Жанр: Научная фантастика
Виварий
Сергей Чилая
Виварий
"Чилая С. Виварий": ОЛМА-ПРЕСС Звездный мир; 2004
ISBN 5-94850-303-8
Аннотация
"Серая" трансплантология стала главной темой романа "Виварий". Талантливые
хирурги, поверив в собственную исключительность и безнаказанность, творят зло ради личной
выгоды, умело манипулируя понятиями ответственности и долга... Лишь бигль из
институтского вивария, мудрый говорящий пес, продукт генных технологий, способный
любить и жертвовать собой, оказался способным противостоять злу.
Автор романа - профессор, доктор медицинских наук, крупный ученый, ученик Валерия
Шумакова, много лет возглавлял Лабораторию экспериментальной кардиохирургии в Тбилиси,
занимаясь вопросами трансплантологии и искусственных органов.
Сергей ЧИЛАЯ
ВИВАРИЙ
...И по Закону почти все осваящается кровью, и без пролития крови
не бывает прощения...
Новый Завет. Послание к Евреям
Две разных дороги в лесу...
И я выбрал ту, что короткой слыла,
И думал, что разница в этом была...
Роберт Фрост
Из Нью-Йорка в Москву рейсом Delta Air Lines летели загадочные бигли - beagle harriers:
английские малые гончие, закупленные для собственных нужд Центром экспериментальной
хирургии, в просторечьи - Цехом, со статусом академического института. В семи клетках, что
стояли в багажном отсеке, томились крепкие, чуть коротконогие животные с неожиданно
печальными глазами, толстыми хвостами, похожими на дорогие галстуки, гладкой короткой
шерстью яркого трехцветного окраса и широкими лбами, что носили мужчины в семье
Ульяновых...
Боинг-737, приземистый и надежный, как бигли, которые даже в клетках производили
впечатление невероятной энергии и силы, прежде чем приземлиться в московском аэропорту,
садился в гренландском Гендере, а потом в Шенноне, в Ирландии, и Фрэта, единственного из
стаи, негр-ветеринар, похожий на уличную телефонную будку, что сопровождал их в полете,
извлекал из клетки
С толпой пассажиров, демонстративно одетых, несмотря на февральский мороз, в летние
майки и шорты, они проникали через бесконечные подогреваемые гармошечные переходы в
гулкие здания аэровокзалов с высокими потолками, под которыми степенно вращались на
длинных тросах мобили и модели первых двукрылых самолетов, множеством людей, кресел и
запахов, где доминировали, непривычно сочетаясь, тревога, свежемолотый кофе и
беспечность...
Потоптавшись у буфетной стойки в Гендере и ничего не купив, негр потащил его в туалет,
похожий на операционную, и здесь Фрэт впервые увидел, как мочатся мужчины в странной
формы металлические емкости из нержавейки, прикрепленные к стенам. Как всякий
породистый пес, Фрэт главным почитал собственное достоинство и старался не
демонстрировать сообразительность или преданность, и сделал вид, что не удивился.
Он был не просто хороших кровей, этот beagle Frat, с могучей грудью, диковинным
равномерно-рыжим каурым, как у конька-горбунка, окрасом и желтыми глазами, зеленеющими
в гневе: и он, и его коллеги, оставшиеся в клетках багажного отсека Боинга, являли прекрасный
образец генных технологий, с помощью которых порода биглей была целенаправлено улучшена
недавно для использования в хирургических опытах, и он хорошо понимал это и всегда
помнил...
Он знал короткой помятью онтогенеза - филогенез был ему просто еще не под силу, -
что все они предназначены служить людям в хирургических экспериментах, а он сам к тому же
- один из немногочисленных носителей чистоты недавней породы: кобель-производитель со
сперматозоидами-стайерами, эритроцитами-теннисными мячами, пластичностью цирковой
акробатки и адаптивностью ящерицы..., и принимал потому, как должное, людские любовь и
заботу, и на старания ветеринара Эйбрехэма реагировал, как на магнитную карточку на
ошейнике, куда были вписаны его имя, родословная, дата рождения, формула и группа крови, и
выполненные прививки...
