Жанр: Научная фантастика
Братья наши меньшие
...од! - и ударил кружкой о стол.
Время поджимало, и я побежал одеваться. В очередной раз вынул из кармана флаер и
пробежался глазами по адресу - ехать минут сорок на автобусе; вот только автобуса
дождаться еще надо. Лучше все-таки бежать на монорельс.
Одевшись, я заглянул в зал: робот продолжал неподвижно сидеть на диване. Руки держит
на коленях, глаза смотрят в пол - невинные, слезящиеся глаза обычного мальчугана.
- Блин, - сказал я, - а вдруг, пока меня не будет, твой затяжной приступ кончится?
Выйдешь из-под контроля, порушишь все! Мир начнешь захватывать с моей квартиры. Но не
брать же тебя с собой? Да и как я тебя возьму: на улице около нуля, грязь, слякоть, ветер
холодный дует, а у тебя и теплых вещей-то нет. В комбинезоне и легких кроссовках не
разгуляешься. Хотя... о чем это я... ты ведь робот, верно? Тебе холод нипочем, все будет в
порядке, правильно? Пробежимся до монорельсовой остановки, доедем до площади Ленина, а
оттуда квартал пешком до клуба. Ты ведь ребенок, и в клуб, значит, тебя должны бесплатно
пустить, без всякого флаера. Как вариант, нас не пустят обоих. Ну, значит, не судьба.
Коля Громов ничего не ответил.
- Договорились, - сказал я. - Беру. Такой идеалист и правильный парень, как я,
никогда не оставит ребенка без присмотра, даже если он на эволюционной лесенке стоит сразу
после резиновой куклы для секса.
В вагоне монорельса на нас косились, но молчали. Я усадил Колю на скамеечку из
протертого кожзама, а сам стал рядом, вцепившись в согретый чужими руками поручень. Две
или три остановки народ в вагоне постоянно менялся: одни выходили, другие соответственно
заходили. Нашлась-таки вредная бабушка с полными сумками в морщинистых,
пергаментно-желтых руках. Она поставила сумки на скамейку рядом, а потом театрально
всплеснула руками и запричитала:
- Ты что ж с малолеткой делаешь, изверг? Замерзнет же! Глаза, глянь-ка, слезятся,
плачет, бедняжка!
- Успокойтесь, бабушка, - пробормотал я. - Перед вами бездушный робот, с которым
ничего не сделается. А глаза у него слезятся, потому что техника такая, нежная. Смазать надо.
- Так ты любитель нехристей железных! Извращенец поганый, робофил! - вскричала
вредная старушка и отвернулась. Когда освободилось место напротив, она стремительно
переместилась туда. Видно было, что роботов женщина недолюбливает, побаивается, скорее
всего.
- Ярко озон краснеет первой мухой потеет аризоной следит росой якшается.
- Как запутался, так и распутаешься, - пробормотал я, гладя Колю по голове, - а
по-хорошему, пора тебе что-нибудь новенькое сказать, осмысленное. Как мы тебе помочь
сможем, если ты жалуешься все время? Возьми себя в руки, сынок! Возьми себя в руки и
заткнись. Понял? Не мешай мне: что-то интересное наклевывается, пусть даже шутка дурацкая,
но такого не было последние лет двадцать. Если не считать свадьбу с Машей. И если ты,
гаденыш, попытаешься испортить мне приключение...
Тут я вспомнил, что киборга касалась Наташа, и отпрянул от мальчишки, как от
прокаженного. Отыскал в кармане платок и стал тщательно вытирать каждый палец на руке;
вытирал до тех пор, пока не приехал на свою остановку.
Центр города - не окраина, здесь надо действовать осторожнее. Я вышел из вагона и
дождался, когда серебристый поезд умчится. Ходил в это время от одного газетного ларька к
другому, глухо стуча каблуками по скользкой плитке, и осматривал окрестности - милиции
поблизости не углядел. Вообще народу было мало: целующаяся парочка возле эскалатора (на
сквозняке таком!) и спящий в куче газет, прикрытый картонкой бомж.
Вспомнился давешний урод со скарабеем в груди.
