Жанр: Научная фантастика
Виварий
...ужили бесстрашно, замерев над головой в
полете, цепляясь за ватник, усаживаясь на края ведра, оживая внезапно после долгой зимней
заторможенности, даже норовя спариваться на плехач девахи...
Эйбрехэм, в ярком горнолыжном наряде и больничных суконных тапках без задников,
похожих на лыжи охотников-чукчей медленно двигался в сторону Вивария, слегка опираясь на
Станиславу, голова которой иногда появлялась из подмышки гиганта, а впереди невозмутимо
сдержанно, как подабает настоящему английскому джентелмену, уверенно вышагивал Фрэт,
будто указывал дорогу, и лишь изредка оборачивался, чтоб контролировать события и
дистанцию...
- Митя Борщев, - журчала по-английски Слава, вымуштрованная Фрэтом, - ушел от
нас... Заявление написал..., сам... Станет служить в хайпермаркете на Соколе... у метро...
грузчиком похоже... Тамошние девки-продавщицы в восторге... С Рывкиным, слава Богу, все в
порядке..., по пока не выписыват..., наблюдают.
Она вдруг остановилась и стала печалиться, позабыв на мгновение раненного бойфренда,
проникаясь, может, впервые, мыслью о несправедливой и жестокой Митиной судьбе и
дурацком его уходе..., а потом, внезапно веселея и возбуждаясь от огромного Абрамова тела,
завидела вдруг сквозь пуховые пластиковые доспехи гигантский пенис, непохожий ни на что,
примятый вместе с яичками-теннисными мячами тугими прорезиненными трусами, под
которыми парились и прели, готовые в любой момент к мощному марофонскому забегу,
который уже не остановить, и стала стараться ненароком коснуться ветеринаровой плоти.
- Ремонт в Виварии еще не начинали, миленький мой: тебя ждут... Лечащий врач
говорит, через неделю сможешь начать ходить по палате... - Она громко рассмеялась, заражая
смехом негра, представляя, как удивился бы строгий маленький доктор со второго этажа Цеха,
где лежит ветеринар, завидя его, направляющимся в собачник, и спросила бездумно: - Почему
ты молчишь все время?
- Не знаю... - Негр посмотрел на Фрэта, ожидая помощи, но тот, занятый собой, часто
и сильно, будто любимый наркотик, втягивал в ноздри весенний московский воздух, пыльный и
ветренный, немного монотонный и скучный, с привкусом нищего бытия, стекающего из
открытых форточек и дверей подъездов близлежащих домов, забегаловок, дешевых
магазинчиков, сопровождающего пешеходов, привычно спешащих неведомо куда, чтоб
усесться поскорее в маленькой убогой кухне небогатой квартирки или конторы или цеха....
Фрэт вдыхал с удовольствием выхлопы старых автомобилей без катализаторов,
поглощающих угарный газ, запахи дешевой больничной еды, лежалых листьев, переживших
почти бесснежную зиму, непахнувших ничем подснежников, которые вот-вот должны были
появиться в парке... Однако теперь эти запахи все чаще прерывались всплесками хорошо
кондиционированных помещений с дорогими отделкой и интерьером, ухоженным персоналом в
новостройках вокруг, высоких и престижных, рассчитанных на биглей - будущих богатых и
благополучных российских средних граждан..., умных и предусмотрительных..., готовых
постоять за себя и свое добро..., и публика, двигающаяся по улицам, несла с собой запахи
дорогой одежды, одеколона, мыла..., и он искренне радовался, будто настоящий московский
старожил, и доля его стараний в наметившимся прогрессе, не многим ниже, чем у некоторых
уважаемых в городе людей... Фрэт вдруг остановился и спросил себя удивленно: - С чем ты
сравниваешь нынешнюю московскую окраину, бигль...? С богатым Питсбургом, штат
Пенсильвания...? Пару лет назад здесь теснились ларьки с несъедобной пищей, бесполезными
лекарствами-дженериками и такой же неносимой одеждой и прочей копеечной ерундой... А
случалось и убивали...., мочили порой и также часто, как теперь драят за день полы и стены
подземных переходов на Соколе..., - и он двинулся дальше, наслаждаясь Москвой, обществом
Авраама и Станиславы, тащившихся сзади, и Елены Лопухиной, поправлявшейся после
бандитской нефрэктомии в своем кабинете, куда старательный Вавила распорядился перенести
функциональную кровать..., и казалось, что никогда не был так счастлив, как сегодня..., и
вдруг учуял привычный запах беды, нерешенных проблем, канцелярский дух, что исходил от
следователей, вражеский запах Ковбой-Трофима, а потом все затмил запах предстоящего
ремонта Вивария... и оглянулся, чтоб посмотреть на Эйбрехэма и соразмерить его возможности
с будущим renewal...