Между Гренландией и Ирландией Эйбрехэм, видно, от страха, это был его первый полет,
перебрал со спиртным и зачастил в багажный отсек для бесед с Фрэтом, и горестно бубнил ему
в морду про частые авиакатастрофы, Россию и страшных русских, не расчитывая на понимание
и диалог, и помахивал, выпрошенными у стюардесс дегустационными бутылочками дешевого
самолетного виски - a bald face whisky, которыми были набиты его карманы. Фрэт слышал эту
жаргонную фразу про дешевый виски, но ничего не знал о России и не понимал про что
ветеринар, и не собирался вступать в дискуссию, чтоб развеять его пьяное одиночество и
страхи, и бросил лишь неохотно и коротко:
- How it is going?
- Not that great. Life just sucks in that crappy plane, - ответил ветеринар на жаргоне, не
особенно удивляясь вопросу Фрэта.
- Obviously you will be suffering later somekinda a hangover, - заметил бигль и тоже на
жаргоне, и добавил: - a crown fire...
- I know buddy... It's like to creep on one's hands through the fire... but you will have also to
stay... in Moscow... I don't know which way is better... [- Согласен... Будто ползаешь на
карачках по горящему костру... Тебе тоже не сладко будет в Москве. Не знаю, что лучше...
(жарг.)]
- Негр помолчал, постарался внимательно посмотреть на бигля, не смог и пробормотал,
обняв клетку, и почти засыпая:
- I know exactly the only thing: you're ace at fucking... I've seen it many times...
- All animals are equal but some are more equal than others, - сказал Фрэт, вспоминая
оруэлловский "Скотный двор", и шершаво лизанул черную щеку ветеринара, подумав,
по-привычке, на любимом жаргоне: - This tipsy guy that's wearing the very blue skin just driven
me up the wall...
Рев двигателей в багажном отсеке был нестерпим для собачьих ушей и бигли в
замешательстве постоянно трясли головами, стараясь избавиться от него... А на Фрэта шум
Боинга не действовал: он дремал, положив лобастую голову на передние лапы, изредка
переглядываясь с полюбившейся недавно Лорен, необычайно красивой и подвижной, с
черно-бело-коричневой шерстью и изысканным хвостом, приводящим его в восторг, которая не
скрывала своих симпатий и периодически неслышно повизгивала, стараясь привлечь
внимание... Но Фрэт не реагировал на призывы и все глубже погружался в хорошо знакомый
прошлый мир, в котором был то беспризорным псом в грязном лондонском предместьи времен
Генриха VII, что ошивался целыми днями в трактире молодухи Дебби "Early Bird", с
восторгом наблюдая ее перепалку с завсегдатаями; то старожилом университетского вивария
неподалеку от Портленда, штат Орегон, в разгар вьетнамской войны, с громоздким и тяжелым
кардиостимулятором, одним из первых опытных образцов, придуманнхм университетскими
физиками, что был соединен электродом с его правым предсердием, и прибинтован снаружи к
животу прорезиненной тканью, под которой потела и чесалась кожа; то любимцем
красавицы-шотландки Клэренс с зелеными глазами, рыжей и распутной, приучившей пса
лизать свои гениталии, взамен несостоятельного дяди сэра Джонатана Коккета, члена Верхней
Палаты британского парламента середины семидесятых прошлого столетия, владевшего
несколькими замками без привидений на юге Шотландии и любившего несмотря на возраст
щеголять в красно-сине-зеленом килте на голое тело и дорогом клубном пиджаке; то отважным
предводителем стаи гончих, бестрашно атакующей огромного медведя по кличке Старый Бен в
окрестных лесах Мемфиса, штат Теннеси, в начале ХХ века, так прекрасно описанного
Фолкнером, мудрого и хитрого, и очень опасного, всякий раз уходившего от погони и
выучившего назубок повадки местных охотников, своих учителей, что который год безуспешно
гонялись за ним...
