Жанр: Научная фантастика
Виварий
...у? Зачем ей этот фарс с конференцией...? Потому, что
у оловяного солдатика кроме одной почки еще и нога одна...? Или она не солдатик, а бумажная
балерина, что боится сгореть в огне...? - академик с трудом сдерживал себя, чтоб не перейти в
гневе на жаргон, которому обучил его Спиркин.
- Она понимает, что вы неуязвимы, что бы ни творили... И прокуратура, защищая вас...,
странно звучит для русского уха "прокуратура защищает", станет спасать ценности, которые
нормальному человеку кажутся... сомнительными.
- Ей движет чувство мести, копившееся веками всем их дворянским родом, - устало
прошелестел Ковбой-Трофим, немного успокаиваясь.
- Насколько известно, у Лопухиных не было серьезных проблем с царствующими
домами России... Наоборот... А расстрелы и ссылки членов их семьи начались после
революции...
- Неважно! Я не собираюсь отвечать за ошибки и просчеты ЧК, НКВД... или как их
называли тогда! - Ковбой опять кричал, нервно перекладывая предметы на обширном
письменном столе, и Волошин подумал, улыбаясь в душе, что вещей на столе ему хватит еще
надолго...
- Вы разумный человек, Игорь... У вас высокое положение в обществе...
- У нее тоже, - перебил Волошин. - И ее, похоже, не очень интересуют старые
ошибочные убийства Чека.
- У вас высокое положение в обществе, - гнул свое Ковбой-Трофим. - Жаль потерять
его незаслуженно... Отговорите Елену Александровну... Она собралась на собственное
аутодафе и ищет хворост для пятничного костра... Хотите, чтоб я поджег?
- Нет! - искренне сказал Валошин. - Не хочу! Из-за этого я здесь... Она почти всю
жизнь считала, что вам принадлежала ее душа, а тело... просто доставалось в придачу... Теперь
она знает, что вы владели только телом..., потому ей не страшно... Может быть вы сами
найдете решение, способное остановить ее
- И не подумаю! - твердо произнес Ковбой-Трофим, и Волошин поверил, и
засобирался, гася сигарету, поправляя галстук и стряхивая несуществующие крошки с брюк,
стараясь делать все это одновременно...
- Простите, что отнял у вас столько времени, профессор Трофимов. - Волошин встал,
наконец, и двинулся к двери, забывая пожать протянутую руку...
Он взялся за ручку, судорожно пересчитывая в голове самые, казалось, безумные
варианты урегулирования и, по-прежнему ничего не находя, толкнул дверь, и услышал
спиной..., даже не услышал, а почувствовал негромкий шелест Ковбоевых слов:
- Скажите, через год я уступлю ей место директора Цеха...
Он повернулся: - На это она не согласиться...
- А чего хочет эта сука?! - заорал издалека Ковбой-Трофим. - Чтоб меня упрятали за
решетку?! В маленькое замкнутое пространство?!
- Ннет! Не думаю... Ей хватит вашего публичного позора...
Конфернц-зал Цеха был детищем Ковбой-Трофима, на которое он в свое время не
пожалел ни денег, ни сил... Круто спускающийся к функциональной сцене высоченный
амфитеатр на тысячу мест, с модерновыми креслами дорогого дерева из кожи со встроенными в
подлокотники пюпитрами и наушниками для синхронного перевода, огромными окнами из
поляроидного стекла, затемняющимися легко и быстро, дигитальной аудиотехникой,
компьютерными проекторами, совершенно потрясающим бестеневым освещением, будто зал
увешан операционными лампами, стенами, облицованными панелями из дерева ценных пород с
большими портретами выдающихся хирургов, писанных маслом неизвестным художником,
скорее всего с фотографий, в строгих широких и черных деревянных рамах, подчеркивающих
их заслуги и подвешенных на одинаково длинных шнурах..., массивным длинным столом
президиума на сцене, похожим на гигантский старинный сундук, набитый сокровищами, и
концертным роялем в углу с приподнятой коричневой крышкой в тон стенам, паркету и коврам
в проходах...
