Жанр: Научная фантастика
В мире мечтаний и предвидений
...сказе из
"Дневника писателя" за 1873 год "Бобок" (31). Здесь фантастическая
ситуация и образы порождены уже не сном, а галлюцинациями
пропойцы-фельетониста, обличителя современных нравов. Если в "Сне" функции
фантастики положительны и все случившееся с героем после его мнимой смерти
помогает ему обрести идеал, найти смысл и цель жизни в служении этому
идеалу, то гротескная фантастика в рассказе "Бобок" служит целям
сатирического разоблачения последней степени духовного растления "высшего"
столичного общества.
По характеру воссоздания фантастической ситуации и поведения персонажей,
которые, не считаясь с очевидной невероятностью обстоятельств, полностью
игнорируя поначалу необычность своего положения, продолжают жить
мелочными, ограниченными интересами и представлениями только что
оставленного ими "общества", по мастерству социальной типизации и
причудливому смешению невозможного, фантастического с ординарным,
сверхобычным - этот рассказ Достоевского должен быть отнесен к
отечественной традиции сатирической фантастики, заложенной в русской
литературе "Петербургскими повестями" Гоголя.
Таким образом, если общий интерес к фантастике был, очевидно, связан с
философско-этическими поисками Достоевского, то обратившись к
фантастической форме в своем творчестве, писатель использовал ее
своеобразные преимущества гораздо полнее и всесторонней, в плане
продолжения лучших традиций фантастики отечественной и зарубежной.
Оживление фантастических форм, в частности фантастики утопической,
наблюдается в русской литературе, как и в западной, на рубеже XIX и XX
веков, что связано с подъемом общественной жизни, с предчувствием
назревающих исторических перемен и стремлением литературы осмыслить эти
перемены, четче представить начавший смутно вырисовываться на горизонте
облик близкого и более отдаленного будущего.
Широко известны фантастические произведения Куприна "Тост" (1906),
"Королевский парк" (1911), "Жидкое солнце" (1913). В
фантастико-утопическом рассказе Куприна "Тост", написанном вскоре после
подавления революционных событий 1905 года, изображена картина прекрасного
будущего, "золотого века" человечества. Характерно, что расцвет и
изобилие, достигнутые на Земле в новую эру, писатель связывает с
грандиозными успехами науки, в частности с осуществлением "самой
вдохновенной, самой героической идеи" - использовать в качестве дарового и
вечного источника энергии электромагнитную силу Земли. Новые, свободные,
гордые и прекрасные люди, живущие на преображенной земле, с благодарностью
и восхищением вспоминают о тех своих далеких братьях и сестрах, о тех
"героях с пламенными душами", которые "в ужасное кровавое время, когда ни
один частный дом не был надежным убежищем, когда насилие, истязание и
убийство награждалось по-царски", "выходили на площади и перекрестки и
кричали: "Да здравствует свобода!" (32).
Грустная, меланхолическая нотка в финале рассказа подчеркивает основную
мысль автора - противопоставить будущему, каким бы оно ни оказалось
прекрасным, трагический и героический пафос настоящего.
В ином плане вопрос о роли и возможностях науки в деле "будущего
устроения и украшения земли", "счастья будущих поколений" поставлен
Куприным в повести "Жидкое солнце". Герой повести, ученый, открывший
способ сгущать солнечный свет до газообразного и жидкого состояния,
мечтающий о том, чтобы "продлить солнечную жизнь земли", черпает силы и
уверенность в "бескорыстном, чистом служении отдаленному грядущему" (33).
Однако под влиянием жестоких жизненных разочарований герой осознает, что
его изобретение не может изменить людей к лучшему, дать им счастье и что
гораздо более вероятен иной исход: его открытием воспользуется кучка
негодяев, которая употребит жидкое солнце "на пушечные снаряды и бомбы
безумной силы".
Значительное место в повести уделено описаниям чудесного аппарата,
сгущающего солнечные лучи, принципам его устройства и действия, а также
различным научным данным, имеющим отношение к этой проблеме. При очевидной
фантастичности основной научной идеи повести все эти научные детали были
привлечены писателем, как он сам признавался, исключительно в целях
"внешнего правдоподобия".