Фрэт поднял голову, чтоб взглянуть на Лорен, и очутился внезапно в незнакомом подвале,
душном и влажном от постоянно текущих труб, с низкими сводами, без окон и таким
огромным, что закраины тонули в полумраке, и полчищами крыс, притаившихся за стенами и
под бетонным полом, которые с появлением бигля насторожились и прильнули к щелям,
привычно готовясь к учебной тревоге...
Знакомо пахло эфиром, йодом и работающим электрокоагулятором, прижигающим
ткани...Фрэт глубоко втянул в себя воздух, ударивший в ноздри отчаянием и болью, страхом и
давними человеческими испражнениями, и совершенно неожиданными запахами дорого табака
и одеколона, и посмотрел по сторонам: у дальней стены возле открытой настежь металлической
двери в две створки стояли трое в вечерних костюмах, наголо обритых, с наушниками
радиосвязи и неуместными уличными башмаками коричневого цвета со шнурками. Они
негромко переговаривались, посмеиваясь и поглядывая на изможденную молодую женщину со
странно серым лицом в чем-то черном и длинном, похожем на рясу, что сидела неподвижно,
прижавшись спиной к стене, выставив вперед непропорционально длинные босые ноги и руки,
которыми упиралась в грязный пол, похожая на сильно отощавшего голубоко дога, и
неотрывно смотрела на дым сигареты, зажатой стерильным кровоостанавливающим зажимом,
которую курил мужчина, примостившийся рядом в неудобном старом кресле с облезшей
матерчатой обшивкой...
Мужчина был в хирургических перчатках, вымазанных засохшей кровью, в редкостных
недешевых очках с круглой оправой и прозрачном целофановом фартуке поверх голубой
рубахи с чуть распущенным узлом толстого галстука в горох. Он что-то говорил женщине,
старательно выдувая дым в сторону..., и тут Фрэт увидел на полу подле нее собачий ошейник с
маленьким висячим замком на месте застежки и длинную цепь, протянувшуюся к наскоро
вбитой в стену металлической скобе...
Он оглянулся еще раз. Мощная бестеневая лампа со встроенной дигитальной камерой
освещала операционный стол с дистанционным управлением, подле которого переминались
двое в хирургических перчатках без привычных халатов: невысокий темноволосый молодой
мужчина, похожий на индейца, - Фрэт тогда подумал: "сoosie", незнакомый еще с
этиническими группами, населяющими Россию, - и девушка в майке с надписью
"Единственная Россия"... Рядом маленький столик с термостатируемыми контейнерами для
транспортировки органов - такие он видел часто у себя в лэбе в Питсбурге - и наркозный
аппарат, тоже очень современный, как лампа, фирмы "Medtronicks", многофункциональный,
способный поддерживать адекватную вентиляцию в течение нескольких суток не хуже
собственных легких... Человек на столе был накрыт простынями, густо пропитанными кровью,
там, где широко была вскрыта брюшная полость...
- Очень большая кровопотеря, - подумал Фрэт. - Так они могут потерять его, - и
стукнул толстым хвостом об пол...
- Ни у тебя, ни у нас нет выбора, Принцеса, - сказал мужчина, не обращая внимания на
бигля. - Давно знаю зачем тебе понадобился человечий эмбрион и как, и куда ты вшила его
тому старому еврею, что враз захорошел и стал выздоравливать волшебно, презрев привычные
законы патофизиологии... По несчастию однако попала ты в судебные жернова государства
нашего... Следователь-важняк за тобой охотится... Чтоб избавиться от него есть одно средство:
исчезнуть навсегда... Только вот рука не поднимается... Пожалуй, послужишь еще науке...
телом своим прекрасным... и органами... Вторую неделю реципиента ждем... Иди найди
такого с четвертой группой крови да еще резус-отрицательного... Разве что, кто из дворян,
соплеменников твоих, загибаться станет от почечной недостаточности... Молчишь? Похоже,
упорство - твое главное качество после породы высокой и красивых ног... Этот парень, - он
кивнул в сторону операционного стола, - уже почти разобран... С тобой, возможно, скоро
сделают то же самое...