- Мы не станем делать ремонт, Фрэт, - неожиданно произнес негр, читая мысли
бигля. - Легче выстроить новый Виварий, легкий и современный..., а здание отреставрировать
и продать... Может по московским меркам Виварий не относится к памятникам архитектуры,
но в Питсбурге, штат Пенсильвания, откуда мы оба родом, выстроилась бы длинная очередь из
местных богачей, чтобы пожить в таком доме...
- Администрация Цеха настаивает на ремонте, - сказал бигль. - Знаешь ведь...
- Знаю. Поэтому сохраним целостность здания только снаружи, а внутри поменяем все...
- А деньги? - Фрэт втягивался в дискуссию, привычно забывая про миссию свою
служить людям в хирургических опытах, а не обсуждать стратегию ремонта Вивария..., но
продолжительное пребывание в Москве, непохожей ни на какой другой город мира, делало
свое: он все больше становился человеком из будущего российского среднего класса.
- Деньги дадут американские фонды..., общество защиты животных... Это моя забота,
бигль. Понял?! - И поворачиваясь к Станиславе, выздоравливая на глазах и чувствуя в себе
нарастающее сексуальное желание, с которым пока удавалось совладать, Авраам сказал: - Мы
должны поскорее жениться, дорогая, чтоб легализовать надолго мое пребывание в Москве и
получить должность заведующего Виварием, как обещала госпожа Лопухина...
- Я готова, миленький! - сказала Станислава. - Прям сейчас. Поехали! - В таком
виде? - удивился негр и посмотрел на суконные больничные тапки.
- У нас очереди в ЗАГС, - сказал Фрэт назидательно, будто осуждал ветеринарову
поспешность. Ждать надобно...
- Как бы опять чего не стряслось с нами всеми. - Негр посмотрел на Славу в поисках
поддержки, а она, готовая заранее согласиться со всем, лишь послушно кивала головой,
неслыша и не понимая о чем они, потому что видела, хоть и в тумане пока, огромные
Авраамовы гениталии, наливающиеся силой, выпирающей через тугие прорезиненные плавки,
набитый гагачим пухом пластиковый комбинезон и такую же куртку-парку...
Они не помнили, как добрались до пустого Вивария, как вошли в лаборантскую, где
обреталась, дежуря по ночам, Станислава и где впервые почувствовала в себе не привычный
студенческий пенис, но громадный ветеринаров член, заполнивший ее всю..., без остатка..., и
удивлялась, что могла еще дышать тогда... в тот первый раз...
Она судорожно сдирала с себя одежды, недоуменно поглядывая на Фрэта, который не
собирался уходить, готовясь смотреть, как занимаются люди любовью: бесстыдно и громко,
необычайно возбуждающе и красиво, импровизируя на ходу, и казалось, будто делают что-то
самое важное в жизни, не терпящее отлагательства, сильно будоража собачьи душу и тело, и
уселся на всегда мокрый и грязный пол...