Все это великолепие странным образом оживало с появлением в зале Ковбой-Трофима,
который и в этот раз демонстративно скромно уселся за маленький столик на сцене с
переносной лампой и неизменным стаканом крепкого чая с грузинским коньяком, согласно
институтской легенде, в серебрянном подстаканнике.
Когда конференция заканчивалась и врачи, готовясь поскорее выбраться из зала, стали
подниматься, хлопая сиденьями кресел, и громко переговариваться, уже не обращая внимание
на сцену, Лопухина встала и двинулась вперед к трибуне с микрофонами. Она не помнила, как
шла по проходу почти из середины зала, встречая недоуменные взгляды, как увидала очень
близко враз посеревшее под зимним загаром лицо Ковбой-Трофима, говорившего что-то, и
попыталась улыбнуться неведомо кому, и не смогла, как остановилась возле трибуны, сбоку,
забыв о микрофонах, и глядя в зал, и по-прежнему не видя лиц, произнесла негромко, будто
себе самой:
- Я хочу сказать вам всем несколько слов...
Шум еще продолжался, но постепенно какая-то странная напряженность овладела всеми и
зал быстро затих... Он даже не затих..., он будто вымер...
Она стояла, как казалось ей, очень неловко и беспомощно оглядывалась по сторонами,
нервически переступая ногами, не находя места рукам, и одергивала пиджак, поравляла волосы,
думая к месту или нет, что иногда, чтоб услышали надо промолчать, и несколько раз открывала
рот в попытке начать, с ужасом понимая, что забыла подготовленный текст, кроме одной, как
казалось ей теперь, совершенно дурацкой фразы откуда-то из середины: "...Самый важный
плод человеческих усилий его собственная личность... Надо перестать бояться и
заискивать...", и еще одной, из Вавиловых интернетовских прибауток: "Ссорится с
Ковбой-Трофимом, все равно, что ожидать жалоб на качество парашютов", и увидела, как по
проходу к сцене движется Волошин и рядом Фрэт, будто привязанный к ноге..., и сказала
наконец:
- Похоже я заплатила за собственные ошибки... сполна, коллеги, а может больше... -
Она увидела, что Волошин присел осторожно в кресло, почти у самой сцены, забывая опереться
о спинку, а рядом, в проходе, аккуратно уложив зад на толстый ковер, устроился бигль, и оба
уставились на нее, тревожно и с надеждой, в ожидании обещанных действий, и тогда она
шагнула вперед, к краю сцены, и голосом, которым делала научные доклады, четко и внятно
произнесла, удивляясь появившейся из ниоткуда свободе и легкости:
- ...Потому хочу просить задержаться на несколько минут.. И вас..., - она обернулась к
Ковбой-Трофиму...
...Когда она кончила и посмотрела на Волошина, что почти победно улыбался,
поглаживая загривок Фрэта, прошло не более пяти минут, в которые она умудрилась втиснуть,
будто это библейские тексты, не столько обличения двойного менеджмента Ковбой-Трофима,
сколько новые правила и поведенческую стратегию в науке, хирургической трансплантологии и
бизнесе, способных обеспечить достижение совсем других целей, сулящих признание и
благополучие сотрудникам..., не учреждению под названием Цех, которое и без того давно уже
было самодостаточным..., и, вслушиваясь в звенящую тишину размышляющего
конференц-зала, забитого под завязку институтским людом, очень умным,
квалифицированным, ушлым и небедным из-за постоянно подносимых родственниками
гонораров в конвертах, тоже полулегальных..., поняла вдруг, что дорога, на которую звала,
совсем не так легка и понятна, как казалась из подвала Вивария, где лежала брошенная всеми
после бандитской нефрэктомии..., и еще Ковбой-Трофим за спиной, не проронивший ни слова
до сих пор...