Мужчина все говорил и говорил излишне нервно, будто боялся замолчать. Потом
докурил, расстегнул зажим и раздавил выпавшую сигарету туфлей.
- Не могу выпустить тебя отсюда..., - сказал он устало и покорно. - Слишком далеко
все зашло... - Встал, подошел к молодой женщине и глядя мимо куда-то, чтоб не встретиться
случайно взглядами, добавил: - А ты, похоже, и не рвешься отсюда особенно... и идешь на
Голгофу, как на праздник...
- Кравыт сылна, Анатолы Барысыщ! - раздалось у него за спиной с сильным акцентом.
- Пусть кровит, Султан! - Мужчина сразу забыл о женщине и легко двинулся к
операционному столу: - Как только удалим сердце, кровотечение прекратится... Сечете,
коллега?
- Да. Канешна, сэчем, - Голос ассистента выдавал волнение. - Будэм дэлат
стэрнатамию?
- А как иначе забрать сердце? Боковые доступы не проходят: не подберемся к сосудам...
. Углуби наркоз, Валюн! - Мужчина в очках повернулся к анестезиологу. - Счас
торакотомию заделаем и порядок..., а грудину рассечем поперечно... и времени поменьше
понадобится... Готовь самый большой ранорасширитель, Сашенька! - сказал он и женщина в
майке с лейблом "Единственная Россия" зашевелилась, перебирая инструменты на маленьком
столике в ногах...
Завизжала электропила, запахло подгоревшей костной мукой... Они молча работали,
трудно рассекая грудину тупой пилой, а потом отделяя от нее переднее средостение...
- Ему теперь по-фигу, что ребра полетят..., - сказал хирург и стал крутить ручку
ранорасширителя. Рана медленно растягивалась и в наступившей тишине отчетливо слышалось
потрескивание ломающихся ребер, будто кто-то большой и тяжелый шел по валежнику. Фрэт
вспомнил медведя и мурашки побежали по спине....
За дверью раздался невнятный шум. Его сменил басовитый лай, заглушивший
быстротечные крики. Дверь, сдерживаемая снаружи, распахнулась и в подвал ворвались две
собаки: здоровенная черная дворняга, размером с молодую корову, отливающая вороненной
сталью боевого оружия и песочного цвета боксер с сильно загнутой кверху короткой мордой в
глубоких кожных складках, почти достигающей лба... Они встали по бокам лестница и
замерли, забывая переступать от нетерпения ногами...
- Давай контейнер, Султан! Открывай... шевелись..., - негромко командовал
ассистеном Анатоль Борисыч, не обращая внимания на собак... - Ты хирург, братец, твое дело
хирургия... Меня так учили: даже если пожар или землетрясение... ты не должен отходить от
больного... черт... от донора... от стола...
- Конечно! - кисло пошутил анестезиолог, стараясь побороть страх: - Ни шагу! Мы
ведь действуем в соответствии с заповедью врачебной: Non noceo!
Хирург дернулся, удивленно посмотрел на коллегу и стал погружать в пластиковый
мешок с консервирующим раствором отсеченное сердце с отмытыми от крови коронарными
сосудами, похожее на кусок телятины. Затянув пакет, он опустил его в контейнер, разогнул
спину и, оглянувшись по сторонам отрешенно, заметил:
- Свои яйца теряют не только птицы, Валентин! Не помнишь, как это звучит на
латыни...?