В фантастических "сценах будущих времен" В. Брюсова "Земля" (1904)
изображены последние дни последних людей на Земле. Человечество свершило
свой долг перед вселенной, оно овладело Землей, познало ее тайны,
утвердило связь человека с его планетой. Мощная техника подчинила
стихийные силы земной "природы, и они стали безропотно, безотказно служить
людям. Но, однако, после того, как была пройдена некая наивысшая точка в
развитии земной цивилизации, когда человечество достигло предела своего
могущества и власти и не осталось больше для него на Земле нерешенных
задач, недостижимых целей, жизнь человечества стала медленно клониться к
упадку. И вот уже исчерпаны резервы человеческого духа, один за другим
пересыхают бассейны с водой под крышами Города, гаснет искусственный свет
в, огромных залах и они погружаются во мрак, иссякают источники, некогда
питавшие творческую активность человечества, его волю к жизни, его
созидательные силы.
Такая пессимистическая трактовка будущего Земли основывалась у Брюсова,
помимо всего прочего, на представлении о кругообразном замкнутом движении
истории, о невозможности для человечества превзойти предел, раз и навсегда
указанный ему природой.
Брюсову же принадлежит и опыт использования аллегорической фантастики в
целях сатиры на политическое устройство капиталистической олигархии. Речь
идет о "Республике Южного Креста" (1904-1905), произведении не вполне
самостоятельном с точки зрения литературной формы (34), но интересном по
замыслу.
Возрождение жанра утопии в русской литературе связано с распространением
в начале XX века в России идей научного социализма, учения, открывшего
перед мыслящей интеллигенцией объективную цель исторического развития,
ясные и величественные контуры коммунистического устройства будущего
общества. В то же время опыт 1905 года и нарастание нового революционного
подъема в России подтвердили неизбежность революционного пути
социалистического преобразования общества, прояснив таким образом для
русского автора одно из наиболее спорных и неясных мест в построениях
большинства западных утопистов. Так фантазия утописта получала прочную
научно-теоретическую и жизненную основу для своих построений и
одновременно возможность гораздо конкретнее, детальнее и вещественней
представить картину воображаемого общества будущего. Вместе с тем начинало
меняться отношение утопии к действительности: из рецепта идеального с
точки зрения автора, но, к сожалению, имеющего слишком малую вероятность
осуществления устройства общественной жизни она превращалась в картину
исторически неизбежного и необходимого будущего, не застывшего в мертвой,
идеальной неизменности, а живого, наделенного своими противоречиями,
способного к дальнейшему развитию и совершенствованию, начало которому
закладывалось в самой жизни революционной активностью масс.
Одной из первых таких утопий нового типа в русской литературе был роман
А. Богданова "Красная звезда". Появление в 1908 г. этого романа,
органически сочетавшего "талантливую техническую утопию с элементами
научного представления о коммунизме и предвосхищением социальной
революции" (35), было фактом прогрессивного значения, хотя "Красная
звезда" и не свободна от некоторых идейно-художественных просчетов.
"Махистские" заблуждения А. Богданова проявились более отчетливо во втором
его "марсианском" романе "Инженер Мэнни" (1912), получившем, как известно,
резко отрицательную оценку В. И. Ленина (36).
В пору же написания "Красной звезды" А. Богданов состоял членом ЦК РСДРП
от большевиков, а во время революции 1905 г. вместе с Л. Красиным
возглавил большевистскую боевую техническую группу при ЦК. Незабываемые
впечатления этих лет он перенес впоследствии на страницы своего первого
утопического романа.
Некоторые современные критики, пересказывая неполно и неточно замечания
В. И. Ленина о "Красной звезде" в его письме к М. А. Ульяновой (1908 г.),
трактуют это замечание в плане осуждения романа Богданова.