Мы протопали вдоль перрона (я держал Колю за руку через платок), встали на ступеньки
эскалатора, и чудо-лесенка медленно потащила нас вниз, к унылой серой улице.
В центре было ощутимо теплее, чем на окраине, да и народа побольше, хотя все равно не
так много, меньше, чем в будние дни. По стылому небу, словно муравьи, ползли редкие ватные
тучи; рабочие в желтых жилетах счищали с асфальта наледь, разбивали ее лопатами и сгребали
к обочине. Там ждал грузовичок: кашу изо льда и грязи в него закидывали рабочие в синих
жилетах.
Люди отходили после праздников, лениво ступали по мерзлому асфальту и без интереса
поглядывали на витрины работающих магазинов - таких было меньше четверти, потому что у
продавцов тоже был Новый год. Дети радовались и требовали у родителей новую игрушку:
хлопушку с конфетти или петарду, которыми вовсю торговали бабки у переходов. Мой
случайный сын ничего не требовал, и я в который раз порадовался, что не успел завести
настоящего ребенка.
У перекрестка, рядом с подмигивающим желтым глазом светофором, я заметил двух
милиционеров. Они дежурили у подземного перехода, чесали языки, покручивали в руках
дубинки и притопывали сапогами: ветер в том месте был сквозной, колючий, холодный. Чтоб
не рисковать, я свернул в ближайшую арку и оказался в темном переулочке. Идти чуть дольше,
зато вряд ли наткнусь на служителей порядка.
Дома здесь были старые, потрескавшегося красного кирпича; в окнах не осталось стекол,
и они, окна, были прикрыты газетами или забиты негодными досками; в некоторых, впрочем,
горел свет, слышалась тихая музыка и осторожный смех. Асфальт был усеян стеклянными
осколками, а из ржавых контейнеров на землю вываливался мусор. Я ускорил шаг.
Минут через пять стоял у дверей клуба. Вход оказался с задней стороны трехэтажного
заброшенного дома. Дом был широкий, массивный, из серого шершавого камня, с ветхой
шиферной крышей и забитыми наглухо окнами. Кое-где, виднелись длинные балкончики с
балюстрадой.
Железная дверь под козырьком, покрытым железными листами, вела в полуподвальное
помещение. Там было чище; на ступеньках темнели влажные разводы, а в углу стояла швабра.
За стеной играла ритмичная музыка, а из-за приоткрытой двери время от времени выпрыгивали
разноцветные электрические "зайчики". Неоновая вывеска над входом выглядела роскошно.
"Желтый дом"- вот что на ней было написано.
Кроме названия, больше ничего желтого в клубе я не заметил. По крайней мере, снаружи.
- С ребенком нельзя, - сказал мне прилично одетый охранник с татуировкой на левой
ладони: кинжал рукояткой упирался в запястье и уходил в рукав его двубортного пиджака.
Костюмчик был не самый дешевый, из кашемира; в темноте сложно было определить, но,
скорее всего, марки "Unoratt", итальянский. Похожий я видел у шефа. Рубашка у клубного
"вахтера" оказалась белоснежная, а черный галстук повязан был криво, и мне показалось, что
охранник тяготится галстуком, да и самим костюмом тоже. Интересно, шваброй орудует он?
- У меня специальное приглашение, - сказал я, протягивая флаер охраннику. - И,
кстати, перед вами не ребенок, а робот.
Охранник посмотрел недоверчиво, но флаер взял. Принялся читать, шевеля губами.
Бумажку он поднес к самому носу.
- Ладно, проходи, - сказал охранник, возвращая наконец приглашение. - Подойдешь к
барной стойке, там тебя ждут.
Он открыл дверь, и мы с Колей окунулись в мир грохочущих басов и скрежета
синтезированного звука. Я оглох на оба уха и не мог обращать внимание ни на что, кроме шума
в собственной голове, и только потом проступило "изображение".
Зал, несмотря на занюханное преддверье, был большой и обставлен дорого, хотя и
безвкусно. Ну то есть не на мой вкус, но я ведь не дизайнер.