В подвале было удивительно тихо и обритые люди в вечерних костюмах и всепогодных
коричневых башмаках неподвижно стояли вдоль стены и удивленно таращились на
молчаливых собак. Наступившую тишину попытался нарушить наркозный аппарат, странно
взвыв мотором, но сразу стих после неслышного щелчка выключателя... И тут сверху
послышался приближающийся перестук когтей о каменный пол: негромкий и замедленный
нарочито, совсем непохожий на собачий, и на ступенях возник крупный серый шарпей, a
bore-polisher , и стал неспешно спускаться, с каждым шагом увеличиваясь в размерах... Его
шкура, вся в складках и шрамах, напоминала старую солдатскую шинель, и весь он, помятый и
даже сонный какой-то, казался солдатом, вылезшим только что из окопа, чтоб размяться и
покурить, и даже виделась старая винтовка за спиной... Шарпей оглядел присутствующих,
поправил ружье, как-то незаметно уширился вдруг, стал расти и неспешно двинул в сторону
операционного стола...
Подойдя к хирургу он опустился на задние лапы и был уже почти вровень с ним..., и
музыка тут заиграла мелодичными маршами братьев Покрасс..., а он сидел молча, будто
слушал братанов-музыкантов, и не трогался с места..., и исходило от него ощущение
нездешней силы, даже могущества, неимоверно быстрых непредсказуемых реакций хорошо
тренированного тела бойца, обладавшего, похоже, разрушительной силой, не меньшей, чем
артиллерийский снаряд, и воля людей, прижавшихся спинами к стенам подвала, съежилась
по-началу, а потом исчезла совсем вместе с храбростью... Лишь хирург Анатолий Борисович в
редкостных очках еще противился шарпею, который, похоже, не собирался нападать, и
суетливо похлопывал себя по карманам в поисках пистолета, словно искал зажигалку или
носовой платок, путаясь в складках шелестящего фартука и поправляя сползающие очки...
Наконец, он отыскал пушку, взвел курок и приставил ко лбу шарпея, и тогда тот прыгнул
внезапно: молча, легко и свободно, будто играючи, и впился в горло человека..., а тот успел
сделать несколько выстрелов и все они попали в цель, но шарпей продолжал висеть у него на
шее, навсегда стиснув зубы... А когда они упали оба, Фрэт вдруг ощутил в грудной клетке и
животе такую смертельно обжигающую боль, словно все пули из пистолета незнакомого
хирурга попали в него и залаял громко и визгливо, как щенок, чувствуя, что умирает, и еще
понимал, уже не собачьим умом, а другим, всепроникающим и всеобъемлющим, что смерть ему
теперь нипочем, потому как вся его будущая жизнь, прожитая здесь, прекрасная и
отвратительная, и предстоящая неистовая любовь были отданы молодой женщине, что сидела
на грязном полу подле цепи и смотрела перед собой невидящими желтыми, как у него, глазами
с широкой зеленой каймой...
Фрэт попытался вытянуться в неудобной клетке багажного отсека Боинга и, не чувствуя
дискомфорта, принялся грустить, вспоминая институт в Питсбурге, штат Пенсильвания, на
северо-востоке США, лабораторию генетики, где никогда не был, но в которой его будущие
гены, изолированные от окружающего мира лишь тонким слоем кварцевого стекла пробирки,
из которой по недосмотру кто-то вынул пробку, вдруг разом: масштабно и немыслимо полно
вобрали в себя навсегда окружающимй мир, и тот, что за стенами лэба, и тот, что окрест, и еще
дальше...
Он быстро научился понимать человеческую речь со всеми ее оттенками, иронией,
недосказанностями и паузами, которые порой значили больше слов, а потом заговорил сам... и
очень стеснялся, и никогда не делал этого прилюдно, даже на жаргоне, который любил... Он
истово занимался любовью с молодыми биглями-барышнями, когда их приводили к нему
служители, но не испытывал особого удовольствия: это была его работа...
Москва пахла по-другому: неухоженными окраинами, которыми они ехали в Цех,
подержанными автомобилями - тот, что вез их, походил на мусоровоз после недавней ездки -
и такими же подержанными людьми, но сильнее всего был запах предожиданий, будто все они,
и люди, и улицы, и машины, старательно напряглись и застыли обреченно, а, может, с
надеждой, в ожидании перемен, мудрого покровительства или привычного злодейства,
изнашиваясь и терпеливо потея, и, похоже, почти не замечая этого...