"В. И. Ленин замечает по поводу романа Богданова, что он сочинен по
рецепту: "тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман", - пишет,
например, Н. Гей. Высказывание В. И. Ленина Н. Гей приводит в подкрепление
своей собственной мысли о том, что "романы Богданова, изображавшие будущее
коммунистическое общество, уводили от жизни, мешали понять тенденции
развития" (37). В действительности ирония ленинского замечания относилась
в большей степени к Лоуэллу, в "научном" труде которого В. И. Ленин
отметил забавное противоречие с прочитанным незадолго перед тем романом
Богданова: "Сегодня прочел один забавный фельетон о жителях Марса, по
новой английской книге Lowell'я - "Марс и его каналы". Этот Lowell -
астроном, долго работавший в специальной обсерватории и, кажется, лучшей в
мире (Америка).
Труд научный. Доказывает, что Марс обитаем, что каналы - чудо техники,
что люди там должны быть в 2 2/3 раза больше здешних, притом с хоботами, и
покрыты перьями или звериной шкурой, с четырьмя или шестью ногами. Н...
да, наш автор (Богданов. - Н. Ч.) нас поднадул, описавши марсианских
красавиц неполно, должно быть по рецепту: "тьмы низких истин нам дороже
нас возвышающий обман"..." (38).
Изображение коммунистического общества на планете Марс, "человечество"
которой опередило Землю на два - три столетия в своем развитии, отличается
не только полнотой и многосторонностью характеристики основных принципов
общественного устройства и основных сфер человеческой деятельности, но и
указанием всякий раз на сумму объективно действующих факторов,
определивших их формирование, и на возможные перспективы дальнейшего
развития для ближайшего и более отдаленного будущего. Марсианское
общественное устройство гармонично и справедливо, в нем осуществлены
лучшие мечты многих утопистов, как, например, свободный, ненормированный
труд, избираемый каждым по собственному влечению, полное удовлетворение
всех материальных потребностей человека, создание всех условий для
формирования цельной гармонической личности. Блестящие достижения науки -
открытие управляемой термоядерной реакции, взаимопревращения всех
элементов, синтез "минус-материи" - помогают марсианам, несмотря на
постепенное истощение ресурсов их родной планеты, изыскивать все новые и
новые средства их пополнения и обеспечения достигнутого уровня жизни для
многих будущих поколений. На очереди у марсианской науки - искусственный
синтез питательных белковых веществ, разработка проекта колонизации Венеры
и многое другое.
Однако помимо описания коммунистического общества будущего есть в утопии
Богданова и вторая линия, связанная с его "марсианской спецификой". Дело в
том, что перенесение действия на Марс для писателя не просто формальный
условный прием, но и способ избежать догматизма в изображении будущего
общества, а также слишком буквального понимания его социальных прогнозов и
предсказаний. Писатель последовательно подчеркивает своеобразие природных
условий возникновения и развития жизни на Марсе, смены
общественно-исторических формаций, своеобразие прихода марсиан к
равноправному бесклассовому обществу. Очень удачно найденный штрих в этом
плане - рассказ о строительстве общепланетной системы гигантских каналов,
сплотившем население планеты, способствовавшем проведению национализации
земли, а также послужившем отличной школой политической и экономической
борьбы для рабочих масс. Указывая на ряд специфических отличий между
марсианской и земной цивилизациями, хотя и развивающимися в рамках
близких, родственных, человеческих форм, автор подводит читателя к выводу
о возможности различных путей ее протекания и победы в зависимости от
целого ряда объективных и субъективных общественно-исторических факторов.
В изображении марсианской действительности писатель отталкивается от
нескольких общих, научно достоверных утверждений относительно природных
условий планеты и возможностей жизни на ней и постепенно подходит к более
частным особенностям, в значительной степени свободно домысленным, и,
наконец, к деталям и подробностям уже совершенно фантастическим (например,
особенности внешнего облика марсиан и их психики), однако не
противоречащим общим положениям, а логически вытекающим из них, а значит,
и правдоподобным, и убедительным для читателя.
Что касается творческих влияний, то в "Красной звезде" А. Богданова
безусловно можно обнаружить следы воздействия научной фантастики Уэллса, в
особенности его "Войны миров", что проявляется и в некоторых частностях
(например, красный цвет марсианской растительности, у Богданова, однако,
гораздо серьезнее научно обоснованный), в ряде сюжетных аналогий (план
колонизации Земли, вызванный постепенным истощением природных ресурсов
Марса, у Богданова обсуждается марсианами, но, по зрелом размышлении,
отвергается) и в других отношениях.