Она оглянулась и напряглась в ожидании атаки, которой не последовало...
Ковбой-Трофим одиноко сидел за маленьким столиком с переносной лампой, беспроводным
микрофоном и стаканом густого темно-оранжевого чая в подстаканнике, и держал паузу..., так
мастерски, даже виртуозно, будто до прихода в Цех много лет прослужил во МХАТЕ,
прекрасно понимая, что каждая лишняя секунда тишины работает на него..., на его
сценический образ..., и прошлый, и создаваемый здесь и сейчас, прямо на глазах ошалевшей
институтской публики..., и наслаждался молчанием...
А когда понял, что надо встать и что-то сказать, было поздно, потому как зал, похоже,
принял решение, без дополнительных переговоров и консультаций, молча и быстро, тревожась
лишь предстоящим и почти соглашаясь с ним...
- Елена Александровна хороший хирург и организатор. - Ковбой шелестел, старался
наверстать упущенное, зная, что проигрывает, но упрямо шел вперед, будто вел на кабана на
давнишней зимней охоте в подмосковном лесу вседорожник свой, готовый биться до конца...
- И это не секрет для нас всех, присутствующих здесь..., как и не секрет, что она была
втянута в..., - он на мгновение замялся, стараясь подобрать наиболее мягкую
формулировку, - ...в незаконный оборот донорских органов, часть которых, как ни
прискорбно, прошла через отделения Цеха... Во всей этой сомнительной истории, которая к
счастью закончилась, для меня остается непонятным одно: зачем было убивать молодую
беременную женщину только ради того, чтоб имплантировать больному Рывкину..., человеку
сомнительной репутации... и пьянице человеческий зародыш...?
Зал удивленно и негромко загудел. Ковбой-Трофим встал, подавляя гул, уверенно и легко,
демонстрируя, что возраст - категория, давно укрощенная им, почти бессмертным
всемогущим директором Цеха, не только создавшим институт из ничего, на голом месте, но
обеспечившим всех их, сидящих здесь, учеными степенями, званиями и должностями, и
неплохими гонорарами, которым могут позавидовать хирурги многих, если не всех московских
клиник. Отпил из стакана с подстаканником темно-оранжевую, почти коричневую жидкость и
сказал:
- Мы все понимаем, как ей досталось... и что это стоило здоровья...
- Мне это стоило гораздо больше, - подумала Лопухина, но ничего не сказала.
-...и как она инстинктивно жаждет реванша, припоминая трагическую судьбу своего
клана, - продолжал директор. - Все этих сосланных на каторгу, в ссылку, невинно убиенных
благородных, хорошо образованных и когда-то состоятельных людей Лопухиных... Не станем
придавать значения словам... Надо время, чтоб она полностью восстановилась... физически...
Жить с единственной почкой очень тяжело, зная как легко любая банальная инфекция может
вывести ее из строя... А душевных сил у очаровательной Елены Александровны хватит на всех
нас, присутствующих здесь... Спасибо... Все свободны... Досвиданья...
А зал сидел..., молчал... и, похоже, не собирался расходиться...
Лето в этом году было приятным во всех отношениях, как гоголевская женщина, и не
хотелось думать, вспоминая Эзопа, что не всегда оно будет...
А Москва, неупорядоченными рывками без ритма и мелодики, становилась все красивее,
превращаясь из низкорослого купеческого города-подростка, а потом социалистически
образцового мегаполиса-героя с целой кучей орденов неизвестно за что и куда прикрепленных,
с редкими вкраплениями архитектурных шедевров, в одну из самых современных,
комфортабельных и привлекательных столиц мира. Так, наверное, разбивая скорлупу изнутри
появляется на свет в рванном джазовом ритме птенец... и становится центром вселенной..., или
собирает мальчуган редкостный трансформер, претендующий на уникальность..., как
галактика...