Их разместили в большой комнате, неровно облицованной белым крошащимся кафелем, с
мокрым цементным полом, слегка присыпанным опилками. И стены, и пол, и опилки издавали
ни с чем не сравнимый омерзительный запах, и Фрэту сразу расхотелось дышать. Он посмотрел
на остальных: взъерошенные, почему-то потные, несмотря на промозглый холод
неотапливаемого помещения, бигли трусливо сбились в дрожащее стадо, стараясь телами
соседей отгородиться от недавнего перелета, страшной машины без окон и дверей,
доставившей их сюда, запахов и мелких осколков, что всякий раз разлетались колючими
брызгами, когда очередная кафельная плитка бесшумно отделялась от стены и звонко
разбивалась о каменный пол, заставляя их удивительно синхронно вздрагивать спинами...
Крупная молодая белобрысая деваха в резиновых сапогах и твердом оранжевом фартуке
поверх ватника, незнакомо шуршащем при движениях, пахнувшая стенами и полом,
неожиданно выкрикнула что-то, замахнувшись на биглей странной палкой с голыми ветками на
конце, и уставилась на Эйбрехэма, и удивленно улыбнулась, сразу похорошев круглым лицом, а
тот, чем-то похожий теперь на своих собак, вдруг забыл о них и презрев вонь и лужи, двинулся
к девке, растянув толстые гуттаперчевые губы непривычно пурпурного цвета в ответной
улыбке, вытаскивая на ходу самолетные бутылочки с виски, и Фрэт заревновал, прислушиваясь
к шуршанию неудобного фартука...
Лаборантка Станислава, что глазела на негра, приоткрыв маленький пухлый рот с
сероватыми редко чищенными зубами, училась на третьем курсе Медицинской академии,
подрабатывая в Виварии ночными сменами. Она приехала в Москву из Карелии и смешно окала
поэтому, плохо одевалась, предпочитая доселе незнакомую одежду из кожи, траченную
металлическими рокерскими заклепками, что делала ее похожей на крупного пони с
бубенчикам, и считала себя правильной девкой, усердно противостоящей столичной
вседозволенности, хоть могла крепко выпить и переспать с понравившимся студентом или
преподавателем...
Такого большого черного негра, похожего на дорогой холодильник, что стоял на кухне в
доме Елены Сергеевны Лопухиной, заведующей Отделением почечной трансплантологии Цеха,
она видела впервые. Однако показался он ей, несмотря на размеры, крошечным замерзшим
человечком из грустной американской сказки-комикса, напуганным перелетом и Москвой, и
непривычными вонью и грязью собачника, и чем-то еще, что пока не успело сформироваться в
ее голове..., и ей захотелось пригреть и приласкать его.
Фрэт осторожно опустил зад на лапы и стал незлобливо завидовать ветеринару, которого
деваха в сапогах и ватнике, не похожая на своих американских коллег, завела в лаборантскую и
усадила на неудобный жесткий стул посреди комнаты. Помедлив, она произнесла несколько
непонятных слов и, продолжая улыбаться, мимолетным движением сняла фартук, расстегнула
ватник и стащила с головы вязанную черную шапочку, и сразу удивительно чистые
пепельно-серые волосы привычно заструились по щекам, вдоль приятного лица, которое
немного портил прямой крупный нос, неожиданный на круглом лице, а может, и не портил
совсем, а наоборот, Фрэт этого еще не знал, и осветили лицо, и замызганную комнатку, где
кроме Эйбрехэма, неуверенно сидящего на стуле без спинки, стоял ободранный письменный
стол с грязной посудой, парой граненых стаканов и больничным винегретом в фаянсовой миске
с палевыми цветками, не встречающимися в природе, вдоль выщербленных краев; несколько
пустых ведер у стены, медицинские весы на полу и жесткий, обитый клеенкой, топчан со
старым солдатским одеялом в изголовьи, на которое неожиданно грациозно уселась
лаборантка...
