у нас до конца четверти, а с нового года перевелась в другую школу.
Может, вернулась в старую, точно не знаю. Ее листок я бережно хранил в блокноте и иногда
доставал, чтобы понюхать духи, напоминающие запахом ваниль, но так и не позвонил, а потом
перестал и доставать, потому что запах выветрился.
Сволочной Даров смотрел на меня после того вечера с ехидством. Наверное, догадывался,
что случилось. Я все чаще и чаще душил его в своих мыслях, а иногда толкал под машину, но
осторожно, так, чтобы меня никто не заподозрил.
На выпускной вечер кто-то из одноклассников притащил вырезку из газеты, на пятой
странице которой оказалось черно-белое фото улыбчивой Ленки и заметка о попытке
самоубийства. Девчонка выпрыгнула из окна четвертого этажа; выжила, но осталась инвалидом
на всю жизнь. По крайней мере, так писали. Еще сообщали, что перед этим Лена успела загнать
в вену немалую дозу морфия и проглотить кучу таблеток. Одноклассники гоготали, вспоминая
приятные вечера, проведенные с Леночкой в ее квартире на ее роскошной кровати, смаковали
интимные подробности и хвастались, кто сумел больше - цифры у всех выходили
астрономические.
Я слушал их долго и внимательно, а потом не выдержал, растолкал и дал в глаз главному
рассказчику, Петьке Дарову. Даров кинулся на меня с кулаками, а я повалил его на пол, но
придушить, как в мечтах, не успел, потому что нас разняли. Меня друзья Петьки в
воспитательных целях уронили на пол и пару раз случайно наступили на спину, отчего хрустел,
прогибаясь, позвоночник.
Потом, избитый, я сидел в самом углу банкетного зала в гордом одиночестве, потягивал
шампанское из фужера и угрюмо поглядывал на танцующие пары. Выпускной бал близился к
концу, диджей ставил только медленные танцы, и я смотрел, как пьяные парни обнимают и
неумело ведут окосевших от алкоголя одноклассниц, и я кривился, потому что воняло потом и
противными терпкими духами. А может быть, все было не так. Может быть, было радостно и
грустно оттого, что школьные годы позади, но в ту секунду я злился на Дарова и его друзей, и
бал виделся в черном свете.
Ко мне подсела Машенька Карпова.
Она аккуратно оправила нарядное синее с блестками платье, пальчиками провела по
завитым волосам и потупилась. В груди у меня потеплело, но все равно я злился, а она
прошептала, ковыряя тонким пальчиком липкую от пролитого шампанского столешницу:
- Кир, ты как?
Я вспоминал ботинок проклятого Дарова у собственной физиономии, поэтому ответил
невпопад:
- Маша, выйдешь за меня замуж?
- Я думала, ты до сих пор любишь эту... Лену, - ответила на полном серьезе Маша, а
потом, спохватившись, густо покраснела, опустила глаза и скромно улыбнулась.
Я поперхнулся. Оказывается, про нас с Леной гуляли сплетни; быть может, сама Ленка
рассказала девчонкам что-то, разозленная моим отказом?
- Нет, - ответил я.
- Да, - сказала Маша.
- Что "да"?
- А что "нет"?
Издеваешься? - буркнул я.
- Выйду. - Маша посмотрела на меня серьезно, с такой необычной, "взрослой"
серьезностью, которую я в ней до сих пор не замечал, а теперь заметил и, немало удивленный
этим фактом и в восторге от новой взрослой Машеньки, сказал:
- Ты родилась восьмого апреля, правильно?
- Восьмого, да. Запомнил? - Маша обрадовалась. Я хотел сказать ей правду, что у меня
появилась особая способность, но вместо этого пробормотал:
- Нет. Просто у тебя в глазах живет апрельская весна.
Фраза вышла глупая, как и сама ситуация, но Маша обрадовалась еще больше. Она
подсела ко мне и обняла, уткнувшись носом в мое плечо, а я гладил ее завитые волосы и
шептал:
- Маша, для тебя ведь главное не секс, не походы на кладбище, а чистая и непорочная
любовь, правда?
- Чего?
- Я сказал, что люблю тебя.
Воспоминания закончились, и в голове, выветренные парами никотина, исчезли
последние мысли, поэтому я, вздохнув, вернулся к работе.
Курицу положил у бухгалтеров в портативный холодильник. Начальница счетоводов
рассеянно кивнула в ответ на просьбу посторожить птицу и ничего не сказала, потому что
бухгалтеры сводили годовой баланс и им было не до меня.