Сразу справа от входа находилась длинная барная стойка из белого пластика и алюминия;
левее располагалась танцплощадка, выполненная из стекла или прозрачного пластика, похожая
на шахматную доску, но "мест для хода" было больше, чем на обычной доске; к тому же
черными и белыми квадратами организаторы клуба не ограничились. В одном углу
преобладали красные и синие поля, в другом - черные и белые. В черно-белом углу совершали
дикие, но по-своему прекрасные танцевальные движения юноши и девушки с лицами,
раскрашенными черной краской. Одежда у них была под стать (мне она почему-то напомнила
школьную форму старых советских времен). Действо ассоциировалось с "Черным квадратом"
Малевича.
В другом углу танцевали ребята попроще: в том смысле попроще, что одеты привычнее,
хотя казусы случались и здесь. К примеру, меня очень удивил голый по пояс молодой человек,
который танцевал в обнимку со сломанной бензопилой. То есть мне было приятнее считать, что
она сломана, а так - кто знает.
Одна из девушек нарядилась на малороссийский манер: в цветной платок и аляповатый
сарафан. На платке большими буквами было вышито: "I LOVE SALO". Танцевала девушка
прекрасно; притом что в таком сарафане двигаться, наверное, очень непросто.
Сверху по периметру зала протянулся решетчатый балкон, к которому вела чугунная
винтовая лестница. Слева на балконе я приметил еще одну барную стойку - теперь думай,
мучайся, к какой надо подходить.
Впереди в клубах табачного дыма терялись обтянутые "тигровыми" шкурами диваны, а в
левом углу я увидел две двери - в женский и мужской туалеты. Возле них собиралась и курила
молодежь, уставшая от танцев.
Оценив обстановку, я двинулся к нижнему бару; по пути натолкнулся на знакомого
милиционера-украинца. Я узнал его не сразу, потому что выглядел он сейчас не как страж
закона, скорее был похож на дикаря-неандертальца. С плеч парня свисала, вся в проплешинах,
шкура какого-то неведомого зверя (вернее всего, она была переделана из коврика в прихожей),
а над джинсами милиционера постарался сумасшедший граффитист.
Милиционер меня узнал, подмигнул, хлопнул по плечу и кивнул в сторону нижней стойки
- проходи, мол, а сам нырнул в толпу: шкура его колыхалась сзади, напоминая о былых
временах, когда мужчины охотились на диких зверей и брали женщин в жены насильно.
Я подошел к стойке, Колю установил рядом и хлопнул по макушке (выправка что надо!),
заказал у смуглолицего бармена стаканчик виски. Ждал заказ, опершись о стойку, и стучал
пальцами по столешнице в такт мелодии - было сложно, но я старался.
Бармен принес заказ, и я успел сделать глоток, прежде чем меня похлопали по плечу.
Оглянулся. Рядом стоял смешной, на полторы головы ниже меня, лысый толстячок в
черных джинсах и засаленной майке, на которой был изображен череп с перекрещенными
костями. На плечах у толстяка уютно расположилась бандана с вышитой неумелой рукой
надписью "желтые". Толстяку, на мой взгляд, не хватало ковбойской шляпы и кобуры с
револьвером.
- Добро пожаловать! - жизнерадостно крикнул он, протягивая мне потную, в мелких
черных волосках ладонь. Странно, подумал я, пожимая руку, сам лысый, а на руках волосы
растут.
- Называйте меня Прокуроров!
- Привет, - поздоровался я. - Кирилл Полев. Как понимаю, приглашение я получил от
вас?
- Не совсем, - подмигнул мне толстяк. - Но в общих чертах вы правы, Кирилл. Мы
"желтые", - он потянул бандану за уголок, чтобы лучше была видна надпись, - люди с
особыми способностями!
- Как у меня?
- Тсс... - Прокуроров приложил указательный палец к губам. - Не очередное
подорожание мяса обсуждаем.
Услышать нас в таком шуме было очень непросто, но я все-таки сказал тише:
- Вы первый заорали...
- Простите... - шепнул Прокуроров.
- Повторю вопрос: как у меня?
- Что "как у меня"?
- Способности! Способности, как у меня?