Напуганный Эйбрехэм удивленно посмотрел на невиданные граненые стаканы и она,
стараясь понравиться перепуганному чужеземцу, сразу суетливо полезла за бутылкой,
спрятанной в нижнем ящике письменного стола, забыв о самолетном виски, разлила остатки
содержимого и, пошарив в почти пустой от волнения голове, выпалила, провинциально скривив
рот и неуверенно улыбаясь:
- Welcome! Добро пожаловать!
Негр пил мелкими глотками, делая короткие паузы, и ее затошнило. Выпив, он облизал
гуттаперчевые губы, улыбнулся широко и долго, и невиданной белизны зубы, непохожие на
настоящие, гипнотизировали ее...
Она пришла в себя, понимая, что висит на негре с задранной юбкой, цепляясь за него
руками и губами, обхватив могучие бедра босыми ногами, и не падает только потому, что
упирается промежностью не в привычный студенческий пенис, но что-то огромное,
проникающее за стенки влагалища, пульсирующее и горячее..., и лишь позже почувствовала
еще и могучие ладони на своих ягодицах...
- Вот тебе и крошечный человечек из американской сказки, Славка, - успела подумать
она и улыбнулась...
Фрэт забыл, что по-породе он жизнерадостный сангвиник, уравновешенный и
покладистый, и затосковал, и заглянул в приоткрытую дверь, и тут же в спешке попятился, и
прикрыл глаза от ослепительно белизны обнаженной попки лаборантки в позе dog-style,
подрагивающей перед черным, как крышка никогда не виданного им концертного рояля, пахом
негра, который с мощью шахтерского отбойного молотка с вечным двигателем внутри
вдавливался в светящиеся ягодицы... Фрэт постоял немного в корридоре, вернулся, осторожно
протиснулся в дверную щель и сел на задние лапы.
- That's called "bunny fuck", - подумал он, возбуждаясь, и громко стукнул об пол
толстым галстуком-хвостом, навсегда влюбляясь в молодую лаборантку с белоснежной кожей и
запахом гениталей, сводящим его с ума....
А Станислава от неведомого раньше мучительно-сладостного наслаждения временами
вновь теряла сознание, и бигль, досматривая слишком затянувшийся на его взгляд короткий
коитус в одиночестве, ветеринара он в счет не брал, совсем не по-собачьи, неземным каким-то
чувством вновь, как в недавнем перелете через океан в багажном отсеке Боинга, проживал свою
будущую московскую жизнь, безумную, страшную и прекрасную, в которой не собирался
ничего менять, потому что умирал счастливым, зная, что жертвовал собой ради тех, кого любил
и чьи человеческие качества почти не имели для него значения...
Днем они пообедали в ресторане, который выбрала Станислава.
- Буду звоть тебя Обрашкой, - проокала она, стараясь уменьшить размеры
ветеринара-гиганта, рука которого, похожая на лопату, нежно подбиралась под столом к ее
гениталиям, а темные глаза без зрачков смотрели не мигая, обволакивая любовью и таким
нестерпимым желанием, что хотелось поскорей содрать одежды и позволить ему делать с
собой, что захочет прямо в кабаке, и самой приникнуть губами к пугающей сине-черной
шероховатой коже...
- Пожил бы ишо чуток. У Ленсанны вон доча зимой свободна... и комин протопить
можно, - окала Слава, понимая, что не слышит он и стала горевать, и напряглась, пристально
вглядываясь в полюбившееся лицо нездешнее, чтоб запомнить сильнее, но помять услужливо
подсовывала ночную дежурку и огромный всепроникающий Абрамов пенис с задатками
вечного двигателя, на котором сидела...
Вечером Станислава поехала провожать Абрама, понимая, что неожиданно быстро и
сильно привязывается к нему, а Фрэт, которого захватила с собой, прямо в шумном здании
аэровокзала, периодически сотряс
...Закладка в соц.сетях