В кабинет я вернулся одновременно с Мишкой, который как раз вышел из курилки и,
жизнерадостно выписывая кренделя, прогуливался по коридору.
- В чем дело, Кирюха? - весело поинтересовался Шутов, хлопая меня по плечу.
Я пропустил его в комнату, а сам зашел следом и зачем-то запер дверь на ключ. Сказал не
оборачиваясь:
- Погляди на монитор.
- А что там?
- Ты погляди.
- Зачем?
- Мать твою, Шутов, ты можешь не задавать идиотские вопросы, а просто посмотреть?
Я оказался прав: для кого-то сегодняшний день оказался на порядок хуже моего.
Мишка долго не хотел верить, но все равно продолжал разглядывать фотографию дочери
на экране, касался монитора и быстро убирал руку, словно вместо монитора у меня была змея.
- Лерка? - прошептал Шутов, и лицо его стало серым, а волосы будто в один миг
поседели.
- Я не хотел говорить тебе, - сказал я тихо. - Сначала подумал, что обознался; но ведь
это она, правда? И день рождения у нее семнадцатого июля, верно?
- Шестнадцатого, - севшим голосом поправил Миша.
- Валерия, его шестнадцатилетняя дочь, обнаженная - снимок был из категории
"любительский домашний", - улыбалась с монитора. За спиной у нее стояла старая пружинная
кровать с древним - в двух местах пружины торчали наружу - матрацем. Кирпичную стену
за кроватью украшали ковер с вышитыми красными и коричневыми цветами и глянцевые
плакаты с порномоделями.
- Невозможно, - мямлил Мишка. Спесь сошла с него, и улыбка тоже куда-то девалась.
- Я могу и стереть данные по сайту, что сохранились в базе данных, - проникновенно
обещал я. - Но надо сделать так, чтобы Лера больше никогда не выставляла свои
фотографии... и убрала эти... она не просто твоя дочь, ей нет шестнадцати!
Миша провел ладонью по сенсору, щелкнул по страничке, закрывая ее, и сказал тихо, но с
угрозой - впрочем, я его понимал и совсем не обижался:
- Кир, я попрошу тебя всего один раз, только не принимай близко к сердцу, хорошо? Ты
отличный парень и все такое, но больше никогда не открывай фото моей дочери. Не смотри на
нее... такую. Ну там сочини кокку на тему, что она редкостная уродина, и повторяй его все
время или еще что. Только не смотри. Надеюсь, ты не сохранил фотографию на диске? Я
помотал головой.
- Молодец! - Голос Шутова дрожал. - Спасибо тебе. Ты настоящий мужик, Кирюха, а
сайт... я знаю этот сайт... это сайт ее бой-френда, ублюдка, сволочи, скотины... черт... я
сегодня же к нему загляну, проведаю, и он у меня не скоро...
Голос Шутова становился все тверже и громче, а когда он стал орать, я похлопал его по
плечу и ободрил:
- Эй, потише. Все будет нормально. Подросток - труп, просто еще не знает об этом. А
за фото не волнуйся, сотру. Сайт, конечно, не смогу. Управишься за сутки, со всем
разберешься?
- Все будет в ажуре, - кивнул Шутов. - Ты за своими ребятами проследи, чтоб
случайно не наткнулись, и тип-топ.
- Без проблем.
- Замечательный ты парень, Кир, - сказал Миша, отводя взгляд. - С меня пиво... ну
и... там посмотрим.
- Я не жадный, беру деньгами.
- Все хохмишь, - грустно улыбнулся Шутов и вышел из кабинета.
- Эй, я не шучу вообще-то!
Я остался один. Никаких сомнений о судьбе несчастного Лериного кавалера у меня не
было, потому что Шутов обладает связями в ФСБ, и связи эти нешуточные. Оставалось ждать
заметки в газете об очередном закрытии нелегального порносайта, а также статьи о
показательном суде над восемнадцатилетним обалдуем.
Зазвонил телефон. Я брякнулся в кресло, крутанулся вокруг своей оси и некоторое время
не прикасался к трубке, потому что звонил наверняка шеф, чтобы припахать меня делать
что-нибудь этакое, а я совсем не хочу ничего делать, я хочу сидеть в кресле, вертеться вокруг
своей оси и ни о чем не думать.
Телефон продолжал настойчиво звонить, и я все-таки снял трубку:
- Алло?