- Ах да... ну да, Кирилл, как у вас. И мы предлагаем вам стать частью нас, мистер
Полев! Частью нашей организации то есть, частью нашей семьи! Она новая: еще недавно мы
были одиноки, так одиноки, как могут быть одиноки только гении и безумцы; последнее,
конечно, не про нас. Но теперь мы вместе. И мы предлагаем тебе, Кирилл (извини за
фамильярность): будь с нами!
"Полный абзац", - подумал я. Желание беседовать с этим идиотом растворилось в
сильноалкогольном виски, а желание покинуть клуб возникло вместе со спиртом в моей крови.
То есть одновременно. Удерживало только опасение за Машу; от сладостного ожидания
необыкновенного приключения ничего не осталось.
- Откуда вы меня знаете?
- О-о-о, - лысый довольно закудахтал-засмеялся, - мы многое о тебе знаем. Но пока -
молчок. Надо кое-что прояснить, убедиться, что ты не вражеский подставной...
- Вражеский?
- Все в свое время, друг, все в свое... э-э... а это кто? - Прокуроров вылупил огромные
свои глазищи на мальчишку.
- Это? Подставной. Подставка то есть, - ответил я и поставил на голову Коли стакан с
остатками виски; ледяной кубик скользнул по дну и замер. С минуту мы смотрели на
Громова-младшего, не отрывая взгляда. Похоже, роботу не мешали ни громкая музыка, ни
перестук каблуков по голографическому полу. Не мешал ему и парень с бензопилой, который,
пока я разговаривал, успел нацепить на лицо хоккейную маску. Черт, как же он меня бесил! И
как я завидовал спокойствию мальчишки. В какой-то миг я мечтал поменяться с Колей
местами, какую-то малюсенькую долю секунды я думал: вот оно, избавление. Клетка, которая
на самом деле слаще любой свободы, - когда не знаешь, что сидишь в клетке. Когда не
знаешь, что такое клетка. Когда не надо подбирать нужные слова и раздражаться по пустякам.
Когда тебя нет.
Еще я подумал, что если хорошо, когда тебя нет, тогда как замечательно всем тем,
которые не родились или умерли; всем тем, у кого отключились мозги, и они лежат на
больничных койках, подключенные к аппарату искусственной поддержки жизни. Господи, они
же счастливы! Кто называет наш мир миром скорби и горя? В мире на четыре миллиарда
несчастных живых приходятся миллиарды миллиардов счастливых мертвых, сумасшедших и не
родившихся!
"Так, - думал я, - а Прокуроров, наверное, решил, что я - извращенец-садист, раз
держу в услужении мальчонку".
- Кульно, - сказал наконец толстячок и высморкался в бандану. Поймал мой
неодобрительный взгляд, смешно дернул головой и пожал узенькими плечами: - А что тут
такого? Мы - сливки общества, Полев. Нам все можно. - И высморкался еще раз, на этот раз
демонстративно повернувшись к танцующему залу. - Так-то вот, неудачники! Смотрите
внимательно, я плюю на условности, я сморкаюсь в свою одежду! Вы, зажатые обыватели!
"Неудачники" не обратили на него никакого внимания.
Я взял стакан с головы Коли и отпил. Становилось веселее; подумалось еще, что не стар я
для подобных забав. Почему бы и нет? Ноги пустить в пляс несложно, благо техника танца
примитивная - маши руками, как мельница, да выбивай некое подобие чечетки. Некоторые,
правда, еще по полу валялись, кружились замысловато, прижав колени к животу, но их было
немного, и сразу становилось ясно, что это необязательно.
Толстячок подпрыгнул передо мной пару раз, помахал рукой, привлекая внимание.
- Чего?
- То, что я тебе сказал: подумал? Вступай в нашу организацию, дружище, и будет тебе
счастье. А также защита и покровительство. Своих в беде не бросаем. А сам ты пропадешь,
видит Бог.
Я вспомнил загадочное письмо и признался:
- Не нравится мне что-то. Слишком просто получается: пришел, встретили, предложили.
- А? - переспросил Прокуроров, вытирая банданой потный лоб.
- Слишком все просто, - повторил я.