В это лето хаотично возводимые современные дома-стиляги с крышами-шапочками на
любой вкус и даже целые кварталы, независимо от предназначения и расположения, еще
недавно казавшиеся странно, даже вызывающе, эклектичными и бездарными в море
стандартных и убогих социалистических коробок-построек из под дешевых туфель, вдруг
начали выстраиваться в удивительно гармоничную чуть синкопированную мелодику
инновационных архитектурных форм, зазвучавших поразительно слаженно, торжественно и
величественно, и сразу возникло неизвестно откуда ощущение неизбывной уверенности в
собственных силах и больших денег, поселившееся в воздухе московских улиц и площадей, и
придающих почти сказочную прелесть всем этим Немецким слободкам, Чистым прудам,
Солянке, Цветному бульвару...
Фрэт теперь знал не хуже старожил-таксистов свой город и очень любил, гордился им и
понимал, и московские запахи стали такими же родными и близкими "до боли", как любил
повторять вернувшийся из ссылки одноглазый дворняга Пахом, на котором не стали делать
эксперименты в чужом институте, будто Москва - любимый Виварий, только что
отремонтированный, скорее выстроенный почти заново и с иголочки оснащенный
старательными американцами...
Кабинет Эйбрехэма с огромным окном во всю стену походил на офис, что расположены
обычно на Пятой авеню, а лаборантская, в которой ночами обреталась Слава, превратилась
почти в гостиничный номер с письменным столом, кожанными креслами и большим диваном с
дистанционным управлением - remote control, который настойчивый ветеринар нашел в одном
из нью-йоркских мебельных магазинов...
- Каждая лабораторная собака заслуживает отдельного номера, - говорил Авраам
Лопухиной по-английски на полном серьезе: русский ему не давался, кроме нескольких
матерных слов, которым научил его кто-то из служителей Вивария, произносимых с такими
искажениями, что понять кого он имеет... в виду было невозможно. Ветеринар постоянно
использовал Славу переводчиком и был счастлив этим, а она демонстрировала пострясающие
способности в английском, забывая окать, и теперь ее часто приглашали в Цех на синхронные
переводы и переговоры, и хорошо платили...
- Каждое лабораторное животное заслуживает отдельного номера в Виварии..., особенно
собаки! - говорил ветеринар. - К сожалению, мы не можем предоставить им подобные
удобства, даже в Америке..., но то, что мы сделали для них здесь... почти сделали... просто
замечательно. I get it up!
- Здравствуй, собака! - сказала Лопухина, косясь на телевизор Sony с картинкой
новостей CNN на экране, стоящий на полу, от которого только что отвернулся Фрэт, и уселась
удобно перед ним на высокую гигиеничную табуретку из нержавейки и толстого небьющегося
стекла-сиденья, и оглядела стены, тщательно отделанные веселым кафелем, и пол без
традиционных опилок, крытый неизвестным гладким материалом с многочисленными
отверстиями для стока воды... Просторные клетки из нержавеющей стали, зарешеченные
спереди крупной сеткой, стояли у длинной дальней стены друг на друге в два этажа. Их
конструкция была удивительно рационально и просто приспособлена для ухода за животными,
и запаха в помещении не было совсем, хотя в клетках находилось больше десятка биглей...
- Похоже, Абрам готов исполнять любые твои прихоти, собака. - Она нервно
улыбнулась. - Попроси компьютер тогда... и кресло-качалку, и беспроводные наушники..., и
закажи пиццу Maxima...
- Что-то случилось? - спросил Фрэт, втягивая в затрепетавшие ноздри запахи молодой
женщины, мгновенно проникаясь прочно поселившимися в ней отчаянием и тревогой, и
печалью, такой глубокой и беспросветной, что до дна не добраться, как ни старайся и не
копай...