А Станислава, сбросив одежду и натянув опять сапоги, чтоб не мерзли и не пачкались
голые ноги, забывая задернуть застежки на них, отчего голенища некрасиво, но удивительно
сексуально волочились за ней, и оглядывая и невидя почти Авраама в горнолыжных доспехах,
лишь чувствуя, как рвется наружу его плоть, принялась судорожно искать там привычную
молнию и не находила, и терялась, и переступала неуверенно ногами, выпадая стопами из сапог
и подворачивая каблуки, пока вдруг не почувствовала, как прошуршал, отброшенный кем-то
стеганный перед комбинезона и могучие руки рывком приблизили ее и приподняли, и где-то
там вдалеке, на полу, остались сапоги с раздернутыми молниями, и она воспарив, рефлекторно
обвила ногами бедра, а руками шею..., и все еще не открывая глаз, словно боясь чего-то,
увидала вдруг себя на корте, где была несколько раз с Еленой Лопухиной, наблюдая с
восхищением за удивительной, непохожей на другие, прекрасной игрой, в которой главное не
сила удара, как говорила мастерица-доктор, но работа тела и ног, и прикоснулась слепая к
Абрамовым гениталиям, распаренным и дымящимся в холодном воздухе лаборантской, и
перемещая пальцы ощутила неожиданно под руками вибрирующую, как после удара тенисную
ракетку с гигантской ручкой, готовую отразить приближающийся мяч, и стала погружаться с
головой в увлекательную игру, представляя себя то ракеткой, то мячем, с наслаждением
несущимся над кортом, то игроком, прямо на ходу набирающимся опыта-мастерства...
В дергающейся вместе с телом голове Станиславы мелькали быстротечно картины их
скромных сексуальных игр-импровизаций в больничной палате, когда ей удавалось незаметно
переместить руку свою под серое больничное одеяло с коричневыми полосками в голове и
ногах, и, контролируя боковым зрением дверь в корридор, высвободить ненадолго из тугих
трусов взапретую Авраамову плоть, которая чуть помедлив, отряхивалась, будто хомячек и
начинала расти: сначала медленно и плавно..., а потом вдруг взрываясь твердела, превращаясь
из хомячка в свирепого кабана, рвущегося напролом через чащу..., как рвется он сейчас в нее...
В короткие мгновения просветления в памяти, колеблющейся в такт сильным ударам,
всплывали с трудом незнакомые термины: гейм... сет.. тай-брейк..., до или после которых
должны были следовать паузы в игре, но которые почему-то не наступали, пока вдруг не
вспомнила и не сообразила, что лечащим врачем прописан ему строгий постельный режим..., и
сразу остановилась, трудно дыша, и постаралась опуститься на землю, чтоб высвободить руки и
погладить шероховатую кожу щеки, и опустилась, встав на цыпочки, и двинула осторожно руку
в вниз, к паху, и извлекла из себя Абрамово естество, и осталась стоять в нерешительности с
закрытыми глазами, пытаясь нащупать сапоги и боясь увидеть то, что так восхитительно долго
и мучительно приятно пребывало в ней, как в тот, самый первый раз... в этой неухоженной
комнате, похожей на Петропавловский равелин, про который рассказывала Лопухина...
Она помогла Абраму привести себя в порядок, посмотрела удивленно, как долгой
струйкой вытекает из нее негрова сперма, споро влезла в одежды Елены Лопухиной, которые
носила теперь почти постоянно, сумев похудеть до размеров столичных манекенщиц, и
удивилась не найдя в помещении Фрэта.
Где ты был? - спросила она, когда бигль появился в дверях.
Он помедлил, размышляя, и сказал:
- Мне теперь стыдно смотреть на это, хоть и хочется... Я зашел в помещение к биглям...
Лора увидела и сказала: "Come through. We miss you, Fret!You are beginning to forget that you're a
dog only...". Я теперь редко бываю там... Больше в Цехе: у Хеленочки в кабинете..., у вас с
Авраамом в палате... Нам пора возвращаться... К Хеленочке сейчас приедет Волошин...
Знаете, как теперь она ждет его? - тоскливо спросил Фрэт, и они оба поняли, что отвечать не
надо, потому что бигля она так никогда не ждала и не радовалась приходу... Даже в тот
единственный раз, когда нашел ее в подвальной операционной на столе...