Прокуроров довольно потер руки:
- Тебе так кажется. Не все просто. Организация у нас маленькая, и, чтобы выжить,
необходимо держаться друг друга; выполнять всякие поручения босса, а он плохого не желает,
поверь. Все для блага Семьи.
Я вернул стакан Коле на голову.
- Ыгы.
- Вот-вот! Нет, ты не бойся, денег у нас хватает, тут другое дело. Кое-какие услуги
придется оказывать Семье.
- Блин! Такое чувство, будто меня в мафиозную семью принимают!
Толстяк опять замахал руками, на этот раз отчаянно, словно на него налетела стая
комаров. Такой был этот Прокуроров - любитель руками помахать.
- Ну что за сравнения! Какая мы мафия? Самые обычные люди... ну то есть не совсем
люди... которые хотят жить спокойно. Возвышаясь над быдлом. - Он снова повернулся к
танцующим и высморкался.
- Получите, козлы!
Из-за этих идиотов похитили Машу?
- Эй, это твой виски? - спросил у меня потный парнишка, весь в черной, с
серебристыми пуговками-кнопками, свиной коже. Он стоял рядом с Колей и показывал на мой
стакан. - Можно угоститься?
- Валяй, - ответил я и повернулся к Прокуророву. - Так что вам от меня надо?
- Ну-у... - протянул весело толстячок, разводя руки в стороны, словно собирался
тянуть "у-у" вечно. - Нужна нам услуга с твоей стороны. В качестве вступительного взноса,
так сказать. Помнишь бомжа со скарабеем в груди?
- Ракового? - переспросил я, краем глаза следя за действиями потного в коже. Он
быстро опустошал стакан. - А ну положь! - прикрикнул я на него. Тип вернул стакан на
голову Громова-младшего и исчез в толпе. Виски осталось немного: на самом донышке, а
посередке сиротливо таяла ледышка.
- Да нет, то настоящий скарабей был.
- Ыгы.
- Что за слово такое! - взвился вдруг толстяк. - Хрена ты его все время повторяешь?
- Я ж у тебя не спрашиваю, откуда фамилия твоя дурацкая - Прокуроров.
Толстяк замялся, промокнул краешком банданы вспотевший лоб, вздохнул пару раз тяжко
и ответил с необычайной грустью в голосе. Такая грусть случается со всеми, кто сидит на
пляже на мелкодисперсном песочке и смотрит на закат: на то, как горячее южное солнце
опускается в море. Впрочем, никакого заката здесь не было, и, значит, грусть Прокуророва
была поддельной.
А сказал он вот что:
- Эх, Кирилл... это очень печальная история, и рассказывать ее пришлось бы не день и
не два. Это история о предательстве, любви и несчастном ребенке, который зачат был от...
хм... В общем, это история о преступной зоофилии, долгом суде и добром прокуроре. Неважно.
Потом расскажу. Короче говоря, насчет скарабейного... помнишь, что он кричал?
- Нет.
- Он кого-то ищет.
- На черта?
Толстяк повертел головой из стороны в сторону, потом поманил меня пальцем, а когда я
наклонился к нему, прошептал заговорщицки на ухо:
- Честно говоря, я и сам не знаю. Вот шеф, он все знает. Но не говорит. Ведь это он
сегодня вызвал меня на ковер и сказал: "Слушай, Прокуроров, внимательно. Слушай и
запоминай. Новенькому, Полеву, если захочет к нам присоединиться, дай задание. Задание
такое: необходимо найти субъекта или субъектов, которых искал бомж со скарабеем; есть
подозрение, что бомж относится к неким силам, что плетут против нас заговор, силам темным и
связанным с Древним Египтом. Вот так.
Примет разыскиваемого мы не знаем (пока не знаем, но движемся в нужном направлении,
подвергая скарабейного бомжа страшным пыткам, - и скоро он заговорит). Хотя вру, почему
не знаем? Есть примета. Из груди субъекта торчит такой же скарабей. Полев видел его, поэтому
должен узнать. Все. Если он выполнит задание, тогда с радостью примем мы Полева в наши
ряды; тогда я кое-чего открою ему насчет нашего и его, кстати, предназначения. Ну что,
запомнил, тупая скотина Прокуроров, или повторить тебе?"