- Фрэт! Ничего не происходит! Будто не покончил с собой доктор Спиркин в подвале
Третьяковской галлерее, не спился окончательно талантливый Митя Борщев, испугавшись
ответственности за легкомысленные связи с криминальным миром и работающий грузчиком
теперь в Универсаме, у меня по-прежнему две почки и не было выступления на пятничной
институтской конференции...
Она достала сигарету, закурила, нервно затянулась и автоматически, не думая и не глядя,
швырнула зажигалку в дальнюю корзину для мусора, и лишь потом, наблюдая за полетом,
почувствовала непривычную тяжесть в руке перед броском...
- Если что и происходит, то только плохое, Фрэт... Та безумная ночная пьяная прогулка
Рывкина с Митей холодной весной по ночному Соколу дорого обошлась ему... Похоже,
избыточные дозы алкоголя..., по его рассказам он выпил чуть больше литра водки, убили
зародыш, неприспособленный к подобным нагрузкам интоксикантами... Видимо, нежные
клетки эмбриона, несмотря на хорошее кровоснабжение, просто денатурировали, как
необратимо денатурируются белки под воздействием спирта... Он уже давно опять очень
старый и больной..., на постоянном гемодиализе... и я должна, наконец, решиться на
трансплантацию ему новой почки... В жизни бы не стало делать этого..., он он-то, как раз
заслужил...
- Почему у нас так устроено, Хеленочка, что все, даже самое хорошое..., гениальное
почти..., идет backasswards и уничтожается на корню...? Талантливые русские генетики до- и
послевоенных лет, что были тогда впереди всех, всего мира... Большую часть из них посадили,
многих растреляли, генетику обозвали лженаукой... Русский биолог Демихов в середине
прошлого века в Москве начал первым в мире получать в эксперименте реальные результаты
после пересадки органов..., даже головы... Хорошо, что не был врачем..., поэтому его не
принимали всерьез и не закрыли..., лишь объявили трансплантологию буржуазной наукой..., а
к нему приезжали учиться из заграницы те, кто позже стали признанными лидерами
клинической трансплантологии... Почти целый век в запасниках Русского музея в Ленинграде
парились картины гениальных русских художников двадцатых-тридцатых годов прошлого
столетия... А эксперимент с человеческим эмбрионом ты повторишь..., рано или поздно..., -
печально закончил Фрэт и, глухо стукнув о пол тяжелым хвостом, добавил: - Не думаю, что
сегодня многое изменилось..., скорее наоборот... Ты - предводительница... Меняй!
- Наши недостатки - продолжение наших достоинств, говорит умница Вавила,
черпающий мудрость в Интернете... Вот почему их так много... - Она посмотрела, не видя, в
окно, втянула в себя воздух Вивария и не почувствовала привычного мерзкого запаха мочи и
гнилого мяса, и улыбнулась удивленно и почти радостно, и сказала, подумав мгновение:
- А Волошин все больше напоминает мне Славкиного Авраама, увлеченного реновацией
Вивария по-американски... Следователь влюблен и счастлив безмерно, что заполучил меня
всю..., все тело, и до души ему почти нет дела...
- Значит неучтенные органы по-прежнему проходят через отделения Цеха? Я прав? -
Бигль снова стукнул о пол толстым хвостом.
- Проходят...
- Почему ты тогда не остановишь это?
- Я не знаю, какие из них криминальные... По документам все всегда в порядке: полный
кворум требуемых специалистов, включая юристов, присутствующих при констатации
мозговой смерти потенциального донора, даже письменные согласия родственников...
Выборочная проверка ничего не дает, а контролировать все подряд никто не позволит... А
главное..., - она замолчала, привычно погружаясь в болезненный пересчет понесенных утрат,
нереализованных возможностей...
- Что главное, Хеленочка?