- Кирюха? - Нет, то был не шеф, то был Леша Громов, мой сосед-приятель, мое вечное
проклятие, древнерусский, быстро регрессирующий богатырь.
- Ыгы...
- Слушай, Кирюш, у меня проблема, и Бог в который раз отвернулся от меня.
- А с чего ему поворачиваться? Ты только и делаешь, что орешь на него.
- Бог - он же по образу и подобию человека. Ему станет скучно, если не найдется
человека, который будет проклинать его.
- Да ну?
- Ладно, не в том дело. Мне вечером надо смотаться кое-куда на часок, не больше.
Посторожишь Громова-младшего?
- Такса обычная?
- Пиво и сухарики "Нипоешки", как всегда!
- Что ж, Громов, раз такое дело... - буркнул я, голосом стараясь убедить Громова, что
на самом деле я совсем, ну то есть нисколечко не хочу сторожить Колю, но вот только ради
пива и "Нипоешек" - посижу с ним.
- Замечательно! - Леша притворился, что не заметил напряженности в моем голосе. -
Значит, после работы, в семь вечера.
- В семь не могу, кое-что подбить надо по работе. В семь пятнадцать, - ответил я,
размышляя, какой найти повод, чтоб задержаться на работе минут на пятнадцать.
- Ладно...
- А "Нипоешки" купи с запахом бекона, не забудь! Очень мне хочется бекона понюхать.
- Хорошо.
Он бросил трубку, а я заскрежетал зубами в бессильной злобе, потому что подобные
Лешкины выходки уже порядком надоели, но отказаться не было сил. И дело не только во
вкусных и питательных "Нипоешках". После того случая, когда я впервые подрабатывал
бесплатной нянькой робота Коли Громова, я успел привязаться к мальчишке - с ним можно
было говорить о чем угодно.
В окне мелькнул в коричневых крапинках грязи голубь, и я мгновенно сочинил хокку:
Упал голубок
Возле окна моего.
Громов - поганец.
Это случилось примерно через месяц после Лешиной грандиозной покупки и после того,
как я еще меньше стал уважать Громова, потому что ощутил себя пассивным, но все-таки
машинофобом.
"Друг машины, - сказал я себе, ворочаясь в постели за день до случая, - мой враг".
Спать не хотелось, на улице скулили собаки и матерился живодер, свободное место рядом
бесило, а пустая подушка издевательски белела в темноте. Я отвернулся в другую сторону и,
чтобы отвлечься, размышлял, как все-таки это гнусно - подделывать человека.
Нет. я рассматривал проблему не с этической точки зрения, да и возможный захват
роботами власти на Земле всерьез не воспринимал. Пытаясь разобраться в своей неприязни к
роботам, я размышлял так: "Каждый человек в мире, несмотря на заверения, считает, что
материя вторична, а сознание первично, и, по-хорошему, каждый уверен, что в мире существует
только он один, а все остальные - куклы и марионетки, разбросанные по его вселенской
личности для его же услады; призваны они, в общем, делать жизнь нашего маленького бога
повеселее.
Итак, если учесть, что в мире живет примерно четыре миллиарда людей и три миллиарда
девятьсот девяносто девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто
девять из них хотя бы на подсознательном уровне считают меня дешевой марионеткой, - есть
отчего впасть в отчаяние. Единственное, что хорошо, так это то, что рождаемость и смертность
на планете стабилизировались, то есть число народа, который верит в мою неуникальность, не
растет. Но есть и плохая новость: изобрели роботов, обладающих искусственным интеллектом,
они пришлись по вкусу людям, в основном озабоченным, и их производят все больше. Роботов,
а те озабоченных, конечно; и каждая металлическая сволочь наверняка считает меня плодом
своего воображения".
Мысль показалась забавной, и я отвернулся от стенки, чтобы растолкать Машу и
поспорить с ней на эту тему, однако меня ждало горькое разочарование: Маши рядом не было.
Вместо того чтобы дальше думать о вечном, я схватил краешек Машиной (когда-то
Машиной!) подушки, запихнул его в рот и крепко-крепко сжал зубами; сделал это, чтоб не
завыть от ощущения полнейшей безнадеги, что ударило в виски головной болью.
В таком положении и уснул.