Вот что сказал шеф. Я от страха чуть не - извини за физиологическую подробность! -
обкакался. Раскланялся, короче, задницу шефу еще полизал, фигурально выражаясь, мол, какой
вы умный и дальновидный, и ретировался. Пока тебя здесь ждал, разглядывал танцующих
девчонок, но, так как ни одна из них на меня не поведется, я не предпринимал ничего, чтобы
соблазнить нимфеток. Вместо этого представлял, как приду сегодня поздно ночью домой,
заберусь под одеяло и...
- Эй, старик, - перебил я его, допивая виски. - Ты чего раздухарился? Мне эти
подробности знать вовсе не обязательно и, честно говоря, тошно. Ты мне лучше скажи: что за
скарабей такой?
Лысый помотал головой: не знаю, мол. Потом он замер на секунду; посмотрел пусто, как
бы мимо меня, снова обтер лоб промокшей банданой и пробормотал:
- Ой, наговорил я тут... прости меня, дружище Полев... моя проблема и мое же
"желтое" умение - если говорю что-то, увлечься могу и болтаю тогда долго-долго, без
перерыва, причем всю правду как на духу говорю, ни слова лжи не вплетаю.
- Твоя способность? - вылупился я на него. - Я-то думал, у меня идиотское умение:
возраст людей угадывать, а у тебя... у тебя вообще не способность, а психическое заболевание
какое-то. Шизо...
- Нет, способность! - крикнул толстяк, вжал голову в плечи, зыркнул заплывшими
глазенками по сторонам, а потом сказал тихо: - Эта моя способность помогает открывать
такую правду, о которой я и сам не догадываюсь. Например, когда с шефом прощался, думал,
что не задницу ему лижу, а храбро так, даже с ехидством некоторым, прощаюсь, в отместку над
шефом прикалываюсь, в общем. А вот как оно, оказывается, на самом-то деле было.
- М-да... - буркнул я. Поднес стакан ко рту, вспомнил, что виски закончился, и крикнул
бармену: - Дружище, налей еще кружечку этой приятной гадости!
Бармен кивнул, схватил стаканчик и побежал выполнять заказ.
Я спросил у толстяка:
- А как, кстати, выглядит шеф?
- Весь в желтом, - мгновенно ответил Прокуроров. - Желтый плащ, желтый
двубортный пиджак; брюки строгие оранжевые, рубашка с бледно-желтыми пуговицами. Все
желтых оттенков, короче. На лице - маска цвета шафрана, похожая на африканские
ритуальные. Ну знаешь: гротескные пропорции, огромные глазища, длинные уши, орнамент...
- Погоди-погоди... - перебил его я. - А зачем ему маска? Чтоб никто лица не увидел?
Он безобразен? Уродливый шрам на лице? Или от кого-то скрывается?
Толстяк пожал плечами:
- Да ни фига шеф не безобразен. Маску снимает иногда, и при нас, кстати, тоже.
Обычный мужик лет под сорок. Когда не в маске, ну то есть когда он как бы не шеф, он самый
обычный, свой в доску становится. А маска... она как традиция; не знаю, откуда появилась.
Может, сам шеф ее и выдумал, традицию эту. Когда он в деле - маска должна быть на нем.
- Ыгы, - сказал я и, заметив, что на голове мальчонки появился новый стаканчик, взял
его и сделал очередной глоток. - Значит, чтоб увидеться с твоим шефом и поговорить с ним по
душам, мне надо отыскать вторую половинку скарабея?
- Да. Хотя увидеть шефа можно и раньше. Правда, только издали.
- Ыгы, - повторил я задумчиво.
От местных ритмов разболелась голова; сильно захотелось домой - к теплой с
белоснежной простынкой кровати, уютно бормочущему телевизору и электрокамину. Сесть на
кровати, укрывшись теплым одеялом; уставиться в ящик, отключив мысль; вытянуть ноги к
камину, разогревая замерзшие пальцы, - вот о чем я мечтал под басы и визг заводской сирены.
А музыка здешняя для танцев, конечно, удобная, но все-таки через некоторое время она
конкретно достает, даже сильнее, чем Наташкина скрипящая кровать.