- Главное...? Главное - Ковбой-Трофим! Заботливый, по-отечески внимательный и
демократичный, напрочь забывший все обиды, готовый притерпеть еще больше..., а под этим
всем..., знаю, будто сам рассказал по секрету, единственное желание, поглотившее его
целиком, ради которого, похоже, и живет теперь: изъять оставшуюся почку мою... Не выдрать
по-бандитски с корнем, а удалить... умело и артистично..., и тогда мне конец... Даже если
вдруг найдут, как в прошлый раз, экстренную пересадку делать никто не станет... Пока он в
Цехе все будет идти как всегда..., как было..., backasswards..., включая правительственные
награды, визиты в Кремль, Парламент, Белый Дом, заграницу... А все, что наговорила...,
наобещала тогда сотрудникам Цеха на пятничной конференции остается нереализованным
всуе... Нельза совмещать эффективную хирургическую службу с душевным разнобоем и
склокой среди сотрудников... Интриги - сила слабых, говорил Шекспир. Он знал толк в таких
делах... Провалиться сквозь землю - самая легкая кара для меня сегодня...
- В неразумный век разум, выпущенный на свободу, губителен для его обладателя, -
произнес Фрэт, разглядывая голое тело Лопухиной под халатом и солдатскими трусиками с
майкой, маркированными знакомым US Army... -К сожалению, не знаю кто сказал... То же
можно относится и к справедливости.
- Фрэт! - улыбнулась Лопухина. - Ты опять больше озабочен моей промежностью,
чем проблемами и душой... Не втягивай в себя так сильно воздух окрест... Мне хватит
Волошина и его рассказов про преданную службу президенту-государю... Ты стал совсем
русским..., just the new Russian, которому до фени чужая жизнь... Хочешь, куплю тебе
кресло-качалку и беспроводные наушники, чтоб слушать передачи BBC...?
- Купи! - согласился Фрэт. - Хотя новости CNN меня вполне устраивают. А еще
смотрю мой любимый Первый канал, всякий раз удивляясь второй древнейшей профессии,
которую у нас теперь путают с первой..., а еще оскопленный НТВ, то ли с золотым зубом
глубоко во рту, то ли с глубоко запрятанной фигой в кармане...
- Что делать? - спросила она, стараясь показать, что не ждет ответа и готова искать его
сама.
- В тебе есть главное, Хеленочка: ты знаешь, как надо..., а справедливость и долг..., и
готовность притепеть достались по наследству вместе с редкостной четвертой
резус-отрицательной группой крови... Ты предводительница..., гугенот-реформатор... В суете
отделенческих забот и вялотекущей войны с Ковбой-Трофимом ты стала забывать об этом...
God helps those who help themselves.
- No, Frat! These things gripe my sole... I'm still in a jam..., just shit out of luck...
- Get the lead out of your ass and do what you need!
- Frat! You are the best...
Каждый вечер Фрэт спускался в подвал Вивария будто на дежурство: что-то гнало его
туда... Он сидел два-три часа, втягивая в ноздри еще витавшие в воздухе запахи беды,
приключившейся с Еленой Лопухиной; беды, которой обычный человек противостоять не
может, а потом возвращался к себе. Через несколько дней он понял, что ищет встречи с
Ковбой-Трофимом, и уверенность, что тот рано или поздно придет, крепла, но Ковбой не шел...
Фрэт сидел, уложив зад на лапы, разбросав хвост, и привычно полемизировал с собой,
путая понятия, беспричинно причисляя себя то к американцам, то к русским, то становясь
собакой..., и в этом бессистемном водовороте размытых терминов его самурайский разум,
способный видеть и постигать одновременно, чувствовал себя уверенно и свободно...
- У них... Нет..., у нас.. только два класса: очень богатые и бедные очень...
Чиновники-шарпеи и голубые олигархи-доги, как Билл, обучающие дворняг-бедняков Пахомов
выстраиваться в бесконечные трубопроводы, транспортирующие заграницу сырье... И нет
буржуазии..., надежной и прочной, как бигли, на которую можно опереться... Власть с очень
богатыми и беднота никогда не станут опорой: все равно, что опираться одновременно на
белочку и слона...