Они не особенно удивились, когда дверь лаборантской отворилась и в помещение вошел
Ковбой-Трофим, сопровождаемый двумя замами своими: по хозяйству и строительству, и
уставившись на негра спросил по-русски, медленно поворачивая голову к Станиславе, понимая
почти сразу, что занимались они здесь любовью:
- Разве ему разрешили ходить, милочка..., и так далеко?
- Он в порядке, Глебваныч! - сильно краснея и робея ответила лаборантка, впервые
видя близко всемогущего директора Цеха, и набираясь смелости и странного желания
поделиться с ним всем, что знает и любит, забыто проокала неожиданно для себя: - У
Ленсонны, что прооперировола его, рука легкоя очень токая... и теперь но нем зоживоет все,
кок но собоке..., - и посмотрела на Фрэта, довольная заявлением своим.
Но Ковбой-Трофим не стал реагировать ожидаемой улыбкой и подбадривать ее, а строго
произнес: - Хорошо! Значит он сможет приступить к исполнению обязанностей через
неделю... Попроси его позвонить в Питсбург..., и переходя на английский, и обращаясь к
Аврааму, забывая про своих замов, замерших молчаливо за спиной, не всегда легко подбирая
слова, сказал:
- Технический проект ремонта Вивария готов и подписан всеми сторонами... Ваша
миссия... дружище состоит в чисто менеджерских функциях: станете присматривать за
качеством исполнения... Можете быть уверенны, некоторые ваши советы, как и опыт, мы
обязательно учтем... - Ковбой говорил слишком официально, будто выступал прилюдно или
интервью давал, а не стоял в грязной комнатке, задрав голову, чтоб видеть целиком негра,
только что занимавшегося любовью с его лаборанткой, и было заметно, что в речи своей
использовал выученные стандартные формулировки, отчего Абрам легко въезжал в текст...
Негр помедлил немного и ответил ему, широко улыбаясь, стараясь говорить помедленнее,
без жаргона:
- Прежде, позвольте поблагодарить вас и ваших сотрудников, уважаемый доктор
Трофимов, что спасли мне жизнь... Удивительное умение..., а институт ваш..., - тут он не
смог удержаться и добавил несколько слов на жаргоне, заставив академика удивленно
повернуть голову к Станиславе.
- "Big deal! I get it up!", - повторила Слава, - зночит..., это... ну... "Цех наш просто
выше всяческих похвал ".
- Мой патрон, доктор Хьюз, побывавший здесь, считает, что лучшим решением стала бы
тотальная перестройка Вивария, продолжал настойчиво Авраам. - Он готов через
соответствующие фонды предоставить дополнительное финансирование. Надеюсь, он успел
обсудить эту тему с вами по переписке и телефону. - Абрам закончил и гордый посмотрел на
Станиславу.
- Хорошо! - сказал Ковбой-Трофим уклончиво. - Спустимся в подвал..., где вас
ранили...
- А там и у Ленсанны почку бондиты... вырезоли..., а до того она запертоя в той же
ихней опероционной Обрашку прооперировола, от смерти спосая... - Осмелевшая Слава
демонстрировала осведомленность, стараясь подчеркнуть заслуги Лопухиной, которую теперь
не просто обожала..., боготворила...
В операционной, несмотря на холод, стоял тошнотворный запах долгого пребывания
человека, лишенного привычных удобств; на полу, углам - окровавленный перевязочный
материал, шприцы, сдвинутая к операционному столу дорогостоящая медицинская аппаратура
и повсюду резиновые пробки от бутылок с внутривенными растворами и антисептиками...
Ковбой-Трофим нагнулся, поднял с полу несколько пробок, оглянулся мимолетно в поисках
мишени и почти негляда послал пару в дальнее эмалированное ведро, механически, не стараясь
особенно попасть и не целясь, так стряхивают снег с пальто или крошки со скатерти на столе, и
тут же забывая об этом, подумал:
- Старею... и величие, похоже, испаряется, и приказы не исполняются: сначала Елена...,
теперь Толик, сукин сын..., и, не оборачиваясь, бросил замам:
- Распорядитесь, чтобы всю дорогую аппаратуру отсюда перенесли в Цех, пока не
растащили... - Потом повернулся к Фрэту и спросил по-английски: - How did you find her,
Frat?