Народ вокруг неожиданно заволновался; музыку приглушили, послышались радостные
возгласы. Что-то готовилось. Прокуроров сильнее втянул голову в плечи, сжал своими пухлыми
пальцами края майки и шепнул:
- Ну вот...
- Что "ну вот"?
- Начинается. Представление. Как раз шефа и увидишь.
- Ы?
Народ выстраивался в очередь к винтовой лестнице; по ряду пошли папиросы с чем-то
дурманяшим, наркотическим. Невидимый диджей кричал в микрофон:
- Да, друзья! То, чего вы ждали! Представление!! Оно сейчас начнется!!!
Пойдем... это обязательно. - Толстяк потянул меня за собой в самый конец очереди.
- А мальчишка?
- Оставь здесь. Детям нельзя на такое смотреть... никто его не тронет, обещаю.
Мы стали за милиционером. Он, в отличие от толстяка, не хмурился; зубоскалил, болтал о
чем-то с парнем с бензопилой. У парня того голос оказался на удивление тонкий и
жалостливый.
- Что будет? - Я толкнул Прокуророва в бок.
Он, угрюмо уставившись в пол, отвечал:
- Увидишь. Мерзкое зрелище, но шеф одобряет и сам в представлении участвует, значит,
оно необходимо. - Сказав это, толстяк с испугом посмотрел на стоящего впереди мента в
тигровой шкуре, но тот ничего не слышал, занятый беседой с девушкой в малороссийском
народном одеянии. Из обрывков фраз выяснилось, что это его жена. Жена вела себя фривольно:
цеплялась то за бензопильщика, то за мужа. Мне она сразу перестала нравиться. Шлюха.
Очередь продвигалась быстро, без суеты и толкания. Раза два мне передавали папиросу.
Не зная здешних обычаев, я притворялся, что затягиваюсь, и всучивал папиросу Прокуророву в
его пухлый кулачок. Толстяк тянул дым в себя изо всех сил; потом кашлял, отхаркивая мокроту
в бандану и передавал беломорину дальше.
Воняло потом и горелой бумагой, а еще травкой. От густого запаха на лестнице у меня
чуть не случилось помутнение. С непривычки, наверное. Я вжался руками в перила и устоял;
хотелось усесться на пол и сидеть-сидеть-сидеть...
Время пролетело незаметно, и совсем скоро мы оказались на балконе с неровно
побеленной балюстрадой. Отсюда была видна Александровская монорельсовая станция,
частные домики за ней, серый пакгауз с блестящей мокрой крышей. Злой ветер продувал
балкон - и нас заодно. Хорошо, на балконе мы не задержались; вошли в неприметную дверку
в кирпичной стене, рядом с которой дежурил очередной охранник в костюме "Unoratti".
Охранник цепко оглядел нас, но ничего не сказал. Мы очутились на темном чердаке. Здесь
стояли вперемешку столы, стулья и старинные шкафы, прикрытые пыльными простынями.
По широкой деревянной лестнице мы поднимались на крышу. Толстяк пыхтел впереди, в
нескольких сантиметрах над головой. Тело мое приобрело необычайную легкость, казалось,
еще чуть-чуть, и я взлечу. Проклятая трава, видать, подействовала. Приходилось изо всех сил
сосредоточиваться на спине толстяка, на его черной футболке с мокрым от пота пятном
посередине.
На крыше было холоднее. Я обрадовался, что не сдал куртку в гардероб; остальные же
пришли как есть и, кажется, не обращали на холод никакого внимания. Ступали по плоской, в
кусках разбитого шифера, крыше и ежились под порывами колючего ветра. Где-то справа
визжала автомобильная сирена; по черному небу к зениту карабкались пепельно-серые тучи.
Справа виднелся краешек Ледяной Башни.
Было скользко: толстяк порой терял равновесие и цеплялся за мой рукав, чтобы не упасть.
Народ расположился плотно, в несколько рядов: мы успели втиснуться в передний,
аккурат между милиционером и бензопильщиком. Кто-то прихватил фонарики, и в
наступившей тишине все следили за желтыми кругляшами, которые стремительно носились по
крыше. Большая
...Закладка в соц.сетях