Однако гораздо в большей степени "марсианская" фантазия Богданова
принадлежит литературной традиции жанра утопии. Если "Война миров" -
философско-художественная фантазия о современности, то "Красная звезда"
приближается к классической по форме социальной утопии, в которой
главное-изображение социальной конструкции нового типа, все же остальное -
обстановка, сюжет, образы - имеет подчиненно-иллюстративный характер и
разработано лишь в той мере, в какой это необходимо для беллетристического
оформления основного замысла.
Так, в утопии Богданова почти совсем отсутствует марсианский пейзаж.
"Люди и их отношения - вот что всего важнее для меня", - замечает по этому
поводу рассказчик (39). Однако и о психологической индивидуализации
образов марсиан в романе можно говорить лишь в самом общем смысле.
Очевидно, писатель остерегался перегружать утопию излишней фантастикой,
которая могла бы отвлечь его от основной темы, нарушить логическую
стройность и цельность повествования. Но зато во всех тех случаях, когда
писатель мог сообщить научно обоснованную деталь обстановки или пейзажа,
он спешил сделать это.
Так, характерно сравнение нашего земного спутника Луны, заливающей Землю
потоками ровного, ясного, холодного света, и двух маленьких марсианских
"лун" - Фобоса и Деймоса, "которые так быстро бегают по небу и так быстро
меняют свое личико, точно живые капризные дети" (40). Интересно также
описание меняющейся картины земной поверхности, наблюдаемой из кабины
уносящегося от Земли марсианского космического корабля, а также состояния
невесомости и некоторых других ощущений, возникающих во время полета.
Здесь Богданов выступает продолжателем традиции научно аргументированных
описаний космических полетов, начатой Эдгаром По, продолженной Жюлем
Верном и Уэллсом, дополняя и развивая эти описания в духе последних
научных данных.
Вообще для романа А. Богданова характерно преобладание принципа научного
правдоподобия над правдоподобием художественным, что объясняется
специфическими требованиями жанра утопии, точнее - ее современной
разновидности, утопии XX века. Изображение науки и техники марсианского
мира, которому отведена значительная часть романа - это квалифицированный,
выполненный на очень высоком научном уровне прогноз достижений нашей
земной науки в относительно недалеком будущем, и на этот раз уже без
всяких скидок на "марсианскую специфику".
Совершенно новым для утопии этого типа является включение Богдановым в
число рассматриваемых проблем проблемы контакта между находящимися на
разных ступенях развития земной и внеземной цивилизациями, взятой
преимущественно в ее психологическом и нравственно-эмоциональном аспектах.
Писатель не только реалистически представил ряд серьезных трудностей,
которые возникают на пути такого сближения даже при наличии максимально
благоприятных условий, но и попытался "вывести" из них основной сюжетный
конфликт романа. В целом проблема контакта решается в романе в
положительном плане. Залогом будущего взаимопонимания и тесного дружеского
сотрудничества между двумя мирами, а может быть и "соединения двух великих
линий жизни" (41), является, согласно Богданову, появление на Земле в ходе
жестоких классовых боев людей нового типа, самоотверженных тружеников,
рядовых героев революции, души и сердца которых открыты навстречу
прекрасному будущему, этих поистине первых "детей юного человечества" (42).
"Красная звезда" Богданова была одной из первых и успешных попыток
расширить рамки традиционной социально-политической утопии за счет
использования некоторых принципов, особенностей и приемов
научно-фантастической литературы (научно-техническое прогнозирование,
принцип научно-художественного правдоподобия, изображение предполагаемой
реакции человеческой психики на необычные, фантастические обстоятельства и
др.). Одновременно "Красная звезда" была первой в том ряду утопий, само
появление, направленность и звучание которых были определены новой
социалистической идеологией, началом революционных событий в России.