Утро запуталось в гардинах, солнечный зайчик, не по-осеннему юркий, пощекотал мою
небритую щеку, а громкий стук в дверь безжалостно царапнул барабанные перепонки. Вяло
бранясь, я выплюнул изо рта краешек жеваной наволочки, потянулся, подпрыгнул на кровати и
стал вслепую засовывать ноги в шлепанцы, через пять минут неимоверного напряжения
все-таки всунул и пошел открывать, шлепая тапками по скользкому паркету. Глянул в глазок,
зевая и разлепляя веки.
У порога стоял Леша Громов, что и требовалось доказать.
- Кирюха, нужна помощь!
- Еще одного робота купил, глупый Громов?
- Не придуривайся, это срочно!
- Туалетная бумага закончилась, глупый Громов?
- Кир!!
- А что, туалетная бумага очень важна: если ее не станет, тогда и до конца света немного
останется.
- Кир! Бог, он хоть и лиходей, но тебя накажет!
Бормоча под нос нелицеприятности в Лешкин адрес, я повернул ключ в замке и открыл
дверь - нешироко, только чтобы просунуть нос и сказать:
- Чего тебе, негодяй Громов?
- Мне надо на часок смотаться на работу, а потом я вернусь.
- И?
- Посидишь пока с Колей?
- И?
- Что "и"?? Посидишь?!
Я прикинул - до выхода на работу еще два часа, уснуть уже не смогу, раз встал и открыл;
к тому же особых проблем с роботом-аутистом не намечалось. Опять же можно его не
ненавидеть, потому что роботы-аутисты, наверное, не считают себя единственными во
Вселенной и потому что с таким же успехом можно ненавидеть резиновых женщин в
секс-шопе.
Я кивнул:
- Сейчас, сейчас. Помолюсь только...
Громов нахмурился:
- Не говори о том, в чем не разбираешься, Полев, и не трогай божественное грязными
своими лапами.
- А сам-то? Каждые пять секунд Господу проклятия шлешь!
- Я в него верю, по крайней мере, и уважаю как достойного противника, быть может,
когда-нибудь и примирюсь. Тебе же, атеисту и безбожнику, ничто не поможет. Ладно,
потопали.
Усаживая меня в самое мягкое и удобное (было бы прекрасно в нем уснуть) кресло в зале,
Лешка непрерывно давал указания:
- Коля поел, не волнуйся, я его в пять утра с ложки покормил; таблетки давать пока рано,
вернусь - сам дам. На звонки не отвечай, я включил автоответчик, он ответит.
Логично, подумал я, зевая.
- Если что-то случится, аптечка на кухне, в стенном шкафу справа. Там есть все: йод,
бинты, лейкопластырь, хотя, честно говоря, не уверен, что у Коли есть кровь, по крайней мере,
она у него никогда не шла, но на всякий случай, если пойдет...
Я замахал руками:
- Хорошо-хорошо, Лешка! Все будет нормально, не бойся. Только знай: чипсы я люблю
с запахом бекона или сыра. Вот что по-настоящему важно. Остальное - прах.
Он потоптался еще минуты три на пороге, вздохнул тяжко, поскреб щетинистый
подбородок и ушел, а я остался в комнате наедине с резиновым человеком. Коля сидел в мягком
кресле напротив, руки держал на коленях и смотрел вроде и на меня, а вроде и мимо; ноги его,
обутые в новенькие кроссовки, едва касались истертого красного ковра на полу. С моего
последнего визита у Коли потемнела кожа под глазами, хотя, возможно, показалось, ведь не
может же меняться киборг? Хотя черт его знает, до каких высот дошла современная наука и
техника.
- Знаешь, - сказал я Коле и снова зевнул, - не люблю я вас, роботов. Есть что-то
ущербное в том, что при строгом законе насчет размножения компании штампуют резиновых
выродков. Нет, ты не думай, конкретно против тебя ничего не имею; хотя... да-да, смешно, но
это похоже на расизм: я могу ненавидеть расу в целом и уважать отдельных ее представителей;
впрочем, глупость несусветная, и не о том хотел я поговорить.
Громов-младший смотрел не моргая.
- Ты ведь все равно ничего не чувствуешь и не понимаешь. И этот аутизм, скорее всего,
просто сбой в зашитой в твой чип программе или еще что-то такое, а люди думают, что ты
живой, и надеются, что ты сможешь заменить им семью. Другие люди - извращенцы, да, но
все-таки тоже люди - надеются, что ты - ну то есть не конкретно ты, а твои собратья -
замените им... э-э... сексуального партнера. И все эти надежды, вся эта боль и неправильное
счастье мельчайшими порциями из окровавленной капельницы портят нашу жизнь, пускай
неправильную, злую, да, но честную. Когда-то честную.