- I'm a dog, sir..., a hunting dog... - и, переходя на русский и садясь перед
Ковбой-Трофимом на задние лапы, добавил: - Проведя здесь почти неделю после
нефрэктомии..., которую делали кое-как..., совсем одна..., без еды, перевязочных материалов и
лекарств, питьевой воды и одежды...., и выжив вопреки всему, она стала... гугенотом,
реформатором... смелым и непримиримым ...
- Что?! - заорал академик, перебивая Фрэта, не вьезжая в его конфессиональную
терминологию. - Что за вздор, охотничья собака?! Какие гугеноты?! Что, ей смелости не
хватало раньше?! На троих было... Понял, лабораторное животное...? - Он постепенно
успокаивался.
- Как иначе должен вести себя неверующий с Богом? Она тоже удивлялась, сэр...
Однако в одиночестве каждый видит в себе то, что он есть на самом деле... К счастью, доктор
Лопухина унаследовала от своих предков не только достоинство и светлый ум... У нее
невероятная сила духа, трудолюбие и вера... в себя... Понимаете? Она изменилась, сэр!
Поменялась...
- Что ты хочешь этим сказать? - терясь произнес Ковбой-Трофим.
- Ничего... Только, что сказал, сэр... В одних религиях почитают палачей, в других -
мучеников... Она другая... Гугенот-реформатор... Это про нее в Новом Завете: "Разве не
знаете, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду. Так бегите, чтоб
получить...".
- Куда она собирается бежать? - настороженно спросил директор Цеха, странно
взвинченный и утомленный обстановкой подвала, речами бигля, сеящими смуту в душе,
смертью Толика Спиркина, раненным американцем, совершенно неуместным здесь,
Лопухиной, выздоравливающей в своем кабинете после криминальной нефорэктомии..., всем
этим весьма сомнительным и дурно пахнущим флером последних недель: со следователями,
кабанами, бессмысленной и обременительной поездкой в Сызрань...
- Господи! - подумал он, взвинчиваясь еще больше: - Этот бездарный и опасный
список безграничен!
Прошло две недели. Цех жил привычной жизнью большого научно-исследовательского
хирургического центра, помешать отлаженной, изматывающе-напряженной сверх всякой меры
работе которого не могло ничего: ни ежедневные серии операций на всех этажах, ни
реанимация с интенсивной терапией послеоперационных больных, простых операций здесь
просто не делали, ни строгая селекция пациентов для госпитализации, ни обследования,
исследования, обходы, обсуждения, отделенческие и общеинститутские конференции..., ни
приемы иностранных делегаций или визиты следователей...
Была однако и другая жизнь, невидимая и неизвестная большинству, не менее
напряженная, опасная и изматывающая, чем в операционных..., обусловленная не столько
обилием скопившихся пробем, сколько отсутствием механизмов их решения... И эта вторая
жизнь почти замерла, подвешенная обстоятельствами, и копилась только силой,
безысходностью и отчаянием, будто шарпей, застигнутый врасплох перед прыжком...,
раздумывая то ли в горло вцепиться кому, то ли из ружья пальнуть, что за спиной маячит, или
чтоб марши бравурные братанов-композиторов Покрассов прозвучали окрест, созывая к конной
атаке на супостата...
- Хошь, всю правду-матку выложу, как на духу, Ленсанна? - загадочно улыбаясь,
Вавила уселся в удобное кожанное кресло для почетных гостей, и высоко задрав на колено, как
в американских фильмах на DVD, босую ногу в дранном сандале, не дожидаясь ответа,
продолжал: - Ковбой-Трофим вызывал..., - и задумался, покачивая стопой и делаясь
серьезным.