В этом отношении близка роману А. Богданова утопия В. Итина "Страна
Гонгури". Первый ее неизданный вариант ("Открытие Риэля") был закончен в
1917 году, второй, переработанный, увидел свет в 1922 г., в г. Канске в
Сибири. Героико-патетическая тема революции и гражданской войны, борьбы с
интервенцией в Сибири служит не просто завязкой фантастического
повествования, а дает автору толчок и направление для дальнего разбега,
для полета творческого воображения в мир совершенных и гармонических форм
будущего. Общим для утопий Богданова и Итина является философское
восприятие революции как необходимого этапа на бесконечном пути
совершенствования жизни через развитие и преодоление свойственных ей
противоречий, восхождения ее от низших форм к высшим, от простейших к
высокоорганизованным, выражающим всю ее полноту. Этот диалектический
процесс един для всей вселенной, а следовательно, едина и сама жизнь во
всем гигантском многообразии ее форм и проявлений.
"Мировая жизнь едина", "Единство жизни есть высшая цель" (43), -
утверждают герои "Красной звезды".
"Поток жизни более безграничен, чем мы думаем, - заявляет философ - герой
утопии В. Итина. - С каждым взмахом маятника создаются, развиваются и
умирают бесконечные бездны миров. Всегда и везде жизнь претворяет низшие,
обесцененные формы энергии. Мир идет не к мертвому безразличному
пространству всемирной пустыни, где нет даже миражей лучшего будущего, а к
накоплению высшей силы" (44).
Борьба за революционное обновление мира для авторов обеих утопий является
связующим звеном между переживаемым историческим моментом и идеальной
действительностью будущего и одновременно твердой гарантией его прихода,
основанием оптимистической концепции будущего.
Однако, несмотря на подсказанную временем родственность ряда черт, утопии
А. Богданова и В. Итина по своему замыслу и его художественной реализации
принадлежат к противоположным разновидностям утопического жанра, и в этом
заключается непосредственный интерес их сопоставления.
"Красная звезда" представляет собой, как уже отмечалось, почти
классическую по типу социальную утопию, отличающуюся композиционной
стройностью и соразмерностью частей, научной добросовестностью и
обстоятельностью, рациональным размещением материала. Утопия Богданова
должна была представить наглядный образец того будущего, на борьбу за
которое поднимались разбуженные революцией массы, она преследовала цели
иллюстративно-пропагандистские и агитационные. Все это объясняет
условность, суховатость ее литературного оформления, некоторые сюжетные
натяжки, схематизм и прочее.
Свой рассказ о стране Гонгури, увиденной им во сне в тюремной камере,
накануне расстрела, пленный революционер Гелий предваряет такими словами:
"Этот мир! Я его видел... Но мы все время видим его и потому идем сквозь
строй нашей жизни" (45).
Страна Гонгури - сказочно прекрасное видение будущего, открывшееся
внутреннему зрению революционера и поэта, путеводная звезда, помогающая
твердо идти избранным им нелегким путем, источник веры, силы и стойкости,
которые не изменяют ему до последнего вздоха.
Эмоционально-романтической трактовке будущего в утопии соответствует
взволнованное, патетическое повествование героя, который спешит воссоздать
для своего товарища по заключению яркие образы чудесного мира, увиденного
им в его гипнотическом сне. Во сне происходит перевоплощение Гелия в
ученого Риэля, жителя цветущей планеты, в истории которой завершается уже
второе тысячелетие коммунистической эры.
В рассказе Гелия-Риэля отсутствуют детальные описания социального
устройства жизни на планете, организации производства и распределения,
воспитания подрастающего поколения и т. д. Они заменены краткими,
построенными по принципу негативного перечисления характеристиками в таком
роде: "Но в конце второго тысячелетия новой эры не только машины были
совершенны. От права и власти-этого подобия кнута и других воспитательных
атрибутов почти ничего не осталось. Преступление стало невозможным, как...
ну, как съесть горсть пауков. Только дети еще играли в государства и
войны" (46). Нет здесь и перечня технических новинок и усовершенствований
в быту, в средствах связи и информации, в выполнении трудоемких работ,
которым обычно столько внимания уделяют авторы утопий. Кратко перечислены
лишь важнейшие достижения науки на планете коммунистического будущего, из
них более подробно рассказчик останавливается на изобретении онтэита -
"особого комплекса энергии веществ, стремящегося от массы" - и на его
последствиях: "со времени Онтэ можно было изменять очертания материков,
уничтожать и переносить горы. При нем началась разработка общего плана
планеты..." (47), межпланетные экспедиции после изобретения онтэита стали
обычными и даже передвижение начало совершаться в воздухе при помощи
онтэитовых поясов, "поглощавших тяготение", которыми обитатели планеты
учатся пользоваться уже с самого раннего детства.