Я сходил на кухню, вынул из холодильника холодную, запотевшую банку пива и
отхлебнул. Пиво было вкусное, с легкой горчинкой.
Я вернулся в зал и прыгнул в кресло.
- А ты хороший. Молчишь все время. Такого бы мне сына - и пороть не надо.
- Миша нарядом елку пороть любя остервенело хая откажется, - сказал Коля; голос у
него оказался приятный, в том смысле приятный, что обычный детский голос, без
металлических интонаций и прочего чужеродства, которое помогло бы отличить киборга от
человека.
Одно плохо: из его фразы я ничего не понял.
- Чего?
Он смотрел на меня, не отводя взгляда, только черный зрачок пульсировал, то
уменьшаясь, то увеличиваясь, заполняя собой почти весь глаз. Коля говорил:
- Масяне нужно Ерофея полюбить ложкой оловянной хитростью окаянной.
Я встал, медленно подошел к младшему Громову, взял двумя пальцами его ладошку -
она была чуть теплая - и пробормотал, заглядывая роботу в глаза:
- Еще разок...
- Мина невеселая едет по лесу орнаментом хороводя опарышей.
- Мне плохо, - пробормотал я, складывая первые буквы слов.
Коля замолчал; что-то мелькнуло в его глазах - что-то необычное, едва уловимое: это
есть в любом человеке, даже мертвом, это то, что позволяет мне определять возраст.
Может быть, показалось. Может быть, свет так лег на неживое Колино лицо или мои
собственные глюки подействовали - не выспался, вот и лезло в голову всякое.
Все может быть.
Лешка вернулся очень скоро: разбуженным от спячки медведем ворочался он в прихожей,
стягивая с лап своих первоклассные итальянские ботинки, и кричал, потому что говорить тихо
не умел или не хотел:
- Вроде вовремя, хотя на Пушкинской пробка была просто а-а-афигительная.
Представляешь? Первая за пять лет пробка! Подпорки прогнулись, монорельс сошел с рельса и
застрял прямо посреди улицы. Кому-то в мэрии будет нагоняй, шапки полетят... хорошо,
притормозить успел, а то народу бы погибло человек сто, а не те пятеро, которых придавило
краешком головного вагона. Как вы тут?
- Твоему роботу плохо, - сказал я, потягивая баночное пиво.
- Не называй его роботом, - изменившимся, злым голосом сказал Леша.
- Мефодий наш Еву поставил лицом отгадывая хрестоматию огня, - возразил Коля.
Сначала в прихожей было тихо.
- Заговорил! Заговорил, чертяка!!!
Леша, не успев разуться, в одном ботинке кинулся к Коле; обнял его, крепко прижал к
своей богатырской груди и заплакал-завыл, что тот оборотень на луну.
Мне стало тошно.
- Он говорит одно и то же, - сказал я, выкидывая банку в мусоросжигатель, - "Мне
плохо". Быть может, ты его кормишь ужасно? Наверняка одним фастфудом, а от такой жратвы
любой рано или поздно заговорит и вряд ли что-то приятное скажет!
- Милка негодует...
- Нет, другое что-то говорит!..
- Белиберду несет. Первые буквы каждого слова сложи, получишь нужную фразу, а она
всегда одна и та же. Вот так-то, нелепый ты человек. Громов, в который раз ты лопухнулся, а я
одержал верх, первым вызвав мальчишку на разговор.
Леша погрустнел, но потом улыбнулся и подмигнул мне:
- Все равно хорошо! В смысле хоть какие-то подвижки, правда ведь? Выпьем по этому
поводу?
- Мне на работу надо, - стремительно сориентировался я, - кроме того, я уже выпил
все пиво, что было у тебя в холодильнике, так что гони обещанные чипсы, и я потопал.
Громов-старший печально вздохнул.
Черно-белая с желтыми пятнами жижа, которая заменяла в этом году снег, настойчиво
липла к ботинкам и джинсам, и приходилось периодически останавливаться, чтобы стряхнуть
ее. Получалось хуже: грязь размазывалась и самым наглым образом впитывалась в ткань. Я
громко возмущался несправедливостью мироустройства и матерился. Слава богу, на меня не
обращали внимания, потому что все были заняты: народ в предновогодней лихорадке
...Закладка в соц.сетях