- Недавно нам привезли дюжину биглей из Питсбурга, штат Пенсильвания..., -
вспомнил он. - Сильных и смелых, с прекрасной наследственностью, чтоб размножались,
давая начало среднему классу... А мы сунули их в зловонный собачник и стали кормить
отбросами с институтской кухни, и бездарно оперировать, как прооперировали Лорен... и
меня...
- А интеллигенция российская...? Разве это не бигли..., не средний класс? - подумал
Фрэт и увидел за тяжелой металлической дверью Ковбой-Трофима, сующего ключ в замочную
скважину..., и успел сказать: - Нет!, - и встал, и двинулся к дальней стене, где оставались
старые функциональные кровати из клинических отделений Цеха вперемежку с матрацами в
потеках застарелой мочи, и присел там на задние лапы, вытянув хвост в струну.
По тому, как войдя Ковбой-Трофим уверенно нашел в темноте выключатель и зажег
бестеневую операционную лампу над столом с цифровой видеокамерой, Фрэт понял, что здесь
он не впервой. А тот подошел к столу, постоял, провел рукой по стальным поверхностям,
функционально разделенным на сегменты, перемещающиеся по желанию во всех плоскостях
пультом дистанционного управления, и неожиданно легко взобрался на стол, обхватил руками
согнутые в коленях ноги и положил на них голову, как Лопухина, и затих...
Фрэт поежился в углу, а потом двинулся к операционному столу и сел перед
Ковбой-Трофимом, глухо стукнув хвостом о пол и выжидательно посмотрел. А тот совсем не
удивился, будто знал все про Фрэта и про дежурства его вечерние в подвале, и сказал ему или
себе..., не понять:
- Плоть дряхлеет, а сила душевная нет, и влияние растет и известность, и здесь, и
заграницей, а может даже и в Цехе...
- Ну в Цехе, вряд ли..., - отреагировал Фрэт. - Слишком много зла причинили и
скрывать это стало почти невозможным..., даже если Прокуратура оберегая возьмет над вами
тотальное шефство... или о депутатском мандате похлопочет...
- Что ты себе позволяешь? - несильно удивился директор. - Разве может прибывшая
из Штатов собака, даже такая инбредная и чистопородная реплика, как ты, судить о зле... или
добре здесь, в России...?
- Не думаю, что принципы добра и зла сильно коррелируют с географическими
терминами, - сказал бигль. - Библия, которая впервые рассмотрела и оценила эти понятия,
даже если полагать, что в ней представлено мнение лишь одной стороны, воспринимается
одинаково на всех континентах уже много сотен лет...
- Ты считаешь все мои звания, должности и награды незаслуженными? - спросил
Ковбой-Трофим, будто сидел со старым приятелем в маленькой домашней кухоньке под
Саратовым и пил водку из фаянсовой чашки для чая, закусывая яичницей и бутербродами с
докторской колбасой...
- Не знаю...
- Попробавал бы приехать в Москву молодым зеленым врачем и стать тем, что я есть
сейчас..., без связей, нужных знакомств, влиятельных родителей...
- Вам был дан Богом удивительный хирургический талант, который просто пер из вас...
Не заметить его мог только слепой, и то, если в темных очках..., или глухой, что в наушниках
Sharp...
- Видишь?! - оживился директор, но со стола не слез. - Я всего добился сам... Своей
головой, руками...
- ...и пенисом, - хотел добавить Фрэт, но промолчал, а Ковбой продолжал, словно
некролог читал или получил последнее слово на суде и спешил произвести впечатление на
присяжных...
- Я постоянно тренировал пальцы игрой на скрипке, сшивал простыни хирургическими
иглами, зажатыми иглодержателем, прошивал и перевязывал в трехлитровой банке с помощью
инструментов куски ткани, отрезанные от собственного пальто..., сидел ночами в морге, изучая
доступы к органам и сосудам...
- Надеюс
...Закладка в соц.сетях