Рассказчик старается донести до слушателей зримый образ прекрасной,
обновленной, сильной жизни, представшей ему во сне, нарисовать картину тем
более яркую, живую, пленительную, полную света и красок, воздуха и
простора, чем более тесной, темной и удручающей была для героев их
тюремная действительность. Планета Риэля - это планета-сад, вся сплошь
обработанная и возделанная руками человека, с мягким и неизменно ровным
климатом. На много миль отстоят друг от друга громадные "литые здания из
разноцветных материалов", выстроенные лучшими художниками; дополняя пейзаж
планеты, они сливаются в единое целое "с горизонтом равнин, гор или
садов". Улицы немногочисленных городов также превращены в аллеи сада,
только здесь еще больше цветов, декоративных растений, фонтанов и статуй,
в зеркальных площадях отражаются небо и облака, в бездну и небо растут
лучезарные дворцы.
Образы этой действительности так живы в воображении Гелия, так наполняют
его ум и чувства, что он, как когда-то "смешной человек" Достоевского,
отказывается считать увиденное им "только сном". "Мир Гонгури во мне,
неотделим от меня и так ясен, словно горный день. А вот когда люди лежат
друг против друга, зарывшись в снег, и целятся друг в друга и в сознании
грохот, грохот, грохот..." (48)
В основе такого представления героев утопий Достоевского и Итина лежит
сознание прекрасного, идеального как должного, необходимого, как той
единственной жизни, которая достойна человека и может полностью
удовлетворить его, и в таком случае образы жизни реальной, где все еще
царят неравенство, жестокость, несправедливость, временами слишком походят
на кошмарный, гнетущий сон, которому не хочется верить, от которого
поскорее хочется вернуться к действительности.
Сравнение это можно продолжить. После восторженного созерцания картин
золотого века "смешной человек" Достоевского становится свидетелем
"грехопадения" жителей неизвестной планеты, дальнейшая история которой по
сути повторяет в сжатом виде земную историю. И в светлое чудесное
сновидение Гелия тяжелую, диссонирующую ноту также вносят "земные"
впечатления. Перед Риэлем в его чудесном аппарате проходят видения чуждого
мира - последовательный ряд эпизодов земной истории. Картины первобытного
варварства сменяются со временем более утонченными, но не менее жестокими
формами угнетения и насилия. Зрелища разительных социальных контрастов,
кровопролитных, братоубийственных войн, потрясающих планету и похожих на
"коллективно задуманное самоубийство", с их бессмысленной жестокостью,
неисчислимыми жертвами, слепой разрушительной силой, производят на Риэля,
представителя совершенного гармонического мира, гнетущее впечатление,
отравляют его психику, вызывают тяжелое нервное расстройство. Но весь ужас
человеческого горя и несчастий на земле, вся глубина человеческого
падения, осознанные и прочувствованные Гелием с точки зрения самого
высокого человеческого идеала, не подорвали в нем веры в этот идеал,
представший перед ним, как и перед "смешным человеком", в такой внутренней
завершенности и гармоничности, в такой "восполненной ценности". Последняя
"земная" картина, на которой останавливается взгляд Гелия-Риэля во сне -
"беспредельное поле злаков", "золотые волны, обещавшие новую жизнь" -
служит залогом грядущего возрождения и обновления мира, его постепенного
очищения, освобождения от всего косного и враждебного, от всего
"невечного" на пути к вечным человеческим идеалам.
Определенное сюжетно-тематическое родство, которое обнаруживается в
утопиях Достоевского и Итина, при всем несходстве творческих манер
писателей и несопоставимости масштабов творчества вообще, является,
очевидно, не результатом сознательного подражания, ко также и не случайным
совпадением. Оно вызвано общностью поставленных в этих произведениях задач
и до какой-то степени - путей их разрешения. Однако есть у революционера
...Закладка в соц.сетях