- Знаешь, что предложил наш любимый академик-геронт с Андреем Первозванным на
шее? - спросил он, неведомо когда перешедший с ней на "ты" и томящийся потому в
ожидании, что его одернут сторого или скажут привычное: "Колись, Вавила!".
Однако Лопухина не реагировала, белея все еще серым после подвала лицом, несмотря на
внутривенные вливания жидокостей, витаминов, плазмы, белков ... и загар, который получала в
отделении физиотерапии.
- Он предложил возглавить работу..., - Вавила напрягся, демонстрируя интенсивную
работу мысли, - по исследованию, поиску и привлечению альтернативных источников
донорских органов... - Помолчал и добавил: - В статусе руководителя отдела Цеха...
Растрогал меня до оргазма... - Он замолчал и погрузился ненадолго в детали недавней
встречи с директором Цеха, в реальность которой до сих пор верил с трудом...
Вавила был в кабинете Ковбой-Трофима всего один раз до этого и привычно
ошарашенный, как каждый, побывавший здесь впервые, судорожно искал глазами директора,
путаясь в нагромождениях стеллажей с конской сбруей, доспехами американских ковбоев,
множеством картин и фотографий по стенам, столами большими и малыми со стульями и
креслами, и садом с гомонящими попугаями у дальней стены... Невысокий и щуплый
Ковбой-Трофим просто терялся в здоровенном ангаре.
- Проходите, Владимир Викторович! - сказал откуда-то издалека Ковбой и Вавила стал
нервно топтаться у входа, оглядываться в поисках второго посетителя, и не находил, и от этого
терялся еще больше и не двигался с места, сильно стресанутый антуражем небожителя...
- Здравствуйте, Владимир Викторович! - Ковбой-Трофим шел к нему с протянутой
рукой...
Только тут Вавила сообразил, что это он и есть Владимир Викторович. - Может, он еще
и фамилию мою знает, - шалел Вавила, пытаясь безуспешно вспомнить ее и испытывая
незнакомые доселе восторг и страх, будто поставил в рулетке на кон все, что было, и знает уже,
нечеловеческим знанием каким-то, что выиграл, хоть шарик подпрыгивает еще на
замедляющемся диске...
- Мне кажется, голубчик, вы засиделись в Отделении Елены Александровны..., -
Ковбой вопросительно смотрел на него, в ожидании реагажа, но сильно стресанутый Вавила
предпочел за лучшее промолчать. Ему казалось, он на приеме у архангела и сейчас за спиной
победно протрубят трубы, прославляя его неведомы пока заслуги. Он сидел неподвижно,
подавляя отчаянно ежелание поглядеть по сторонам и трубы протрубили голосом директора
Цеха:
- Хочу предложить вам новую интересную работу..., творческую почти... Уверен
справитесь...
- Ты согласился? - спросила Лопухина, возвращая Вавилу в свой кабинет, и
внимательно посмотрела на него, и забеспокоилась, и стала расхаживать, поглаживая черех
халат послеоперационный рубец в боку.
- Н-ну... почти..., - стал мяться Вавила, стараясь по выражению лица понять, чего
хочет эта всегда странная немного, загадочная, непредсказуемая женщина, восхитительно
прекрасная и желанная, что держит его то ли за придурка, то ли за один из книжных шкафов,
что стоят рядами в ее кабинете..., и понимая, что не угадать, добавил, переходя на привычное
"вы": - Сказал, что посоветуюсь с вами...
Она дернулась телом несильно и подошла к нему: - Ты поступил опрометчиво, если без
мата... Понимаешь...? Струсил..., переложив опять ответственность на меня... Ковбой
предлагает тебе место доктора Спиркина...
- Ничто так не способствует душевному спокойствию, как отсутствие информации,
ответственности и собственного мнения, - стал привычно дурачиться Вавила. - Да, грешен,
труслив, необязателен и почти без принципов... Зато в меру честен, исполнителен и предан до
гробовой доски, и влюблен в вас, как влюблены все вокруг, даже тот второй придурочный
следователь из Богульмы в очках с толстыми линзами... - Он стал серьезным: - Сами
решайте! А иначе за что Фрэт зовет вас предводительницей?
- Все равно делать выбор тебе придется самому... Я лишь попробую сформулировать
альтернативы... - Она уселась на стол, чуть разведя колени и оттянув назад плечи,
демонстрируя полюбившееся после операции нижнее белье с эмблемой вооруженных сил США
- плотные серые майку и трусы, но сразу спохватилась и аккуратно закрутила ноги штопором,
чтоб не отвлекать Вавилу:
- Во-первых, можешь отказаться... и все останется, как было... полулегально... Однако
Ковбой-Трофим постарается надавить...
- Он уже надавил. Сказал, что с сентября здесь в Отделении мои услуги в качестве
научного сотрудника вряд ли понадобятся, - встрял печально Вавила.
Она не обратила внимания на его реплику и продолжала:
- Далее..., во-вторых, значит: ты соглашаешься с его предложением и начинаешь
заниматься поиском альтернативных источников донорских органов для Цеха. Стараешься и
потеешь от усилий, как доктор Спиркин и его молодцы..., и потрошишь где-то на стороне, в
подвале Вивария уже нельзя, доноров, доставляемых другими молодцами, более
организованными и жестокими..., хотя спиркинские не на много лучше... или хуже...
Она задумалась, легко соскользнула со стола, подошла к окну и услышала полный
сожаления или надежды громкий Вавилин вздох за спиной, а потом и текст:
- Если правильно понимаю, этот второй научный формат, грозит сумасшедшими
бабками... всем нам...
Она опять не стала реагировать и продолжала, глядя в окно:
- ...и все идет привычным чередом, как шло всегда, как еще месяц назад... Согласиться
на эту роль и не делать того, что ждут, нельзя... Себе дороже. Get the drift?
Теперь молчал Вавила, разглядывая отросшие ногти на босой ступне и борясь с
отчаянным желанием почесать между пальцами, а потом увидел узкую прямую спину
Лопухиной у окна и сказал неожиданно для себя: - I've got it by heart. А третий..., что
считаете правильным самым...?
Она повернулась к Вавиле, помедлила, уселась боком на подоконник и строго сказала:
- Ты соглашаешся с предложением Ковбой-Трофима...
- What are you driving at? - удивился Вавила. - Только что вы говорили...
- Ты согласишься с предложением Ковбой-Трофима, - повторила Лопухина тоном
строгой учительницы русского языка и литературы, - и станешь старательно заниматься
поиском альтернативных донорских органов на стороне..., и доставлять их в Цех...
Она увидела, как обрадованный Вавила резво встал с кресла и двинулся к ней, улыбаясь и
готовясь произнести одну из своих коронных шуток, прославляющих ее красоту и ум..., и
спеша выложить главное, и понимая, что не успевает..., и что сейчас в приступе благодарности
он перебьет, не дослушав, и станет говорить глупости, и развивать эту идею дальше, сказала
отрывисто и резко:
-Под присмотром Прокуратуры!
Он сразу понял, про что она и остановился растерянный, стирая с лица улыбку и гримасу
благодарности, и пробормотал невнятно:
- Избыток ума и есть его недостаток... В Прокуратуру позвонят и скажут:
"Ковбой-Трофим выше всяческих подозрений и похвал, потому что он Ковбой-Трофим...". Его
к тому же зовут в Политсовет Единственной России...
Он вернулся к креслу своему, сел, положил ногу на ногу, взял в пригоршню голые пальцы
стопы, будто собрался потереть их, и громко спросил оттуда:
- Вы мстите Ковбою за почку свою?
Лопухина растерялась: - Ннет... Не думаю... Знаю одно: неучитываемые донорские
органы не должны трансплантироваться хирургами Цеха... Этого не добиться, не убрав
Ковбой-Трофима... В этом вижу миссию свою... Если хочешь и можешь... помоги.
- А если нет? Вы предлагаете мне внезапно научит
...Закладка в соц.сетях
